Махавира

Поэтому это государство вымирало и обязательно окончательно вымрет ведь из всех девочек лепили шлюх и проституток. С достижением совершеннолетия они просто распределялись на два лагеря: открытые и латентные. Самое забавное, что обе стороны порицали друг друга. Единственная милость, которую я был способен подавать этим милым сучкам это моё тело и то не всем. Вся моя критика и все мои неверные суждения происходили только из безграничной любви к страдающим существам, никогда из ненависти.

Я думал с таким настолько стремительным развитием технологией, с таким упрощением коммуникаций между людьми всё должно качественно измениться. Но это всё не про Россию. Я никогда в жизни не ходил на выборы, никогда не просил у родителей и у тебя денег.

Меня по-прежнему беспокоили подкожные волдыри на верхней части шеи и под подбородком. Они просто вырастали и жили своей жизнью месяцами не воспаляясь и не исчезая. Кто-то шепнул про искусственный загар. Я начал ходить в солярий, чтобы не только убить эти кожные гадости, но и стать более соблазнительным, весна ведь на дворе. В маршрутке по дороге домой, на заднем сидении не по своей инициативе я познакомился с девушкой Настей. Мы вышли на одной остановке и легко прошли во дворик, где сели на качели, на улице было уже не очень холодно. Она была студенткой и училась в Саратове. У Насти была замотана бинтом голова. Она рассказала мне, как культурно отдыхала в ночном клубе и какой-то неуравновешенный мужчина разбил о её голову пивную кружку за отказ познакомиться. Я качался и слушал всё это. Мы обменялись контактами и разошлись по домам. Она была очень небольшого роста с птичьим лицом и стрижкой до плеч. Мне не понравилось её тело. Мы снова увиделись в реале, купили по большой сигаре и пошли ко мне. Она пребывала всегда в хорошем настроении и улыбалась. Мы сели на разложенный диван и закурили те сигары, мне не понравилось и я отдал ей, она была курящей. Я поставил таймер на фотоаппарат и мы удачно сфотографировались вместе на том самом месте, где я недавно мучился с Урсулой, представляя вместо неё другого человека, чтобы кончить.

Я свободно обсуждал с Настей женские тела. Она встала во весь рост и оголила передо мной свой плоский животик. Она наверное хотела заняться со мной нелюбовью, но почему она снова заправила кофту в штаны, почему не сняла её. Мы сидели и слушали музыку, а потом она начала собираться домой. Я проводил её до перекрёстка, где Тяжмаш и поцеловал в губы. После этого она сказала, что так надо было сделать раньше. Настя перешла дорогу, я повернулся и зашагал домой. Больше я её живой никогда не видел.

Я сделал так, что Урсула увидела снимок, где я сижу и обнимаю Настю за надплечье. Это была ей незаслуженная месть за то, что я не пережил с ней сексуального экстаза. Она даже брезговала трогать мой член, когда не было эрекции. Такие девушки годились только для размножения. Таким надо было запретить подходить к мужчинам хоть на метр, чтобы не травмировать одним только своим присутствием не говоря уж о мёртвом, бесчувственном сексе.

Урсула сообщила, что у неё был припадок, поднялась температура и ей вызывали скорую. Вот и её любовь от одной фотографии превратилась в ненависть. Она по-любому что-нибудь разбила из посуды, стакан дешёвый или ложку швырнула. Урсула кричала там в своём Татарстане о ревнивой ненависти ко мне: хотя непонятно почему так. Это означало, что этот человек жил в крайностях, сегодня люблю — завтра ненавижу, сегодня голодаю — завтра обжираюсь, сегодня трахаюсь — завтра воздерживаюсь. От таких людей стоило держаться подальше и выводить на чистую воду как можно раньше пока всё не зашло слишком далеко.

Наше письменное общение предсказуемо меркло, я же больше не её парень, хотя это было невозможно представить. Страшно подумать, что Урсула успела навоображать у себя в уме по поводу меня после той незабываемой ночи нелюбви. Она была настолько слепа, что не смогла разглядеть насколько мне было безразлично. Мне не нравилось её тело, не нравилось лицо, а значит она не представляла для меня никакого животного интереса.

В июне стукнул ровно год моей верной госслужбе. Я всегда всё делал правильно, но всё равно возненавидел эту скверную работёнку. Программа зависала всё на большее и большее время, очереди в окно всё длиннее и длиннее, оскорбления в мой адрес всё грубее и грубее. Я никогда не ошибался, просто не поспевал. Начальство прозвало меня очень безынициативным работником. Да пошли они в жопу. Замруководителя сидела там в отдельном кабинете, сраку почёсывала да бамажки подписывала, упрекала меня, что я не отвечал письменно на жалобы, а просто звонил по телефону и беседовал устно. Спустилась бы хоть раз на первый этаж, посмотрела какие кипы бамажек были у нас — людей не видать. Юристы вечно донимали, хотя сами тоже страдали, у них тоже был бурлящий ад: два законника против десятков тысяч исков по неуплате. Я видел их лица, понимал их без слов. Надо было бежать оттуда не раздумывая, но некоторые люди настоятельно посоветовали мне дожить до отпуска, а там видно будет.

Я горько пожалел, что выучился на юриста, надо было пойти в мед на анального дефлоролога: хоть какая-то была бы польза людям. Мне бы выделили деньги от министерства здравоохранения на покупку жилья, предоставили свой кабинет в новенькой больничке. Пусть учиться семь лет, но скольким бы девушкам я успел помочь даже во время практики. И не только им, но и другим студенткам, уже работающим врачам другой направленности.

Несмотря на мои рационально обоснованные и нескончаемые воспрещения, родители продолжали залипать на самых отстойных и конченых федеральных каналах. Из них бесконечным потоком хлобыстала фекальная жижа облапошивания, впитывалось самочувствие выученной беспомощности, запущенное состояние никчёмности и того самого, что за тебя уже всё решили и порешили. Всё, что требовалось от зрителя — это расслабиться и втыкать всякий битый день. Я не мог никак повлиять на них. Приезжал вечером к ним в гости, присоединялся к просмотру и на особо гнусных кадрах и репликах отмачивал жалкую непродолжительную критику в никуда, как у всех нас.

