Помоги проекту - поделись книгой:
Истории, в которых речь идет о природе, будь то лес, море, пещера или болото, показывают человека в среде, изначально чуждой ему, из которой он полностью извлечен и где ничего для него не приспособлено. Столкновение здесь происходит не просто с монстрами и нерешенными проблемами, а с равнодушными большими силами. Человек может себя с ними ассоциировать, однако взаимопроникновение в рамках рассматриваемого дискурса невозможно.
Именно здесь любопытнее всего было бы посмотреть, как осуществляется переход между этими уровнями восприятия, между уровнями присутствия человеческого. Идеальная тема для этих целей – дорога. В этом разделе я расскажу о том, как крипипасты описывают перемещения, что представляет собой специфическое пространство дороги и каково отношение в страшном интернет-фольклоре к разному транспорту.
Путешествие, уязвимость и границы. Какие опасности поджидают путника
Профессиональные путешественники часто воспринимают свою деятельность как расколдовывание мира. Самым емким образом это выразил путешественник Сергей Николаев в своем твиттере:
Путешествия – это расширение границ обыденного. Снятие таинственности и догадок с локаций. Усмирение фантазии о местах.
(@kefiijrw – https://twitter.com/kefiijrw/status/1167455127562858497)
Оказаться в новом месте – значит дать ему определенность, сделать его частью своего мира, то есть отвоевать его у потустороннего.
Однако это то, что касается места назначения, а как быть с самим путем? Истории о путешествиях часто описывают ситуацию, когда потустороннее отчаянно борется за свою территорию, делая дорогу максимально изнуряющим испытанием.
Нахождение между двумя пунктами является классическим переходным, маргинальным состоянием. Человек в этот момент особенно уязвим, а его статус не определен. Тогда есть шанс, что на него начнут влиять сильные концепты, с которыми он сталкивается по пути.
Это было со мной в августе 1992 года, когда мне исполнилось 16 лет. Мы поехали с матерью в дом отдыха под городом Клином. В тот год были сильные лесные пожары, с утра сильно пахло гарью, место было пустынное и скучное – в основном пенсионеры и маленькие дети. Единственное мое спасение – там можно было взять напрокат велосипед. Так что я уезжал сразу после завтрака и до ужина (а то и позже) болтался на велосипеде по окрестностям. Полупустые дачные поселки, картофельные поля каких-то московских НИИ, редколесье, пустые, со стертыми белыми метками, шоссе и гравийные проселки… За час поездки хорошо еще, если встретятся человека три. Было жарко, с утра стоял тревожный горький запах гари.
В то время я ничем мистическим не интересовался, алкоголь не пил. Обычно я ехал куда глаза глядят, не выбирая маршрутов.
Однажды я катался днем и вырулил с деревенского проселка на обычное асфальтированное шоссе. Кручу педали. Полдень жаркий, тени короткие, марево над дорогой дрожит, кузнечики «секут» в пожелтевшей траве на обочинах. Ни машин, ни прохожих.
Оглядываюсь и соображаю, что по обеим сторонам дороги – кладбище. Причем большое – ну не до горизонта, но внушительное. Ни деревца. Оградки, надгробия, веночки. Выглядит современным – крестов и старых камней не заметил. Все надгробия типовые: прямоугольные черные и темно-серые зернистые плиты, на них напылением нанесены фотографии. Я сбавил скорость, пригляделся. Несмотря на жару, стало зябко. Потому что на всех надгробиях фотографии практически одинаковые – свадебные. Белое пятно – невеста, черное – жених. Лица вроде разные, но все фотографии свадебные. Видно было четко, кладбище вплотную «обступало» шоссе с двух сторон. Среди могил ни одного посетителя. Только марево это дрожит и звенят кузнечики, да еще слышно, как я сам дышу.
Не могу сказать, что сильно испугался, но ощутил тревогу и тоску, поехал быстрее по шоссе. Ощущение было, как во сне. Вроде налегаешь на педали из последних сил, дорога ровная, ни ухаба, ни взгорка, а ехать тяжело и медленно, будто поднимаешься в гору или колеса вязнут в мазуте. И кладбище все не кончается, как будто одна и та же картинка бесконечно проматывается: голубые оградки и черные надгробия с улыбающимися людьми. Все изображения парные.
Я взмок весь. Мне казалось, что еду уже минут двадцать-тридцать. Было неприятное ощущение, что это место вообще не отпустит меня, так и буду на этом шоссе торчать до скончания века. И чем дальше, тем больше спать хотелось, хотя встал всего-то часа четыре назад, да и сонливостью я не отличаюсь. Очень тянуло остановиться, съехать к обочине и лечь подремать.
Потом на трещине велосипед подпрыгнул, и кладбище резко сменилось пустырем. Как резинку отпустили – сразу ехать легче, как по маслу. Я еще долго по этому шоссе гнал, не оборачиваясь. Наконец остановился, глянул на часы – стоят. Причем как раз на двенадцати дня, хотя часы надежные, еще отцовские («офицерские»), и заводил я их недавно.
Доехал до ближайшего населенного пункта. Там был магазинчик, я зашел туда хлеба и воды купить и спросил у продавщицы про кладбище. Она сказала, что никакого крупного кладбища, кроме маленького сельского в восьми километрах отсюда по другой дороге, нет. И вообще, в той стороне, откуда я приехал, только какие-то «кормовые поля». И все. Страха опять-таки не было, какое-то равнодушие навалилось и тоска.