На свежекупленой новенькой здоровенной плазме, что любо-дорого смотреть на полстены вместо выпуклого лампового показалась ведомая каждому путриоту харя решалы кому, где и как. Я даже не мог шелохнуться от его выступления. Этот дряхлый угольный утюг на всю державу вещал, что после одного-единственного вагинального секса девушка забывает о всякой печали, депрессии и прочего разрушающего психику негатива. Стоило лишь тонкому члену войти в женскую вагину, как её глаза мгновенно открывались, даже если они в этот момент были закрыты. Вагинальный секс сам по себе это самый лучший и доступный метод лечения практически всех женских заболеваний. Вагинальная дефлорация с проверенным сотрудником администрации — это прежде всего женское здоровье, а его не купишь ни за какие деньги. Каждая уважающая себя женщина обязана пройти эту самую важную в её жизни процедуру — ритуал. Вагинальная любовь — это именно тот редчайший случай, когда встречаются медицина и религия. Колоссальный терапевтический и оздоравливающий эффект, как для сознания, так и для тела. Не было на свете любви большей, чем когда погружаешь пипиську в вагину ближней своей.

Пока этот необратимо далеко отсталый от современности мудила с маковки иерархической пирамиды в костюмчике ценой вся моя зепешка за всю жизнь наставлял и поучал, мне мерещилась сцена из храброго сердца. Девушку шотландку прямо со свадьбы забирал английский барон. Новости закончились, началось демонстрирование фальшивой жизни. Обязательно наличествовали дорогостоящие тачилы, итальянское шмотьё, королевские апартаменты люкс-класса, вылизанная до блеска и лоска самка человека, как обязательный атрибут мнимого успеха. Всё это было чистым, всё было ровным, гладеньким, аккуратным. Всё это пихалось в большинство клипов, передач и фильмов, как нечто такое без чего ты ничто в понимании всех этих людей. Они робели, что заскучавший и пресыщенный зритель переключит или выключит. Но богатенькая вдохновенная атмосфера шика и пышности не позволяла этого сделать, ведь 99,9 % из тех, кто пялится на это всё, никогда не будут всем этим обладать.

После рекламного блока объявился очередной пониматель путной жизни. Он заворачивал муру про то, что мужу следовало надевать рубаху и порты. Жене — сарафан и платок. Не должно быть открытых участков, кроме рук и лица. Во время матримониального соития оголение срамных зон случается только под хорошим укрытием: сено, одеяло. Дрюканье делается в максимально затемнённом месте и в одной неизменной последовательности: муж залазит на лежащую на горбе полностью неподвижную жену, изливается в неё, целует в лоб. Возбраняется издавать постыдные звуки, нарочно растягивать соитие, использовать сторонние приспособления и другие части тела.

Я остался ночевать у предков в своей комнате, где рос. Там до сих пор стоял мой первый компьютер, на который я так долго сколачивал.

Мне особо приходилась по нраву российская народная социальная паутина. В этой болотной помойке сутками торчали люди всех возрастов, ибо помимо неполноценного общения в ней имелись все виды зрительной, аудио, текстовой информации, игр и прочего вновь и вновь изобретаемого дерьма для безвылазного, прочного удержания в трясине. Не нужно было вообще никуда далеко ходить, всё под рукой. Послушал музыку, посмеялся над уморительными картинками, погрустил на клипе, возвышенно почитал за жизнь, а перед сном можно и хорошенько вздрочнуть на терабайты порева на любой вкус и цвет. Каждый желающий с минимальными зайчатками разума мог без особого труда отыскать себе жанр по душе и сердцу или, проще говоря, на что у кого лично стояло и хлестало. За порядком зорко следили солидные дяди, поэтому никаких лишних вопросов не возникало, всё было в норме и так, как надо. Аппарат с кинескопом на пол стола изрядно одряхлел и жутко тормозил, но я вбил первый анал. На меня вывалились горы горюче-смазочного материала, призоры разбегались. Мне удачно подвернулась сплошь и поперёк татуированная девушка Полина с красными волосами и звездой давида на лбу. Партнёр усердно наяривал её в слегка крупноватую, но изящную задницу. Она выглядела вполне довольной когда не нравится, но хочется. На своей великолепной попке, надёжно охраняемой многочисленными законами, милая девушка Полина вовсю ощущала, чувствовала всю хроматическую гамму благоговейных чувств от нетрадиционного к ней отношения через анальное сношение.

Это было заметно невооружённым глазом

Как и положено, на каждой позе я успевал понемножку подёргать, не зря же они растягивали всё это. Я редко дрочил на женскую анальную соло-мастурбацию, с компаньоном легче было представить себя на его благодатном месте. Каждый из нас в глубине души завидовал этим счастливчикам.

Полина оказалась потрясающей находкой. Будь у меня чуть-чуть денег и лавра такие, как эта крутая девчонка сами откопали меня и предложили себя полностью, но за полцены. Необязательно из Москвы, штатная численность населения моего региона являлась одной из самых крупных в государстве. Вокруг её ануса, впритирку к самой дыре красовалась наколка, подтверждающая её сексуальные предпочтения, ей хотелось, чтобы пихали туда елдак.

Я стойко дотянул до последнего и кончил лишь когда он начал в финале ссать ей в рот. Оргазм получился немного смазанным, потому что моча была явно ненастоящей и совершенно прозрачной, как вода. Это выглядело неправдоподобно. Я им не поверил.

Инга не могла больше терпеть моё к ней отношение, вернее его полное отсутствие. Она написала заявление об увольнении и её понесло в Москву, также в налоговую, там всегда остро требовались и у неё опыт был.

Мне просто было непонятно, как она на такую мизерную зарплату собиралась решать вопрос с жильём. Мне даже пришлось скрываться от неё в её последние дни нахождения в Сызрани. Она названивала мне, а я просто не брал трубку. Она была одержима чем-то, я не мог понять чем. Вечером после горячей сотни пропущенных я взял трубку, она умоляла встретиться в последний раз перед отъездом, хотела подарить футболку, которая должна была мне понравиться. В ответ я просто повесил трубку и полностью выключил телефон.

Мне дали небывалую сумму отпускных — почти две тысячи долларов: сейчас квартиру на них купишь. И ещё я выпросил месяц. Мне дали август.

Я пошёл в магазин и купил рюкзак, палатку, спальный мешок, надувной коврик и атлас автомобильных дорог. На ноги одел простые кеды: типа прогуляться.

На первый же день отпуска втайне от всех я уверенно дошёл из военного городка пешком до трассы на Ульяновск. Я особо не знал, что делать: просто встал и руку держал поднятой.

Не прошло и пяти минут. Первая машина неизгладимая: серебристая Шкода Октавия где-то примерно 2000 года выпуска: такая и не допотопная и не современная, потасканная слегка. Я подбежал, всегда торопился, чтобы не задерживать водилу. Рюкзак бросил на заднее сидение. Драйвер выжал газ до упора, летели пол стодвадцатку. Я очень легко доехал до столицы Мордора. Водила был очень приятным собеседником: немного разговор — много молчание и созерцание. Такие водилы на вес золота: понимающие жизнь, как и ты: не лучше и не хуже остальных.

Саранск показался мне мелким городишком с одной улицей, как тут вообще можно было собрать огромную армию. Я купил консерву скумбрию и хлеб, жрал в основном вот такую быструю еду: бутеры с колбасой и сыром, чтобы белок главное был и побольше. Пил соки из пачек или фирменный дорогой лимонад, не тархун наш местный. Редко: покупал минералку c газом. В Саранске я усвоил центр за полчаса. Посидел на лавке, понаблюдал за окружающими людьми: всё было так же, как и везде. Мокшу нигде не увидел, такие дома сидели, берегли себя от толпы. Родиться Мокшей — считай что уже на небесах. Так легко можно было доехать до любого места, автостоп — это дело показалось мне живым приключением с реальным выходом из коллективной безопасности.

Наступал сизо-алый закат, я приблизился к местным и спросил, где тут есть монастырь. Мне показали. Я буквально пару шагов сделал от центра и попал в захолустье с частной жилой застройкой: много развалюшных бедных домов.

Я нашёл характерно своеобразную постройку незначительного размера с небольшим деревянным куполом. Меня впустили в монастырь и монахи доложили, что настоятеля нет. Он ночевал, как белые люди в квартире с мирским комфортом и горячей водой под боком. К счастью они разрешили мне переночевать на свой страх и риск. Но я оставался в безмолвии. Вот так прошла первая ночь сверхспонтанного бесцельного путешествия куда глаза глядят. Эта жёсткая кровать была лучше ночёвки снаружи под открытым небом не потому что я что-то там боялся или хотел комфорта, нет. Меня сердила ночёвка на траве из-за безумной траты времени на разбивание и собирание лагеря. Пока найдёшь место, пока фонарик найдёшь, пока палатку извлечёшь, соберёшь: повбиваешь колышки. Пока надуешь коврик, пока вытащишь спальный мешок и то же самое ранним утром только в обратном порядке. Я репетировал ночёвку в палатке один раз в жизни за Сызранью у берега Волги под горой Форфос близ Паньшино.

Утром часов в шесть меня разбудил монах с судовым колоколом. Он активно ходил и грохотал. Там было монахов человека четыре. Никто со мной не разговаривал. Чуть позже приехал настоятель, по его лицу было видно, что он хорошенько выспался в отличие от нас. Он только спросил откуда я, а я ответил, что из Тольятти. Я всем всегда говорил, что я из Тольятти хотя никогда там сам не был.

Я ИЗ ТОЛЬЯТТИ И Я НИ МОЮ ПАЛЫ А ЬТОКО ПАЫЛИСОСЮ. ТАЛЬЯТТИ ЭТА ХЗАЛАТАЯ СИРИДИНА МЕЖДУ СЫЗРНЮ ГДЕ ЖИВЁТ БЫДЛО И УПЫРИ И СОМАРОЙ ГДЕ ЖИВУТ АХУВШИЕ ЧСВ ПИДАРЫ И ШЛЮХИ. ТОЛЬТИ ЛИШЁН КРАЙНОСТИ О ПРОСТО ЕСТЬ И ТАМ ЕСТЬ Я И САМЫЕ КРАСИВЫЕ ДЕВЧКИ. МОЖИТИ ПРИДСТВАМИИТЬ В ТОЛЬТЯИ 800 ТЫЩ ЧЕЛОВЕК ИЗ НИЗ ПОЛЯЛМА ДЕВОЧИК. МОЖИТИ ПРЕДСТВАИТЬ 500000000 ТЫСЯЧ ДЕЕВАЧК ВЫШЕДШИХ ИЗ КРУГА ТОЧНЕЕ ОНИ ЦЕНТРИРОВАНЫ В НЕМ НЕ ВПАДАЮТ В КРАЙНОСТИ. ТОЛЬЯЬТИНКИ НЕ ВЫБИРАЮТ ДЛЯ НИХ ВСЁ ИДЁТ КАК ИДЁ1Т

Настоятель только спросил там ли ладят все машины и я кивнул и всё. Он больше вообще со мной не разговаривал, может я тоже смирённым монахом возжелал стати. Накрыли на стол, там даже винегрет был, но его имел право употреблять только главный. Мне казалось, ему и эти четверо уже изрядно осточертели. Я не мог постигнуть одну простую истину: зачем все эти люди вообще здесь находятся, монастыри, всякие там Гималаи, какая относительная разница. Я нисколько не сомневался, что все эти монахи постоянно вожделели и были в постоянном желании. Вот так обычно и зарождался гомосексуализм и самое смешное, что сама церковь из которого пошла эта зараза и всех больше осуждает.