Вернулся в дом отдыха другой дорогой. Матери не сказал ничего, но на следующий день решил туда опять съездить. Думал, увижу кладбище хоть издали, удостоверюсь, что это правда, – и сразу назад.
Топографическая память у меня хорошая, но этого места я не нашел больше. Магазин тот был, сараи заброшенные были, а большого, как аэродром, кладбища не было. Хотя я в том квадрате потом дня три крутился.
С тех пор прошло много лет, но иногда ту поездку я вижу во сне, очень явственно, в подробностях, будто фильм, закольцованный, крутят. Так до сих пор и не знаю, что это было. Но точно не привиделось.
Поразительным образом влияют не только знакомые символы, но и те, о которых путник не догадывается. Они являются частью обычаев той территории, по которой пролегает путь, но прикоснуться к ним у странника шансов не будет, поскольку он в этих местах проходом, то есть маргинален и чужд. В этих историях становится особенно понятна уязвимость такого путешественника: на него распространяются все местные обычаи, однако его собственная культура, которая может отличаться, в расчет не берется.
Представьте, что вы путник, ищущий дом зимой, чтобы переночевать. В России всегда это было проще – знаменитое русское гостеприимство. Добродушные деревенские люди не чураются случайно забредших путников. Итак, вы заходите в обычный дом, одиноко стоящий в лесу. Вы очень устали и буквально валитесь с ног. Вы уже посетили сотни домов, где вам был оказан лучший прием, да и простота в отношениях с незнакомцами всегда сопутствует путнику. Зайдя в этот дом и заметив что-то похожее на кровать, вы валитесь на нее, засыпая сладким сном. Проснувшись посреди ночи, вы осознаете, что с вами, на деревянной кровати кто-то лежит. Хозяин дома или кто еще не имеет значения. Если он спит рядом с вами значит, он не желает вам зла. Проснувшись рано утром, вы замечаете, что в доме нет окон. Слабый свет, пробивающийся через щели в стенах, помогает вам ориентироваться в пространстве. Вы замечаете, что весь дом уставлен кроватями и койками. Вы даже видите, что кто-то спит на полу. Вы еще не можете ясно смыслить. Вы ждете, пока хозяева проснутся, чтобы подкрепиться и дальше отправиться в путь, но они все спят и спят. В доме ни звука. Даже не слышно ни вдохов, ни выдохов. Вы решаетесь разбудить кого-нибудь из спящих в доме. В темноте вы подходите к человеку и начинаете легко трясти его, потом сильнее, сильнее. Он не двигается. Вы наклоняете голову к его груди, чтобы послушать стук сердца, но оно молчит. Вы понимаете, что он мертв. Ничего особенного: обычная смерть во сне. Вы подходите к тому, кто спал с вами на одной кровати, начинаете его будить, но все тщетно. Вы открываете дверь, чтобы впустить хоть какой-то свет в комнату, и вам открывается вся картина: ряды тел, трупов. Тела на кроватях, под ними. Все они укрыты белыми одеялами, белыми простынями, на их лицах коровья безмятежность. От мысли, что вы только что провели ночь среди трупов, вас тянет блевать. Вы бежите как можно дальше от этого места.
Они называют это божетки, или божеты. В любом случае бабушка называет их так. Зимой, когда в селах погибают люди, а в старые времена они дохли как мухи, тела не закапывают в землю. Земля слишком твердая для этого. Тела кидают в сани, кутают в белые простыни или что угодно, лишь бы белое, и везут туда. Помните картину Перова «Проводы покойника»? Как вы думаете, куда везут тело бывшего кормильца семьи? Правильно.
Под божетки раньше использовали любой дом. Иногда строили новый, но тогда особенных усилий не прикладывали. Это были простые сооружения без окон, с одной дверью. Главное, чтобы трупы сохранились в холоде до весны, когда родственники смогли бы спокойно забрать тело и закопать там, где им угодно. Можно сказать, что это было прототипом морга. Только без персонала, обслуживающего его. Если сейчас трупы в морге хранятся в специальных морозильных камерах, то раньше была природная морозильная камера – зима.
Конечно, зимы бывали разными. Настолько разными, что в некоторые из них гибли целые деревни. Сначала трупов свозили в эти самые божетки, а весной, когда после ужасных холодов и крайне холодной зимы забирать эти тела было некому, такие божетки просто забывались. Представьте, сколько таких «мини-моргов» разбросано по лесам.
Бабушка знает много историй, рассказанных еще ее бабушке, как кто-то из путников натыкался на такие дома. Это не очень забавно, но такое «труположство» не было редкостью. Бабушка говорит, что, зайдя в такие дома, от увиденного и испуга люди нередко сами падали замертво, пополняя копилку подобных затерянных «мини-моргов».
Зачастую путешествия описываются таким образом, что их просто спутать с событиями из снов. Гоголь в «Мертвых душах» описывал путешествие в бричке как постоянную дремоту. Роднит эти понятия то обстоятельство, что, как и во сне, во время путешествия может произойти почти все что угодно, и после этого не останется никаких доказательств, кроме слов того, с кем это случилось. Это идеальное описание крипипасты (и возможно поэтому мы так часто читаем их перед сном).
Электричка, кошмар и связанность мира. Почему транспорт – это универсальная метафора
В предыдущей части я дал несколько рассуждений о пути как таковом. Однако там рассказывается об историях, главным мотивом которых является странствие, путешествие ради пути. Сейчас такой способ передвижения можно встретить довольно редко. В основном все наши перемещения институционализированы в виде транспорта. С определенной точки зрения, транспорт – это сборище путешественников. Но зачастую люди, которые куда-то едут в поезде или в автобусе, не думают о своем перемещении как о путешествии.