Эти монахи были заурядными, посредственными людьми, просто подражателями вашим так называемым святым. Они сами себя загнали в клетку и сбились в стадо трусливых овец. Грех — это неосознанность, а не нарушение тупейших заповедей которым две с лишним тысяч лет. Столько тысяч лет прошло и всё не прелюбодействуй. В обыденной жизни человека не существовало никакой радости выше половой любви. Я это заявляю со всем своим авторитетом и только из собственного опыта. Секс — это единственное что никогда не забывалось. Никогда не забывались ярчайшие оргазмы и лица. Ни одно женское лицо не выпадало из памяти, я постоянно помнил лица всех девочек школы, всех студенток академии, коллег по работе в налоговой. Имена быстро забывались, а все женские лица примерно лет с 12 я помнил досконально. Девушка — это есть Бог, не надо никого было там искать, вон их сколько ходит бродит, особенно в Тольятти.

Бог дал девушке дар две дырочки: одну для оплодотворения, другую для просветления. Только истинный Просветлённый мог проникнуть в женское тело через зад, потому что только так член мог получить максимально тесное взаимодействие с телом. То есть это являлось обратным кормлением. Внутри шероховатого влагалища, как в случае с Урсулой член бултыхался, он соприкасался так с женской плотью не тотально. Член должен всегда быть в женской попе: только так возможно чудесное исцеление.

Примерно такой была утренняя проповедь, на которой я остался из-за приличия хотя нужно было быстрей ехать дальше, мне надоели эти убогие и уснувшие навек люди.

Я поблагодарил этих добрых людей за ночлег и еду и выдвинулся дальше. Между Нижним и Казанью можно было сразу и не выбирать, ибо Татарстан меня огорчил. Первая девушка, в которой я был против доброй воли, но тем не менее в ней не было женственности, она не возбуждала. Не была сукой, которую хотелось трахать раз в день перед сном, как успокоительное на ночь. Раз в неделю анна, но взамен ей хотя бы за такую радость массаж сделать не впадлу. Извращение воли, извращение сексуальной направленности, как же было здорово, что я болел этим.

Ехал с милиционером, у них кепка лежит на видном месте в салоне, чтобы другие сразу видели, кто за рулем, особенно гайцы. От него я и узнал, что дорожники с полосатыми жезлами и обычные менты рамсятся между собой, как и с прокуратурой, как и с эсбэшниками: ничего нового — просто пищевая конкуренция за влияние между погонно-властными кланами или простым языком: пацаны никогда не взрослеют и продолжают понтоваться до самой Ингитамараны.

Ранним вечером того же дня я уже был в Новгороде. Напомнило о Самаре, запах улицы такой же, запах толпы.

На автобусе доехал до Кремля. Пошарахался по той самой улице, усыпанной бронзой. Прошёл всю набережную. Очень крутой вид на Волгу с высокой высоты. Башни напомнили о рыцарях и прочим из излишне романтизированного западноевропейского средневековья, из игр-стратегий, таких как серия тотальной войны. Лучшая из лучших в своём жанре. Программно совместить развитие городов по ходам и бойни в реальном времени на огромном поле это феноменально крутая задумка, дай бог разрабу всего превсего и чтобы все девчонки, кто смог бы пройти на тяжёлом уровне давали ему свои ликующие писечки или жопы.

Прихлёбывая холодный чай из баклажки, я осмотрел все эти пушки внутри, облазил всю оборонительную стену и на основном выходе из Кремля я догнал случайную девушку с прекрасным телом. Одного тела если такого как у неё было достаточно, а лицо у таких можно и не рассматривать. Женское тело важнее женского лица, вожделение от тела и к телу. Тело и есть само лицо, а то, что на голове — это личина, скользкая личность: лицо постоянно дёргается, что треплет нервы и себе и другим. А тело молчаливо, я всегда смотрел только на тело, желал тело. А если у желанного тела ещё и приятная голова так это вообще улёт.

Она была в платье, я обожал девочек в платье выше колен, а те кто джинсы вечно натягивал — да пошли они к херам собачьим, замучили своими джинсами. Девочка — это легкость снятия одежды, точнее платье не нужно вообще снимать, просто задрал и она готова к делу.

Я спросил у той девушки, где тут в Нижнем можно найти соловецкий монастырь или лесистую местность, чтобы переночевать с минимальным риском быть замеченным и потерять здоровье. Она поугарала и позвала к себе на квартиру. Мы немножко прошлись по набережной, она написала адрес, номер автобуса, название остановки и свой сотовый: вот какая умничка оказалась.

Я приехал на место ближе к позднему вечеру. Когда я вошёл она немедленно позвонила своему бывшему супругу. Девушка выглядела слегка взбудораженной, но не сексуально, она опасалась меня. Я сел на кухне, она налила мне тарелку супа — очень кстати густого и наваристого, как у матери, не пожалела картошечки. Она спросила, как меня найти в инете, а я сказал ей набрать Александр Вор Бродяга. Я забыл, что она воспринимала действительность не так, как я. Ты бы сама как отреагировала, если бы ты пригласила рослого и жилистого парня с улицы к себе на хату ночевать, а он тебе ещё скажет, что он Александр Вор Бродяга.

Я выбрал себе такой ник, потому что мой кумир Японский дед так обругивал всех звонящих мастеров телефонного безумия под запись. Если бы я ей ещё начал втирать и про Японского деда, то её бывший примчался бы и сделал из меня японский флаг старого образца и вышвырнул на улицы необъятного Нижнего Новгорода. Я спонтанно вытащил паспорт и попросил её щёлкнуть мои персональные данные и отправить всем друзьям. Она засмеялась и расслабилась, потому что чувствовала, что я вижу её насквозь, все её социальные страхи и навязчивые сомнения очень легко читались. Она откровенно рассказывала о жизни: до свадьбы, после развода. Ребёнок был у её матери. Сама эта девушка снимала эту хату и работала в банке. Узнала, что муж ей изменял, вот всё и развалилось и стала она как все тащатся от этих слов: разведёнка с прицепом. Все мои внутренние взгляды и убеждения убедительно подтверждались прямо на глазах из обычного опыта человека, до которого было рукой подать.