Однажды зимой я ехал в электричке во Владимирской области. В вагоне было много народу, все они ехали в основном в Подмосковье.
Когда поезд остановился на очередной станции, в электричку вошел контролер. Тогда почти все, кто был в моем вагоне, вышли на платформу, чтобы избежать встречи с ним. Интересно, что они оставили на сиденьях свои шапки. Оказалось, это было нужно для того, чтобы не потерять место. Когда контролер ушел, все вернулись на свои места, к своим шапкам. Вся эта операция была проведена с очень обыденными скучными лицами, как будто (а скорее всего это так и есть) этот перформанс – ежедневный обязательный обряд. Опытному исследователю повадки людей в общественном транспорте расскажут больше, чем иное интервью. Один из моих соцфаковских преподавателей говорил, что, если мы хотим хоть немного приблизиться к пониманию того, что такое социальная структура, мы должны проехаться с любого вокзала на последней электричке из Москвы.
Электрички действительно занимают особое положение в российской культуре. Специфика этого транспорта в том, что он воплощает очень важный символ – массовое и доступное перемещение.
Особенности российского пространства описаны во множестве трудов, аналитических материалов и в художественной литературе. Я возьму на себя смелость их обобщить. У нас есть огромная страна, которая состоит из очень плохо связанных между собой городов. Централизованность страны проявляется в том, что добраться на поезде или самолете из одного города в другой зачастую можно только через Москву (хотя друг от друга они находятся в 300 километрах, а от столицы в 1000). И это бескрайнее пространство не понятно кем заселено и давит своим присутствием. Для многих электричка – единственный способ увидеть это пространство. Она – связующее звено, которое объединяет страну, соединяет население и пространство. Причем не только метафорически. До последнего времени ходили слухи о настолько большой доступности и распространенности электричек, что якобы можно было доехать от западных границ чуть ли не до Владивостока только на электричках – пересаживаясь с одной на другую. Электричка – место, куда люди садятся чтобы пересечь значительное и загадочное пространство. Для того чтобы преодолеть его как-то иначе – необходимо обладать некоторым статусом: билет на самолет или поезд дорог, а личный автомобиль был роскошью. Это, кстати, отражено в литературе – все быстрые перемещения совершаются не без помощи темных сил: от путешествия верхом на черте в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» до перемещения Воландом из Москвы в Ялту несчастного Лиходеева.
Помимо массовости, электрички – это еще и пространство свободы. Не только в смысле перемещения, но и в самовыражении. В них позволено то, что запрещено во многих других местах, – это проявляется не только в странной и характерной коммерческой деятельности и песнях под гитару или баян, но и в большей вероятности быть втянутым в неприятную историю. У Вени Ерофеева украли вещи случайные попутчики и собутыльники. И это он еще легко отделался!
Я задержался в Туле, но опоздать я не хотел, поэтому вместо привычной маршрутки до юга Москвы я выбрал электричку. Был ноябрьский вечер, причем будничный. И народу в вагоне, на удивление, было мало. Я сел в восьмой вагон, на одну из свободных скамеек, ближе к окну. Лицом в сторону движения. До Москвы из Тулы ехать примерно три с половиной часа, мне до этого приходилось кататься на такой электричке. Я уже не маленький мальчик, поэтому насчет длинного пути не расстраивался – воткнул наушники и, закутавшись в куртку, начал дремать. Мерный стук колес, теплый свет. Вечереющая Россия за окном и мягкие мелодии медленно убаюкивали меня. Альбом, который я включил и слушал, состоял из десяти песен, в среднем по четыре минуты. Когда я почувствовал «это», шла восьмая песня. В полудреме я узнал песню и приоткрыл глаза. Свет из тускловато-желтого стал белым, как у ламп дневного света. Я не придал этому значения и лишь поежился от холодка, который забирался за шиворот. Я, как и прежде, сидел один на своей лавке, попутчиков было немного, и обратил внимание, что не все из них были со мной с отправления. Часть «туляков», которые сели со мной, куда-то ушла. Новые попутчики, казалось, не придавали необычной пустоте вагона никакого значения. Я поковырялся в плеере и поставил в список воспроизведения следующий альбом. Он в целом длится минут пятьдесят. Вновь укутавшись и расслабившись, я попытался задремать. Дальше, периодически просыпаясь, я замечал, как из вагона в тамбур уходят испуганные «туляки». Несколько раз меня будил шум хлопающих дверей, и я замечал обеспокоенные лица моих «оригинальных» попутчиков, убегающих в соседний вагон. Но музыка играла, куртка грела, и я вновь впадал в сладкую дрему. Пока на окончании последней песни второго альбома, через полтора часа после посадки в электричку, я проснулся. Причем, как ни банально, резко. Дремота и зыбкость восприятия исчезли в секунду. Я поежился, продираемый сильным холодом. За окном темно. Свет, не греющий, а такой же холодный, как и сквозняк в вагоне, освещал вагон хорошо. И только теперь, по-цыплячьи вытянув шею, я осмотрелся вокруг.
Первое, что я заметил: в вагоне ни одного «оригинального» попутчика, что сели со мной в Туле. Лишь пришлые. Я легко их отличил, потому что туляки были одеты как подобает жителям крупного самодостаточного областного центра. Окружающие попутчики сели явно на промежуточных остановках. И мужчины, и женщины были одеты в темных цветов одежды, без каких-либо лейблов или опознавательных знаков абсолютно. Второе: все они улыбались. Неестественно, не как обычные люди. Улыбка была странной, необычной. Не после хорошей шутки, не после теплого воспоминания где-то в уме. Нет. Даже не хитрая ухмылка. Создавалось впечатление, будто весь вагон (я насчитал 11 человек) решил улыбаться без всякой причины. Просто корчит улыбающееся лицо. Я поежился. Странно. Очень странно. Я выключил плеер и несколько минут вглядывался в окно. Глухой лес, хотя периодически на такой оживленной линии должны встречаться селения. Я вглядывался на протяжении десяти минут – ничего, глухой лес. А когда была последняя остановка? Я не могу вспомнить, когда мы останавливались в последний раз. И уж тем более, когда вошли все те люди, с которыми я сидел в этом вагоне? Белый свет неприятно резал глаза, я вытер выступившие слезы. Обернулся и понял, что сижу не один: напротив меня, на краю противоположной скамьи, сидел парень и улыбался. Все бы ничего, но смотрел он прямо на меня, прямо мне в глаза. Мне, как скептику, сперва показалось, что это очередной сельский бык, которому захотелось попугать городского. Я громко хмыкнул и, расправившись на скамье, вылупился на него в ответ. Но это не сработало, и очень скоро от страха ежился я. Парень не среагировал на меня. Он так же, не мигая, улыбался и смотрел. Я хмыкал, грозно морщил брови, подмигивал, но это не работало. Вообще. Он смотрел и улыбался. Я спросил: «Что надо?» Парень смотрел на меня. Я поднял голову и заметил, что все, кто был в вагоне, стягивались к нам. Ко мне. Толпа попутчиков в темном собиралась ближе. Причем их перемещения я не видел. Отвлекаясь на смотрящего в упор парня, я не успевал заметить движения. Вот женщина в очках через три ряда позади меня. А вот через два ряда. А теперь через один. Я испугался, вновь смахнул набежавшие из-за яркого света слезы. Стряхнув влагу с глаз, я огляделся и вскрикнул. Вокруг нас сидели все темные пассажиры. А парень… Парень улыбался сильнее. Я видел его зубы, и мне они не понравились. Я дрожал. Это были острые клыки, причем все зубы были клыками. Они составляли идеальный прикус – один клык на один. Вокруг сидели остальные, я почему-то подумал, что они вместе. Что они заодно. Вдруг в дверь впереди, громко свистя в свисток, вошел контролер. Попутчики резко обернулись и, как мне показалось, сузили глаза. Контролер крикнул: «Сюда, парень! Ты, в красной куртке, да, вставай уже и беги сюда!» Я, не раздумывая, побежал к нему. Он стоял в тамбуре, придерживая дверь. Свет слепил глаза. Но я почти наощупь добежал до тамбура, оббежав его, я ужаснулся. Вся компания стояла позади скользящих дверей. А парень уже не улыбался. Он зло шевелил челюстью, будто грызя самого себя за зубы. Компания позади него, казалось, жутко злилась, их брови искривились, а губы сжались в ненавистном оскале. Контролер снова дернул меня и втащил в переход между вагонами. Там мне внезапно поплохело: голова закружилась, а на виски начало давить.
«Все в порядке, успокойся. На вот, воды выпей», – поднимая меня с пола, сказал мой спаситель. Я осмотрелся – я уже был в другом вагоне. Рядом стояли несколько курильщиков и удивленно смотрели на меня, поднимающегося с пола. Контролер вручил мне бутылку воды и велел идти за ним. Я, радуясь спасению не понятно от чего, шел по вагонам следом за ним. Обычные люди, кое-где толкучка. Блики деревень и крупных городов за окнами. Теплый желтый свет. Дойдя до головы поезда, мы прошли в небольшую комнату, в которой он мне попытался все разъяснить:
«Ты сам-то как? А то бывает, те, кого успеваем вытащить, того, умом трогаются. Я на этой линии уже пять лет, и раз в полгода кого-то затягивает, чаще всего тех, кто засыпает и не обращает внимание на вагон. Обычно-то люди сами понимают, что дело другой оборот принимает. Не знаю я, парень. Просто так бывает. Я, когда пришел сюда, тоже думал, что надо мной подшучивают, а потом сам наткнулся: иду по поезду и вдруг вагон какой-то не такой. Тогда меня самого чуть не затянуло. А черт его знает… Потом вроде получалось спасти таких забытых. Умные-то сами в другой вагон уходят, как увидят этих попутчиков. Да, не видно, когда они появляются, и вагон этот – странная история с ним. Вроде есть, а вроде и нет. Как из ниоткуда. Лишний, восьмой. А потом пропадает с такими, как ты, внутри. В прошлом году не успел. Сидел молодой парень, как ты, за ноутбуком. Работал, что ли? Не заметил, как окружили. Ты-то еще цел оказался. А он на одной скамье с этим, который зубы скалит. Прямо в толпе. Я и крикнуть не успел, как все исчезло вместе с парнем и этими людьми. И вагон обычный без этого света, пассажиры, селения за окнами, а не лес. Спрашивай не спрашивай – не знаю, что это. Ты главное, парень, шум не поднимай – нам и без шума хлопот хватает. Сейчас они чаще появляются».