Ближе к глубокой ночи позвонил бывший, она сказала, что всё в порядке. Нужно было ложиться спать: ей на работу, мне дальше по трассе. Она занервничала, оделась, вышла на улицу. Я принял душ, остался в одних трусах. Она вернулась и тоже пошла сполоснуться. Прежде чем лечь на свою огромную и широкую постель эта девушка расхаживала в нижнем белье туда-сюда. Я надул коврик и скромно лёг на пол рядом. Так было жаль, что с такой здоровенной кроватью под спиной она не разделила её со мной. Позвала с улицы, накормила супом, добавилась в друзья, рассказала о жизни, послушала меня о жизни, ходила в трусах и лифчике и в финале просто не сказать, что места хватит и тебе. Сука не захочет — кобель не вскочит. Гейша не захочет, самурай не заскочит.

Эта девушка была не тотальной, незрелой внутри. Если бы она наблюдала себя, она бы осознала, что так сильно хотела заняться со мной нелюбовью, что растоптала избитый шаблон и сразу пригласила в святое из святых девушек: своя конура, где она может делать всё, что хочется. Но это была её подавленность, пустой страх, духовно-нравственное воспитание мамы-совка, у которой никогда не было секса.

На самом деле я просто был её недостоин: недомужчина с полным отсутствием тестостерона, гормональным сбоем и извращением воли, потому что всегда считал, что неправильно заниматься любовью с девушкой через влагалище.

Перед тем, как уснуть я протянул ей руку снизу, она пожала её и холодно отвернулась к стенке.

Она просто предоставила мне ночлег и всё на этом. Утром я вышел вместе с ней. Было уже умеренно тепло, сонные тетери плелись на работу. Я поблагодарил её за пищу и кров и попрощался навсегда, я и не общался с ней в сети: зачем дружить с девушкой, которая не видит в тебе своего сексуального партнёра.

Владимир встретил меня ближе к полудню, церкви и ворота, больше там смотреть было нечего.

К вечеру я достиг окраины Ярославля. Я понимал, что не было смысла в такое время переться вглубь древнерусского города. Я дошёл до первых многоэтажек и подумал о ночёвке на кровле. Потому что из-за герба города я боялся идти ночевать в лес, а он был очень близко. Я обследовал множество подъездов, все выходы наверх были заблокированы висячими замками. Пришлось возвращаться в лес, меня подвёз в обратную сторону спонтанный водитель, который сам остановился: такое часто бывало. Этот чудак высадил меня в хорошем месте, где было озеро, он прекрасно понимал, что я смог бы там помыться освежиться.

Начало резко темнеть. Мне предстояло второй раз в жизни спать на улице вне помещения. Я пошёл прочь от асфальтовой дороги в сторону древесной растительности. Возле гусиного озера останавливаться было глупостью: у воды роились комары, лягушек на них не хватало. Я прошёл сквозь кусты и оказался у поваленного дерева, параллельного земле, как лавка.

Пока ещё было видать я быстренько разбил лагерь и оказался внутри палатки: мучительно переживал, как модно было когда-то говорить — выход из зоны комфорта. Хорошо, что я был усталый от пробежки по Владимиру.

Единственное из-за чего приходилось просыпаться — это поссать. Я просто не меняя положения расстёгивал вход и как можно дальше выдавал вперёд свою промежность, вытягивал хер и так и писил лёжа на боку. Лень было вылазить из прогретого и тёпленького спальника, да и температура воздуха была очень низкой для изнеженного квартирного тела. Я очень тихо себя вёл: мерещились матёрые волки и медведи.

К счастью я как-то выжил. Собрался, немного заблудился, пробирался через жуткие непроходимые дебри. Меня спас только шум дороги. Я выдвинулся поскорей на него, потому что под ногами встречался свежий кал крупного животного, я когда-то читал книги и по охоте и про следопытство. Озеро меня умыло и взбодрило. Мне нужно было спешить, потому что я хотел израсходовать день на Ярославль и вечером свалить из города, чтобы снова переночевать в безопасном и отдалённом от людей месте.

Я быстро оказался в центре, посмотрел эти домики с тысячки. Навстречу мне попалась группа ребят, они захотели поговорить со мной о Боге. Ну я им и не отказал и поговорил как следует. Они сказали, что живут на квартире, за которую не пойми кто платит. Мне показалось очень странным. Я не думал, что православная церковь могла вот так вот снимать кому-то ни пойми кому квартиру в центре Ярославля только из-за того, что они докапываются до прохожих вроде меня.

Я напросился на ночлег, и они на удивление не отказали. Ярославль очень показался приятным, много красивых девушек. Спрашивая адрес у малообеспеченных горожан я добрался до места, не было ещё никаких оффлайн спутниковых навигаторов.

Их там было человек пять, всем до двадцати. Один сидел в отдельной комнате и бренчал на гитаре, пел хвалебные Иисусу песни. У них действительно была только одна обыкновенная библия. Значит они не были свидетелями Иеговы, как я подозревал больше всего, я видел учебную литературу этой секты. Они сварили мне пельмешек. Они не сказали, кто платил им за квартиру, а я и не спрашивал. Я свидетельствовал, что они говорили о себе, об их непоколебимой вере в Иисуса. Я был рад за них, они были искателями, библия была только началом пути, я знал за них: они потом всё поймут. Понимают-то все да поздновато, а эти ребята и будут слышать громче и видеть глубже: всё это только про себя самого. Я впервые открыл их книгу и прочитал кое-что, но меня не впечатлило. Нудный, сухой язык подачи божественной информации. Бог не усложнял ничего, говорил как есть, а в этой книжонке запудрено и замудрено, чтобы люди ничего не понимали. Мол, только попы и священники могли правильно толковать такие сверхсложные притчи: библию-то читай, а про храм не забывай, попа навещай.

Один из парней собирался в армию, и я задавал ему каверзные вопросы про то какая у него будет реакция на то или иное внесуставное отношение со стороны неверующих сослуживцев. Он отвечал, что не даст себя в обиду несмотря на заповедь об ударах по щекам. Согласно библии, чтобы всё сделать правильно нужно было первый раз подставить щёку под удар и второй, потому что подставь другую, а третьего не дано. После второго удара заповедь уже не работала и можно было без затруднений приниматься забивать ошарашенного внезапным отпором соперника. Во мне не было разделения на женский и мужской взгляды: я свидетельствовал со всех возможных углов и ракурсов.

Утром из уважения к тому парню, с кем я дискутировал всю ночь, я приобрёл в книжной лавке библию в виде небольшой красивой книги блокнота с бархатной обложкой и ленточкой закладкой. Я пообещал всем кто меня провожал, что обязательно её прочту. Мне попался самый лучший водила в мире автостопа: дальнобойщик. Он ехал до Череповца. Водилы большегрузов — это почти все супергерои: они умудрялись на огромной скорости, полностью гружёные и обгоняющие и одновременно с этим со всем они рассказывали легендарные истории из жизни. Одна поездка с дальнобоем была равна десяти годам обучения в монастыре Шао-Линь. У этого имелся травматический ствол. Самые красивые и душещипательные истории — это про секс в дороге.

Я просто молча слушал и смотрел перед собой. Они всегда покупали мне хавку, даже если я и отказывался, не только дальнобойщики, очень многие покупали мне еду, но я никогда их об этом не просил и даже никоим образом не намекал на это. От этого, что мчал только до Череповца, а также от многих других я услышал много амурных историй, как женщины просили их заняться с ними анальным сексом. Я был воодушевлён, значит эти девушки реально существовали, не могло столько человек такое нафантазировать. Но скорее всего эти женщины были уже в возрасте или это просто проститутки а-ля нал за анал. Как бы там ни было: даже в мире порнографии в категории анал было миллионы видео, по теории статистической вероятности они не могли все делать это только ради денег, среди миллиона были девушки добровольцы за спасибо или за массаж задней части спины.

Может быть одна на миллион… Эрика Фонтес в образе школьницы… Сказочно прекрасная Несса Девил…

Я выпрыгнул на повороте и съезде в город. Фура бибикнула на прощание и скрылась из виду, все эти люди исповедовались мне, снова вскрывали и отрывали от себя просто леденящие кровь случаи всамделишной, не киношно-фальшивой жизни. Все говорили, что хотели бы как я, но не могут. Практически все дальнобойщики никогда не были женаты или разведённые.

Я решил просто пройтись немного в сторону города, чтобы нагулять убойный сон, ибо весь беззаботный день я просидел на мягком сидении очень мягкой и податливой в управлении Вольво, все дальнобойщики мечтали только о Вольво. Справа от меня тянулся длинный завод, он был в нескольких километрах от меня. Мне немножко поднадоело это бесцельное путешествие, но Санкт-Петербург так и стоял перед глазами, как оазис. Я открыл атлас, осталось немного доехать до моей первой влюблённости в город. Ночёвка на открытом воздухе уже не была такой невыносимой и трудной задачей, я уже официально прошёл настоящее посвящение в бомжи под Ярославлем.

В ту пустую ночь в палатке перед въездом в Череповец я впервые увидел осознанный сон, когда понимаешь, что спишь и просто делаешь всё, что хочется. Проснувшись, я не заметил особой разницы.

Хотелось жить тихо и умереть тихо. Чтобы никто не знал и не узнавал.

До Санкт-Петербурга добрался на одной машине, очень повезло. Водитель оказался только освободившимся зеком. Он сидел за убийство. Он подумал, что я испугался и утешил, что ему не нужна моя жизнь. Я поблагодарил его за это. Он говорил, что как доедет до северной столицы так сразу снимет себе проститутку-негритянку. Рассказывал про какой-то воровской общак, типа оттуда распределение потом идёт по нуждам. Я удивился, что наём женского пола во временную аренду тоже финансировался из общего. По логике вещей это не было уж такой важной нуждой. Но я был просто Свидетелем, я просто любую ситуацию наблюдал как можно беспристрастнее, я лишь кивал и подавал знаки, что мне интересно, а мне было очень преочень интересно: почти каждый изменял жёнам. Они признавались, что им приелось одно и то же самое. Им хотелось другого женского тела: а это и запах другой и голос, новая игра, новый секс. Игра, в которой оба ясно осознают свои роли, знают, что хотят друг друга. Когда этот уголовник признался, что снимет девушку я наблюдал небольшую приемлемую для людского зависть. Я тоже бы снял чернокожую девушку и занялся бы с ней анальным сексом. Но я был бродягой с тяжеленным рюкзаком. Начинали ежедневно болеть плечи, казалось ремешки прорезают тело, так стало невыносимо его таскать. Только когда ты в машине, ты просто наблюдал. Я путешествовал только ради того, чтобы просто молча смотреть перед собой во время езды. Суть везде была примерно схожей, менялись лишь декорации, толпа оставалась неизменно деструктивной в любом людном месте.

Он скинул меня у ближайшей станции метро. Первоцвета Санкт-Петербурга как я думал — это чёрно-белое. Но такое только на периферии города, у его самых начал. Я уже знал, что в центре будет только серый, серость, сырость, старость.

Мне понравилось в подземке: будто попал в будущее, где люди перемешаны с роботами. Я спросил случайного где выгоднее всего выйти с туристической выгодой. Он сказал, что на Невском проспекте. Я впервые услышал про эту улицу. Что можно было успеть посмотреть за вторую половину дня в этом колхозе. Очень много народу на выходе в свет, никогда не видел такой бесконечно шатающейся толпы. Я не знал в какую сторону выгоднее повернуть и не ошибся: пошёл к реке.

Всё что нужно и не нужно разглядел, увидал и забыл. Люди постоянно шли. Не было и секунды, чтобы где-нибудь стало пусто от человека. Столько народу и всем плевать друг на друга, чем больше — тем смачнее.

Я просто скинул выдёргивающий суставы рюкзак и сел на набережной: с пяти утра только сейчас присел, когда уже темнело. Пошёл противный дождь, хуже нет ничего, чем дождь во время автостопа. Я ненавидел тот дождь, потому что не знал, где лечь спать, находясь в самом центре города.