Примерно так звучал монолог контролера. Я выслушал, но больше ответов не получил, да и сам он не много знал. Выходит, что где-то на путях в поезд вклинивается лишний вагон с попутчиками, причем появляются они не сразу. А медленно, словно из ниоткуда. Постепенно большая часть людей со страхом сбегает в соседние, пока в вагоне не остаются попутчики и жертва, а затем щелк, и нет вагона. Вместе с жертвой. Я был напуган, но прошло время, позже я начал искать ответ на этот вопрос. В свободные дни я регулярно в одно и то же время начал ездить на электричке по этому пути, туда и обратно. А позже, когда зародились первые подозрения, в любое время. На всех рейсах.
А теперь читай внимательно: никогда не спи в электричках. Никогда не отвлекайся ни на что. И если свет стал бледно-белым, если за окнами густой лес, – беги из вагона. Уходи, если рядом с тобой сел улыбающийся незнакомец. Уходи туда, где люди. Они делают так каждый раз. Каждый раз. Контролер ошибается. Такое случается каждый рейс. Иногда они остаются ни с чем, но они выходят на охоту всегда. Всегда. Когда-нибудь ты почувствуешь неладное, взглянув на сидящую рядом с тобой странно улыбающуюся женщину. Прошу тебя, убегая из вагона, захвати с собой тех, кто не замечает, спаси их.
Я встречаюсь с ними почти всегда. Иногда я вывожу кого-нибудь, иногда мне приходится силой вытаскивать тех, кто не видит происходящего, иногда я не успеваю. Но я устал: я пробовал предпринять что-то, но ничего не работает. Если стрелять в них – все мигает, а вагон становится обычным. Очень сложно объяснить, почему ты стоишь в тамбуре с дымящимся пистолетом в руке. Молитвы не работают, святая вода тоже. Я устал кататься туда-сюда, стараясь понять, что это. Пропавших людей просто не находят нигде. Я пробовал фотографировать вагон, но на фото он обычный. Я пробовал заговорить с ними, но они лишь улыбаются. Я пробовал ждать, следить за ними, но сладкая дремота, несмотря на литры выпитого кофе, чуть не убила меня. Я снова оказался в ситуации, подобной первой. Но в этот раз я сам успел сбежать, прежде чем они появились поближе. Я не могу продолжать: у меня есть работа, должна быть личная жизнь, а я трачу свободное время, катаясь из Тулы в Москву и обратно. Я перерыл всю историю и вагонов, и линии, и мест, и пассажиров – ничего! Пусто. Ни намека. Я просто не знаю, что это, кто они. И я сдаюсь. Я пишу это, чтобы ты, конкретно ты, смог что-то сделать. Я устал. Не знаю, происходит ли это на других линиях. Но самое страшное, что недавно их стало больше – у одной из попутчиц я увидел на руках годовалого ребенка. Он еще только учится улыбаться.
Другие виды транспорта имеют в страшных историях совсем другой модус повествования.
Поезд – это более спокойный, а потому более отстраненный способ перемещения. Путешествие на нем предполагает гораздо меньше соприкосновений с внешним пространством, что делает эту поездку как бы вневременной и внепространственной. Это блестяще показано в рассказе Виктора Пелевина «Желтая стрела». Из-за определенной замкнутости мира вагона поезда легко испугаться отсутствия контроля.
Это связано с понятием «агентность». Чтобы объяснить, что это, придется прибегнуть к примерам: когда человек сам определяет свои действия и сам за них отвечает – у него высокая агентность; в ситуациях, когда он обращается за помощью или находится в ситуациях, которые он не сам контролирует, – агентность падает. Поэтому, например, ехать в машине менее страшно, чем в самолете, даже несмотря на несопоставимость количества ДТП и авиакатастроф: в машине ты как будто контролируешь ситуацию, твоя агентность высока, в то время как в самолете агентность полностью делегирована пилоту. Поезд, который движется как будто сам по себе, тоже является ситуацией потери агентности.
Об этом желании получить обратно контроль над своими действиями (а также о бесполезности и опасности этого желания) повествует рассказ Дмитрия Быкова «Можарово», который часто распространяется как большая крипипаста.
Примерно о том же повествует рассказ «Снежная ночь», который также демонстрирует потустороннее пространство, в котором едет поезд.