Я залез под арочное укрытие, я смутно чувствовал, как умираю: а когда умираешь тогда и ничего не хочется. Не хотелось возвращаться в метро, ехать на какую-либо конечную станцию ветки, и потом ещё идти как можно дальше от ненормальной толпы. Опять разбивать лагерь на сырой и холодной траве. Поздним вечером я сдвинулся с мёртвой точки и пошёл вдоль домов, высматривая потенциальную возможность забраться на крышу, я хотел переночевать в палатке, так сказать, не отходя далеко от достопримечательностей, а на следующий день пойти в другую, противоположную сторону.

На мою сексуальную ориентацию повлияли генные нарушения, гормональный сдвиг ещё в утробе. После сотрясения мозга, его анатомическое строение изменилось, и удар пришёлся на область, отвечающий за центр возбуждения. Сбой ещё сильнее укоренился из-за дополнительной встряски от высокого падения на асфальт правым виском. Женщины с самого начала половой зрелости перестали быть обычными, как для всех и каждого. Они стали живым сокровищем, ведь они обладали такой сочной жопой, созданной только для приёма внутрь кое-чего очень горячего и расширяющего гладкие стенки нутра.

Опять хлынул дождь, я ввалился в случайный подъезд. Сел на лестницу. Откуда ни возьмись вышел юноша дагестанец, я кавказцев по чертам лица легко отличал: кто ингуш, кто осетин и другие. У него была кожа белее, чем у меня. И как и у всех выходцев оттуда имелся дерзкий вид. Они уже рождались такими. В этой книге всегда уважали Дагестан.

Это оказалось самым недорогим общежитием города для всех желающих. Я познакомился с этим парнем. Он общался, как преступник, я очень хорошо слышал, когда к произношению человека наедине примешивалась вина за что-то противоправное. Только два человека могли искреннее беседовать и открыться друг перед другом, чтобы доверять. Когда подмешивается третий зарождается толпа и возникает маскарад.

Я поведал ему всё как было: я в отпуске и странствовал на попутках. Он сообщил, что нельзя снять кровать для ночлега, ибо кто собирал деньги уже давно дома. Мне спонтанно захотелось спросить его ради чего он приехал из тёплой республики сюда и ради чего он вообще жил. Он ответил, что в этом мире его всегда интересовали только деньги. Это был прекрасный ответ: честный и незамысловатый. Я попрощался и направился к выходу из подъезда. Этот дагестанец сбежал с лестницы, догнал меня и схватил за лямку, сказал, что я могу поспать на его кровати, а он типа сам выспался и просто посидит на кухне. Такие чувственные моменты очень запечатлялись. Я не мог осознать, зачем ему это было надо: жертвовать своим сном ради меня.

Он пожарил мне яичницу с картошкой. Кухня набивалась людьми, всё такое старое и истасканное, столько людей мусолили все эти вещи днём за днём. Спальня была под завязку забита двухъярусными койками. Ради чего все эти люди терпели такую жизнь в таком мерзком клоповнике, но зато в центре самого Санькта-Пенетробурга.

Я принял душ и лёг на нижнюю койку дагестанца.

Секунды не прошло, как я проснулся. Этот странный парень действительно просидел на кухне всю ночь пока я спал. Он стоял напротив и разглядывал мой паспорт. Это было дико: он так великодушно принял меня, как гостя и так просто залез в мою сумку и вытащил оттуда документ. Возмущённый его скверным поведением я решительно вынул из его рук всё, что там не должно было быть согласно кодексу чести Кавказа, он позорил свой народ. С ним был подельник, но уже русский. Мне показалось, что они подозревали, что я мент засланный. Хотелось поскорей покинуть это место.

Мы вышли на основную улицу. И тот, кто русский вытащил мобилу. Я сразу легко почувствовал, что эта вещь была добыта преступным путём: от неё пахло человеческим бессознательным. Я купил этим парням полторашку фирменного дорогого лимонада. Мне неловко было сразу сваливать, и мы немного прошлись и дошли до дворцухи.

Я поблагодарил дагестанца за кров и пищу, пожелал ему денежных успехов и направился в противоположную сторону опять по Невскому. Мне очень понравились старые дома, всё такое живое. На уроках литературы в школе этот город постоянно мелькал во всех этих книжонках, что нас насильно заставляли учить. Я был единственным учеником за всю историю существования школы, у кого по литре за год всегда был трояк. Училка была настолько помешана на русской литературе, что заставляла писать по каждому произведению сочинение-рассуждение. Я никогда не занимался этим несуразным бредом. Как можно было выносить хоть какое-то самое малое суждение по поводу письменных мыслей из головы другого человека. Я просто терпеть не мог русскую прозу, а стихи так и вообще не считал за искусство.

Невский проспект закончился, а может только начался. Я оказался в Александро-Невской лавре. В столовой для прихожан ценник не особо, но четыреста рублей за кровать для паломника оказалась непомерно и неадекватно дорогой.

Но я заплатил за то и за другое. Как прекрасно было оказаться без рюкзака и без тяжести, которая очень раздражала всё бесцельное путешествие. Всегда хотелось просто выкинуть этот проклятый и неприподъёмный домик на плечах.

Я спросил куда ехать, когда полезно обозрел центр. Так я оказался в Петергофе. Пробежал все эти фонтаны и просто взирал на залив: ради этого туда и стоило ходить.

За четыреста рублей меня ожидала зала с упорядоченным множеством пустых кроватей. Меня загрызли ночью комары, приходилось в такую жару накрываться с простынью. Лучше бы на кладбище переночевал в палатке, оно в пределах этой лавры и было, и ещё я договорился с охранником, что он мне разрешит там лечь.

С утра немедленно выдвинулся на Псков. Санкт-Петербург оставил мне очень приятное послевкусие, хотелось ещё чуть-чуть. Каким-то чудом доехал до центра города уже к обеду. Очень мелкий этот Псков. Из чего посмотреть только церкви, зато монастырь нашёл мужской прямо у озера.

Час где-то я стучался в одну из келий пока оттуда доносился жуткий храп. С похмельным лицом монах отворился и сказал, что мест нет. Попросил вслух, чтобы я слышал прощения у бога и снова заперся. Я расположился прямо под стеной, снаружи монастыря. Так и переночевал.