Путешествия на автобусах ассоциируются с гораздо более индивидуальными переживаниями. На них легко попасть и легко сойти, и при этом почти не нужно взаимодействовать с другими людьми. Именно через автобус попал в мир вечного пионерского лагеря главный герой игры «Бесконечное лето». Этот вид транспорта оказывается настолько более приземленным, что его водители иногда получают в страшных историях свой голос:
Я водила в Мосгортрансе, работал на маршруте, который проходит через Главную аллею Измайловского парка (после того случая перевелся в другую колонну, теперь там не езжу). Если есть аноны из ВАО, может, представляют, что это за место. Кто не знает, Измайловский парк – это здоровый лес, там есть цивильные части, но Главная аллея проходит и через глухомань. Там и днем-то мало кто садится или выходит. Дело было ночью – последний рейс, время около двенадцати. Начало декабря, но шли дожди, в общем, поздняя осень, помните, наверное. На «Партизанской» никто не сел, я пустой поехал, въехал в лес, втопил. Это была ночь на воскресенье – машин вообще не было. Я даже не предполагал, что кто-то может быть на этой остановке в это время; заметил человека, резко затормозил, но все равно остановился далеко, подал назад, открыл дверь. Пассажир (мужик, лет 45–50 на вид) зашел, через АСКП не прошел, встал на передней площадке. Я подумал, что он хочет купить билет, обернулся, а он стоял, как статуя – никакой мимики, никакого движения, тупо смотрел вперед на дорогу. Я сперва подумал, что он бухой, окрикнул его, но никакой реакции. Тут я вгляделся в него повнимательнее, и меня прошиб мороз. Не выглядел он как наркоман или алкаш. Я был несколько раз на похоронах, и этот человек выглядел именно как покойник, которому несколько дней: такие же заостренные черты, такой же цвет кожи, а его глаза, я не смогу их описать, не то что пустые, а как будто сделаны из пластика. И вот сижу я за рулем посреди леса, никого кругом, хотя я в Москве, в кармане сотовый, пару километров вперед, и вечно оживленное шоссе Энтузиастов, полицейские патрули с автоматами, под землей едут поздние поезда метро, гуляют подвыпившие компашки, – уж опасаться чего-то сверхъестественного в нашем мегаполисе, казалось бы, смешно. Но мне было не смешно, руки вспотели, а тело, наоборот, стал бить озноб. Сзади стоит он, и я чувствую, что он не человек. А вокруг этот чертов лес. Может, вы испытывали чувство, когда ужас переходит в отчаяние. Например, когда ты лежишь в постели, тебе кажется, что что-то есть в темноте, но ты уже не можешь притворяться, что ты в безопасности, если укрылся с головой одеялом. Ты вскакиваешь и включаешь свет. Так и я в таком же состоянии, не закрыв дверь, поехал вперед. Чувство страха даже прошло, я ощущал какую-то обреченность, и мне казалось, что за рулем не я, а какая-то кукла. Наверно, минуты через две вдали показались огни города, хотя для меня никогда время не тянулось так долго. Пассажир хлопнул ладонью по стеклу между салоном и кабиной. Я покорно остановился и закрыл глаза, я смирился, что оно меня сейчас убьет. Так просидел несколько секунд, как дурак, потом открыл глаза – в автобусе никого не было, я быстро поехал в город.
Метафорика путешествия часто связана с загробным миром. Это и понятно: человек будто умирает в месте отправления и воскресает в пункте назначения. Это остроумно обыграно в сериале «Звездный путь» (
Связь дороги со смертью наделяет это пространство особым статусом. Причем такое вполне работает и в городских пространствах.
У Булата Окуджавы есть песня «Синий троллейбус». Красивая и добрая песня с хорошим смыслом. Но! Очень немногие знают, что эта песня имеет «второе дно». Ибо в ее основу легла известная история, или, точнее, легенда 60–70-х годов.
В те годы по Москве ходили слухи о синем троллейбусе (или автобусе). Этот троллейбус колесит по Москве каждый вечер, но встречают его лишь те, кто находится на грани суицида. В поздний час синий троллейбус подходит к остановке и открывает перед тобой двери. Почему-то никто не входит вслед за тобой. В пустом салоне только двое – ты и кондуктор. Это немного нелепый, пожилой и дешево одетый дядечка с добрым лицом. Он подходит к тебе и вежливо спрашивает, готов ли ты заплатить за проезд. Но когда ты шаришь по карманам и пытаешься сунуть ему мелочь, он вдруг берет тебя за руку и заглядывает тебе в глаза. И ты видишь в них то, что непостижимо и неосознаваемо для человека: небытие, бесконечность, пустоту. Ты видишь самую суть смерти, и пока твой разум цепенеет от невыразимого ужаса, ты вдруг слышишь, как он повторяет свой вопрос: «ЧЕМ ты готов заплатить за проезд ОБРАТНО?»
Если ты не можешь ответить на этот вопрос, а просто, воя от ужаса, обливаясь соплями и слезами, кидаешься ему в ноги, моля о бытии, о существовании, о жизни, – он сперва брезгливо отстраняется и очень внимательно разглядывает тебя. Долго разглядывает. Потом, как будто что-то решив, он поднимает тебя с грязного пола, несколько раз наотмашь бьет по щекам и, дождавшись, пока троллейбус притормозит, молча вышвыривает тебя в открывшиеся двери.
Возможно, ты как-то иначе ответишь или отреагируешь на его вопрос. Что последует за этим – неизвестно. Окоченевшие трупы, которые утром находили (и находят до сих пор) на остановках московского общественного транспорта, ничего об этом не говорят.
Для многих мыслителей является как будто хорошим тоном использование сравнения общества с транспортом. В 1889 году Макс Вебер писал: «Впечатление, будто мчишься в высокоскоростном поезде, но сомневаешься, правильно ли будет переведена следующая стрелка». А в 2011 году Зигмунт Бауман на лекции в Москве на просьбу привести метафору «современного общества» сказал: «Представьте, что вы летите в самолете и в какой-то момент обнаруживаете, что все сообщения от экипажа повторяются. Вы вскрываете кабину пилотов, но там никого нет, только диктофон, привязанный к микрофону. И аэропорт, куда вы должны прилететь, еще не построен, а распоряжение о том, что нужно начать строительство, потерялось в дороге».
Забавно, что крипипаст про самолеты почти нет. Возможно, это связано с тем, что для большинства людей самолет не является чем-то обыденным.
Недоверие к транспорту, страх перед ним появились еще во времена первых железных дорог. Тогда это казалось апокалиптическим явлением, явно несущим опасность, но непонятно какую. Железная дорога описывалась как «уничтожение времени и пространства». Завороженность людей транспортными катастрофами происходит из того же источника. Поскольку в обществе мы все ощущаем себя внутри некоего движущегося механизма (Марксов «локомотив истории»), то и страхи наши тоже могут быть облечены в образы транспорта.
Как исследовать страшное?
Страх, в той или иной степени, является составной частью ткани повседневных общественных отношений. Поэтому любая социология должна искать способы осмысления страха и изучения его причин и последствий. Мы видим огромное количество подтверждений существования паник и опасений – от глобальных угроз (климат, терроризм) до тех, которые существуют буквально вокруг письменного стола или кровати (пожар, нападение). Но это рациональные опасения, которые основаны на опыте. Нас интересуют иррациональные страхи, основанные на ощущении жуткого. Однако подчас их невозможно разделить. Лучше всего это заметно на опасениях, связанных с детьми. Является ли страх перед педофилами, похитителями и злоумышленниками более рациональным, чем перед ведьмами и троллями? В целом мы не имеем адекватного понимания генезиса этих опасений, их характера и последствий.
Чтобы понять, что здесь имеется в виду, приведем самый простой пример страшного – лес.
Представьте, что вы идете по темной чаще. Вас окружают большие деревья, а также невысокие растения, вы медленно продвигаетесь вглубь, за густыми зарослями вы не различаете, что происходит вокруг, а слышите только щебет птиц, звуки ветра и собственных шагов. Вдруг вы видите, что из-за деревьев, прямо в нескольких десятках метров перед вами, выходит медведь.
Человек, оказавшийся в такой ситуации, испытает мощную адреналиновую реакцию. Дальнейшие действия будут развиваться из сценария «бей-беги», или же страх приведет к ступору. Успешно (то есть если человек выживет – кажется, это возможно, только если медведь уйдет) вышедший из такого происшествия будет описывать свои впечатления как «ужас» или «сильнейший страх».
По-другому будут происходить процессы у охотника, который специально вышел в лес, чтобы встретиться с медведем, – он должным образом экипирован и имеет необходимое оружие. Он хочет встретиться со зверем и, увидев его, может испытать страх, однако вместе с ним придет азарт и предвкушение победы.
А теперь представьте, что вы пришли в лес не одни. Вас сопровождают опытные провожатые. Тогда при появлении медведя включатся совсем другие механизмы, уже социальные, а не физиологические. Группа имеет свою иерархию, разделение труда и культуру – целый социальный мир, который она принесла вместе с собой в лес. Вид медведя вызовет не только страх, но и оживление, особенно если именно за этим вы и пришли, ваше доверие к провожатым высоко и вы уверены, что они знают, что делать, чтобы зверь не подошел слишком близко.
Такое доверие преодолевает реакцию страха, если строится в рамках заранее установленных социальных и экономических отношений (которые в свою очередь должны быть встроены в более широкий социокультурный контекст).
В социологии довольно неплохо изучены в качестве общественных явлений риск и доверие (Бек, Гидденс, Луман и другие), при этом страх оставался как бы за пределами известных теоретических рамок.
Мы видим, что страх вплетен в большой клубок физиологических, психологических, социальных реакций и отношений. Он в целом зависит от среды, а не от того, чего мы боимся или испугались. Это кратко описал австралийский социолог Джек Барбалет: «Объект страха воспринимается не как источник угрозы, которого следует избегать. Объектом страха скорее является ожидание негативного исхода»[26].
Реальная или надуманная опасность того, что может произойти в будущем, является основной составляющей страха в настоящем. Важно, что и сама эта боязнь может стать опасностью в будущем, например, альпинист очень зависит от собственного доверия себе и своим навыкам, а исход некоторых происшествий на дороге зависит от уверенности водителей. Это в том числе одно из воплощений социологической «теоремы Томаса»: если человек определяет ситуацию как реальную, то она станет реальной по своим последствиям.
Следовательно, страх в любом его виде – это восприятие конкретного события.
Для начала определим, какое место страх занимает в общественных отношениях.
Мы рассматриваем его как эмоцию, проявление чувственной жизни человека. Взгляд исследователя должен обязательно учитывать социально-культурные аспекты и обстоятельства, через которые производятся и передаются эмоции субъектов.
Существует определенная дискуссия о том, чем являются эмоции. С одной стороны – они социальны и регулируют отношения в группе, с другой – эмоции имеют яркие физиологические проявления и «управляются» изнутри организма. Мы имеем в виду эти дискуссии, когда описываем социальные аспекты эмоций и их последствия для общественной жизни, но не рассказываем о возможных причинах их возникновения.
Контроль над чувствами – это один из эффектов общественного поведения. Любая культура направлена на поощрение одних и на запрещение других форм эмоционального самовыражения. Для любого социального института (семья, наука, армия) существуют свои допустимые и недопустимые «эмоциональные диапазоны».
Страх, таким образом, существует в определенном «эмоциональном климате». Социология страха не может быть просто связана с функционированием этой эмоции. Она должна изучать культурную матрицу, в рамках которой реализуется это чувство, и следить за связанными с ней формами деятельности.
Страх должен также рассматриваться на уровне общества, где он может даже стать основой различных видов социальной организации. Как известно, целые государственные режимы могут быть основаны на боязни.
В социологической литературе можно выделить только две серьезные попытки исследовать страх на должном уровне обобщения. Обе они сделаны на американском материале. Барри Гласснер в книге «Культура страха» задается вопросом: «Почему в воздухе так много страхов – и так много из них необоснованны?»[27] Ученый объясняет различные опасения через психологические понятия «перенос» и «проекция». С точки зрения Гласнера, мы находим своего рода козлов отпущения, чтобы перенести на них вину за негативные явления в обществе. Например, в ответ на переживания по поводу того, что уход и воспитание детей все больше осуществляется за счет чужих людей (няни, система дошкольного и школьного образования), появляется боязнь педофилии, детской порнографии. «Наш страх растет соразмерно нашей непризнанной вине».