Утром поехал дальше, днём уже был в Витебске. Очень бедный народ был. Валютный кризис был в самом разгаре, они мой косарь чуть с руками не оторвали. Очень всё дёшево, я так кайфовал: похавал дорохо-бохато в непростом кафе. Купил и высушил несколько пачек дорогого у нас сока. Пробежался по центру города: ничего запоминающегося и особенного не узрел.

К вечеру направился из города в беловежские леса, чтобы лечь спать. На мосту наткнулся на группу девочек и мальчиков. Белоруски, конечно с очень специфичной внешностью, с русскими никакого сходства абсолютно. Для тонких эстетов само то. Мы разговорились, познакомились, было ощущение, что они принимали меня за чужестранца.

Я по ходу дела по приколу попросился переночевать, и одна девочка согласилась. Дома у неё жил ещё дед и младший брат. Она похвалилась своим компьютером, и я так понял у них не все могли такое позволить. Дед немного поговорил и свалил спать. На кухне эта девочка налила мне стакан воды и дала одно печенье.

Эти люди были бедны. И мне было очень больно наблюдать, как уже утром она при мне проверяла всевозможные места в комнате, где было хоть что-то ценное. Она пригласила меня в дом, я спал на её постели и всё же не доверяла, это было удивительно. Интересно, что это была за болезнь, Всемирный женский заговор. Она уложила меня на свою родную постель, просто левого чувака из России. За это ей огромный респект.

В Могилёве попросился переночевать в женский монастырь, они на меня смотрели, будто я собирался их убивать. Зачем эти женщины отказались от сексуального удовольствия и оградили себя широкими стенами. Я думал об этом, потому что дочитал ту библию из Ярославля. Я очень внимательно разбирал, и Иисус говорил возлюбить ближнего своего, как себя самого. А эти монашки день и ночь стояли на коленях и славили Христа, но себя самих ненавидели. Существование таких вот монастырей и есть самый что ни на есть грех и был бы Иисус жив и здоров, он бы пинками разогнал этих подавленных и мёртвых женщин. Я общался с настоятельницей и разговор оказался очень коротким: то что я попросился ночевать к ним было для неё страшным оскорблением. Чего ей было бояться, если они там суперверующие и это было бы проверкой их так называемой веры. Это значило, что всё это коррекционное учреждение гроша ломаного не стоило, ещё бы ведь я одним только своим присутствием поколебал их верования. То, что я бы просто переночевал там считалось бы изнасилованием всех этих несчастных женщин. Если я не был для них ближним, кого нужно было возлюбить, как написано в библии, то кто тогда был им близок, они сами себе если только.

Они тщательно выбирали кто был близок, а кто был очень далеко. Я подошёл к ним вплотную, очень-очень близко, но я был мужчиной, как и Иисус, а значит очень далёким от Бога. Им надо было повесить на входе большую горящую табличку с самым искренним, самым нетленным, самым лучшим высказыванием Иисуса за всю его нелёгкую и короткую жизнь: я пастух, а вы мои овцы.

Кто-то сказал Иисусу, что за толпой стоит его мать, она хочет его увидеть; Иисус ответил, что у нет никаких дел с этой женщиной. Если бы этот монастырь пропал, никто бы и не заметил, если бы пропала налоговая инспекция — заметили бы все. Нет налоговой — нет монастырей и церквей.

Я видел самих монашек через забор и издалека. Одна из них засекла меня и чуть не упала в обморок, ведь она могла легко почувствовать почти укатанное суровою аскезой вожделение. Это дословно значило, что ей пришлось бы отрапортовать об этом строгой настоятельнице, а та настучит ей за это по её ещё явно недостаточно целомудренным мозгем.

Иисус учил любви к ближнему и состраданию, а эти никчёмные и пустые монашки сострадали и любили только одних себя самих. Эти глубоко подавленные идеей греха женщины были в миллиардах парсек от истинных идей христианства. Они изображали скорбь и несчастье, считали себя вечно в чём-то виноватыми, а уж других и подавно. Они повторяли каждый божий день строчки из всяких писаний, но для них это звучало так же, как просьба отлучиться в туалет. Вместо того, чтобы любить и радоваться настоящему эти вечно грустные и недовольные паразитки наводняли мир ещё большим злом и безумством. Вся история христианства — бессмысленные убийства и изощрённые пытки, а действующие церкви и монастыри — всё то же самое, но не обладающее таким разрушительным воздействием, как раньше.

Если б я отрезал себе что-нибудь от тела, они бы мне разрешили переночевать в каком-нибудь загоне для скота. А так у меня ничего не болело, ни от чего не страдал, был свежим и настоящим: для таких закрыты врата дома Божьего.

Чтобы я позарился на заросшие непроходимой растительностью половые органы, они там все ку-ку (Знатно подгорело из-за недопуска переночевать в женском монастыре в Могилёве).

Пришлось спать у исторической и великой реки, в которой я и покупался, чтобы смыть с себя древнее проклятие влечения к женскому заду и стать святым, ненавидящим ближнего своего, как себя самого.

На следующий день рано вечером уже был в Гомеле. Снял почти за задаром кровать на центральном вокзале. Вкусненько поужинал в фешенебельном ресторане на главной улице. В Гомеле я ощущал себя человеком из высших слоёв общества: на одну ночь из третьего в первый класс. Наутро я израсходовал белорусские рублики-бублики на различные сладости.

На выезде из города тормознул Крайслер с немецкими номерами. За рулём был престарелый поляк, который ехал на свадьбу друга на Кавказ. Его звали Милош. Он говорил хорошо ещё и по-русски и по-немецки. Милош показался мне славным и добродушным дедом. Мы доехали вместе из Гомеля аж до Воронежа, где я десантировался. Я захотел поехать через Ростов на Чёрное море. Милош оставил мне контакт и сказал, что может сделать мне приглашение для визы. Он добавил, что живёт и в Польше, и в Германии, где настраивает рояли. Это показалось мне заманчивым предложением и прекрасной возможностью досрочно покинуть Россию навсегда.