Работа Фрэнка Фуреди тоже называется «Культура страха»[28]. Автор также приводит много свидетельств о современных тревогах, но более подробно останавливается на объяснениях того, почему сложилась такая ситуация с пугающим. Как и многие другие социологи, он выражает обеспокоенность тем, как широко применяется дискурс безопасности в поздних современных обществах: оценка всего с точки зрения безопасности является определяющей характеристикой современного общества.
По мнению тех авторов, с которыми соглашается Фуреди, это не может пониматься просто как рациональное реагирование на растущие опасности или как автоматическое следствие расширения технических возможностей. Такой феномен скорее отражает «моральный климат». Фуреди пишет: «Нахождение в ситуации риска – это общее настроение, которое распространено в обществе и влияет на действия в целом». То есть мы воспринимаем мир как опасный и ожидаем худшего от других людей, не доверяем авторитету и мало верим в эффективность вмешательства человека. Одним словом, мы находимся в постоянном состоянии страха. Он пишет о «склонности общества к панике» и утверждает, что «существует тяготение к ожиданию негативных последствий».
Фуреди утверждает, что повсеместное распространение культуры страха порождает людей, которые фаталистически смиряются с обстоятельствами, не желая рисковать и отдавая предпочтение страданиям. Это своего рода выученная беспомощность. Однако Фуреди не отвечает на вопрос о том, как «культура страха» стала такой эффективной.
Очень перспективную схему для анализа ужаса как социального явления предлагает британский социолог Эндрю Тюдор в статье «Макросоциология страха». Для такого анализа необходим набор параметров, через которые мы будем фиксировать интересующие нас явления. Тюдор предлагает следующие составляющие: окружающая среда, культуры, социальные структуры, тела, личности и социальные субъекты. Вот что это значит.
Среда
Физическая среда (и связанные с ней особенности, такие как медведи, горы и штормы), безусловно, имеет большое значение, особенно там, где окружающий мир сам по себе является источником опасности. Но чаще всего среда воздействует косвенно, когда ее свойства могут различными способами влиять на интенсивность, продолжительность и характер страха. Разумеется, антропогенная среда тоже входит в это понятие, ей очевидно неизбежное размывание границ между физическим, культурным и социальным. Городские улицы или многоэтажные автостоянки могут вызывать такой же ужас, как и лесные тропинки. Однако окружающая среда сама по себе является фактором, формирующем страх, иногда напрямую, иногда косвенно – например, в виде сообщений об экологических угрозах или несчастных случаях. И здесь даже неважно, происходит это из-за непредвиденных экологических последствий деятельности человека или просто в результате растущей из-за технического прогресса способности людей выявлять опасности и тем самым умножать поводы для тревоги.
Культура
Культурная среда также влияет на формирование страха. Именно к ней мы обращаемся, чтобы наполнить смыслом нашу повседневную жизнь. Мы постоянно сталкиваемся и присваиваем себе, и транслируем установки, ценности, стереотипы, привычки, воспоминания, идеи и убеждения, которые хранятся и передаются через культуру. Если наши установки предупреждают нас о том, что какой-то вид деятельности опасен или что подобная ситуация может привести к неприятностям, это создает благодатную почву для страха. То, каким образом мы испытываем страх, зависит от культуры, также как и способы его выражения. Можно сказать, что выражение страха зависит от социализации личности. Это особенно очевидно, когда появляются и быстро распространяются новые страхи (Тюдор приводит в пример «Сатанинскую панику» конца 1980-х годов в США и Великобритании, когда вдруг распространились сообщения о группах сатанистов, которые совершают человеческие жертвоприношения).
Социальная структура
Что мы считаем страшным и как мы это интерпретируем, в значительной степени зависит от социальных структур, в рамках которых проходит повседневная жизнь. Повторяющиеся модели общественной деятельности, которые формируют наши социальные структуры, влияют на все аспекты человеческой деятельности, в том числе и на формирование страха. Иногда это может быть преднамеренным, как это бывает в тех авторитарных формах социальной организации, которые распространены в полицейских государствах, где страх является институционализированной чертой социального разделения и иерархии власти. Однако часто это происходит более косвенно, когда непредвиденные последствия изменений социальных структур порождают опасения. Так, высокая социальная мобильность меняет модели родственных отношений – дети раньше перестают жить с родителями, поколения разъединяются. В такой ситуации пожилые люди чаще сталкиваются с социальной изоляцией, которая связана с тревожностью, которую они транслируют при редких контактах. Это повышает общую вероятность возникновения тревоги вообще и в частности по поводу преступности и насилия в общем плане.
Тело
Если попросить человека описать свои эмоциональные переживания, можно заметить, что чувственное и телесное сложно разделить. В случае страха существует хорошо отлаженная физиологическая реакция, которая помогает нам объяснить природу страшного. Альпинист или охотник, или вообще любой, кто практикует опасные виды спорта, учится направлять свои рефлексы в полезное русло. В общем смысле, наши сомнения в своих физических возможностях будут способствовать возникновению потенциально страшных ситуаций. Самый грубый пример – молодой здоровый человек в хорошей физической форме в потенциально опасной ситуации с меньшей вероятностью испытает страх, чем пожилой, маленький или просто слабый. Здесь также будут играть свою роль пол, возраст и состояние здоровья.
Личность
Поделиться книгой: