Махавира

От Воронежа просто наворачивались слёзы на глаза. Язык не поворачивался назвать это место городом счастливого детства. У меня во дворе в Октябрьске асфальт был ровнее, чем в центре мегаполиса. Остановки, мусорки и прочая инфраструктура уже была вывернута и разбита, осталось убивать лишь то, что под ногами. Я опасался даже вечером там оставаться, пацики в палёных трениках и с воровскими таблетками на макушках слушали отжатые у лохов мобилы на всю улицу, чтобы хоть так на них обратили внимание такие же быдлотёлки с криво подведёнными зенками. К вечеру я уже прилично отдалился от города и просто шагал вдоль трассы на Ростов. До ночи далеко, оставалось только идти, что ещё можно было делать. Чем сильнее устанешь, тем быстрее уснёшь.

В России настолько сумасшедший народ: я только выполз с притрассовой лесопосадки на точку, как уже был на окраине Ростова-на-Дону. Всё потому что я всегда выбирал самое идеальное место для ловли попуток: широкая обочина, чтобы не создавать аварийных ситуаций, перед горкой или сразу после поворота, чтобы водила на низкой скорости успел меня отчётливо разглядеть. Я ставил рюкзак перед собой, чтобы было видно, что путешественник.

Странствовать по России автостопом просто сказка. Самыми предельно откровенными были дальнобои, я был для них кем-то вроде Фрейда. Один как-то признался, что его жена постоянно просила, чтобы он специально занялся с ней анной, но он аж развёлся с ней из-за этого. У меня слёзы наворачивались от этого, если бы это был сон, я бы немедленно попросил её номер и сделал своей благоверной и награждал бы её анной когда бы она не попросила. Не только он, многие делились со мной биографическими подробностями, как они сношались через зад с работницами дорожных кафе и гостиниц. Либо они выдумывали это, либо платили за это, либо это было правдой и значит такие женщины с извращением воли, как у меня были в миру… ху ноуз…

Я ехал на маршрутке к центру города, который находится у Дона. Меня очень напрягало с таким огромным рюкзаком тесниться в переполненной газельке, потому что ехать пришлось очень долго, из-за этого мне показалось, что город крайне большой. Весь центр — это просто маленький кусочек набережной. Бомжи предлагали мне еду, но я вежливо отказался.

Весь вечер сидел и слушал, как какой-то манерный мужик пел в караоке всё что можно и невозможно. Он очень старался и в отличие от меня попадал голосом в ноты, глубоко внутри я был рад за него.

Сгущалась темнота, нужно было выдвигаться из этого места, где водилось много пьяных, а эти люди и представляли самую большую опасность для всего живого, ибо они теряли сознательность и самонаблюдение. Даже если пьяный и не причиняет физического вреда, он уродует своим заметным присутствием любое место. Я просто перешёл по мосту Дон, прошёл пару километров и оказался на трассе. Точкой ночёвки было выбрано место со скульптурами: люди и кони.

В солнечный полдень я уже впервые искупался в Чёрном море. Доехал на одной машинке прямо до Архипово-Осиповки. Мне понравились скалы заросшие травой, они нависали над водой, а вода была поприятней волжской. В пресной Волге чуть забылся и резко ушёл на дно, а там соль здорово удерживала тело и тёпленько было внутри.

Символических градусов добавляло созерцание женских тел в купальниках, с таким гиперскоростным вояжем я и вовсе забыл про онанизм. Поэтому я особо не дёргался, мирно плавал на мели, ждал когда спадёт спермотоксикозная эрекция. Я знал, что половые органы начинают жить своей разнузданной жизнью когда долго нет сексуальной разрядки и засматриваться на женское тело было пустой и лишней хлопотой: такого навоображаешь, хоть не сходи на землю обетованную. Меня сводил с ума только анальный секс, поэтому смысла знакомиться ни с кем не было.

Пляжик был маленький и каменистый. Я потрогал памятные места на шее, где должны были быть непроходившие годами прыщи, кожа была почти гладкой. Вспомнились все эти диагнозы, что мне щедро давали когда-то: бронхиальная астма, хронический пиелонефрит, мышечная дистрофия, гельминтоз, опоясывающее акне лица и тела, хронический простатит, вялотекущяя шизофрения и всякая мелочь по типу насморка и аллергии на мёд. Ничего этого не было и не должно было быть со мной. Но осталась одна безвыходная болезнь — сексуальное влечение извращённой воли. Я был всё ещё девственником, а это было хуже любой болезни, так хотелось попробовать девушку во влажную попу, чтобы раз и навсегда покончить с главной дилеммой: это проходящая болезнь или моя сокровенная и неизменная суть…

От любви до ненависти тебе поможет ускориться толпа, она внутри и снаружи тебя.

Отпуск продолжался, скорость передвижения была неимоверно высокой, в запасе имелись недели. Вот такой он наш герой — на месте ему не сидится и вот он снова отправляется в путь. И вот сменив дюжину машинок я успешно форсировал Керченский залив на пароме. Перед этим звякнул родителям, что я просто дома в Сызрани продолжаю наслаждаться заслуженным отдыхом и виртуозно играю в компьютер на диване. Крайне медленно мы тащились до другого берега, я очень хотел узреть украинских женщин, потому что видал какие они были прекрасные во время коллективного просмотра всяких олимпиад или хохлотим КВН. Они выглядели прям сочно так, такие лёгкие на передок, прям хотелось лечь на них через телевизор.

Не успел и глазом моргнуть, как наступил на печальный полуостров. Въехал по обычному паспорту. Решил на сегодня никуда больше не дёргаться и провести время в Керчи, серпантин меня просто вымотал.

На центральной улице я купил гривны. Любовался надписями магазинов: читаешь и смешно. Чуть дальше мне встретились местные живые достопримечательности. Парень небольшого роста бряцал на расстроенной гитаре русский рок, а его преданный соратник (аскер) приставал к прохожим и активно собирал в шляпу подаяния. Мне не нравилась такая форма настырного выпрашивания. Лучше вообще ничего не заработать, но судя по их плачевному виду они очень нуждались. Спустя время мне надоело слушать одно и то же и я попросил гитару. К своему удивлению я полностью вспомнил текст песни группы Провода Про Любовь и ещё несколько самых крутых песен, что я чирикал на набережной в Саратове во время бессмысленного студенчества.

Я зашиб им ещё немножко денег. И я был поражён, когда Боцман, как звали аскера поделил выручку ровно поровну между мной и их компанией. Я не стал отказываться: дают — бери, раз уж они так решили. С ними была ещё девушка, сбежавшая из дома и парень, который рисовал на теле всякие узоры за плату. Он чистосердечно признался мне, что являлся внештатным сотрудником милиции, а выглядел, как хиппарь: тощий и с длинными волосами.

Неуклонно приближалась ночь, они все обитали в доме на окраине. Девушка с пареньком гитаристом ушли на вечернюю рыбалку, а я напросился к ним на ночлег. Мы купили картошки, минералки и майонез. Они были бродягами, и я не стал признаваться, что вкалывал в налоговой в России, ибо все всегда полагают, что если там работаешь, то чуть ли не миллионами ворочаешь. Я просто был никем, восходящей иконой антиуспеха. А госслужба в РФ — это постыдная, низкооплачиваемая и трудоёмкая работёнка лучше которой всё что угодно. Ни хера там не получал то насколько трудился и ещё плевали на меня.

На ужин подали варёную рыбку и картошку. Все ели руками из одной кастрюли. Я полюбил украинцев, они были такие простые и открытые люди.

Всю ночь балакали про обычную жизнь, как обычные люди. Я загорелся спонтанной идеей уличной музыки, что могла помочь не только заработать на еду в пути, но и легко познакомиться с какой-нибудь голубой девушкой. Именно так я считал тогда: просто играешь и поёшь, а к тебе подкатывает она — красивая девочка с висящим платьем, как кобра под дудку. Оставалось лишь немного рассказать о себе и задирать ей сначала вверх, потом вниз.

На следующее утро мы вновь пришли на центральную улицу, художник нарисовал мне узор на руке, и я тронулся дальше.

Ещё никогда в жизни я не видел таких прекрасных женщин, как в Украине. Пришлось немного проехать до трассы на автобусе и там была одна с лазурными глазами. В России её бы немедленно разорвали, а там это было нормальное повсеместное явление. Мне достаточно было трёх секунд, чтобы определить, притягательна ли девушка. Там каждая вторая будоражила внутреннее из-за чего терялась неусыпная бдительность, да и плевать, я ж не мог вырвать себе глаза или смотреть только в пол или только в небо. Такие сладенькие украиночки, такие плотные, тугие жопы: не рыхлые и сдувшиеся, как у наших. В них надо было буквально продираться, настолько там всё плотно, огромное внутреннее давление: только у украиночки такое во всём этом грешном мире, ох, Господи помилуй.

Через час я уже топтался в Феодосии. Искупался в море и решил возвращаться домой: время поджимало, рюкзак явственно ощущался будто набитый кирпичами и самое главное — ноги. Величайшая ошибка — отправляться в такое жёсткое путешествие в уличной обуви. На ступнях, между пальцами, везде, где можно зияли кровавые мозоли, они просто не успевали заживать и тщетно просили о пощаде. Я ощущал себя Ариэль, не иначе.

На выезде из Феодосии я застопил большой междугородний автобус, который направлялся в Харьков. Ни за, ни против, всё равно, если умираешь при жизни, конца никогда не будет, всегда будет умирать кто-то, кроме тебя самого. Салон был полупустой и ко мне подсела загадочная девчонка, мы близко познакомились, слегка поговорили.

В Джанкое автобус сделал десятиминутную остановку. Мы вышли на улицу и отошли в сторонку. Я боялся, что от меня несёт и держал приличную дистанцию от этой сладэнькой украиночки. Я от неё делал шаг назад, а она ко мне два. Это было так забавно и приятно, её лицо было прямо вплотную к моему. Мы стояли и сосались, как примитивные животные. Я гладил её спину и попу, сжимал её пальцами, когда прям со всей силы, а всё равно. Я засунул руку ей под юбку, я уже имел право и под трусы залезть, но я не стал. Только потрогал точно внизу между ног, очень было мокро. Её трусы были такие тоненькие и писька особо не выпячивалась, просто избыточная влага сочилась. Она буквально оседала вниз, ещё несколько секунд и я бы лёг на неё прямо там.

Водитель забибикал, и мы вернулись обратно на свои места. Вместо унылых, гнетущих российских и нищих, печальных белорусских городов я бы лучше объехал вдоль и поперёк автостопом всю Украину. В компании с этой девушкой время пролетело незаметно. Мне нужно было сходить в Мелитополе, и я попросил остановку. С тяжёлым сердцем я попрощался с этой харьковской гарной дивчиной и выскочил наружу. Ещё было достаточно светло, и я умудрился добраться до Мариуполя, но въезжать не стал, ибо уже темнело. Меня необъяснимым образом тянуло в Бердянск, этот город влёк меня, но я боялся. Это было единственное место, куда мне было запрещено ступать. В Бердянске я справедливо опасался растерять свою внутреннюю толпу, из-за которой и творилось всё это чистое безумие. Только там я мог осознать, что я оставался таким же нищим, более нищим, чем когда начал это путешествие тщеславия.

Вокруг раскинулись поля подсолнухов. Я помолился Махавире, поблагодарил за то, что я был ещё жив и спросил, где мне лечь спать. Он ответил, что я идиот, ибо даже если он и выстроит в моей голове восьмеричную систему координат я всё равно ничего не разберу. Я просто пошёл вглубь поля, как можно дальше от дороги и шума колёс. Под вышкой ЛЭП было идеальное местечко для лагеря. Весь день я просидел на жопе в машинах и поэтому спать особо не хотелось, оставалось сотый раз листать атлас автодорог и разглядывать сделанные фотки на компактной мыльнице.

До Донецка я ехал с россиянином. Он сказал, что он из Таганрога и направлялся к вымирающим родственникам. Машина, которую он вёл была новым приобретением, и расход топлива оказался больше чем, рассчитывалось. Я отдал ему все гривны, что у меня были на бензин. Единственное, что я знал об этом месте это уголь и футбольный клуб, что нагибал всякие реалы мадриды, зениты и прочие топовые команды. Мне понравился фонтан в виде здоровенного двигавшегося футбольного мяча напротив всемирно знаменитого стадиона. Преимущественно там особо нечего было смотреть, и я вышел на трассу на Луганск. Остановилась бетономешалка, и я чётко спросил про Луганск по пути, он кивнул и повёз вообще в другую сторону, в Краматорск. Я махнул рукой и мне было смешно, как этот очень душевный мужик сокрушался, что не расслышал меня про направление. Он привёз меня на завод и для меня нашли комнату с койкой.

Я был никем. Я начисто отсутствовал.

Я гнил и разлагался гораздо медленнее большинства.

Мне ничего не осталось, как снова листать атлас и просматривать фоточки. Кроватка была повкуснее палатки, я крепко поспал.

Наутро этот ненормально для российской действительности добрый мужик довёз меня до кафе, где меня ждала его жена и дочь лет тринадцати. Я сел за стол, он заказал еды. Мы общались о ни о чём — как обычно за столом. Я был поражён такой ко мне доброте от этих бесхитростных людей. С ними я старался меньше говорить и больше свидетельствовать то, как они были счастливы разделить мирную трапезу с малознакомым гостем. Мне на миг привиделось, что я в Чечне, в Грозном. Этот мужик вытащил ровно столько денег, сколько я отдал тому водиле за бензин. Я не мог поверить своим глазам, он давал мне деньги просто за то, что я побыл с ними рядом. Он так настаивал, что я молча взял их и убрал в карман. Я не выглядел как нищий и вид у меня вроде не страдальческий был.

Дают — бери, не дают — не проси.

Этот мужик усадил меня в маршрутку и заплатил ещё мне за проезд. Я просто простился с ним и доехал до трассы.

Ко дню добрался до Луганска, ничего вообще там такого запоминающегося не имелось.

Я решил рискнуть успеть пересечь условный государственный рубеж между нами в тот же день. Доехал лишь до самой границы, до Краснодона. Там ко мне подсела девушка, мы разговорились. Она была молодой служанкой местного владельца бара со спальными местами. А эти деньги, что были, украинские я раньше пропил в соки и прожрал в мороженое, зачем мне было брать в Россию гривны. Эта девушка позвала меня в бар, она договорилась с хозяином. Он разрешил мне переночевать. Перед сном владелец попросил заплатить хоть сколько есть, я отдал ему все остатки. Я размечтался, как эта девушка приходит ко мне и ко мне полусонному садится своим задом и накалывает себя на меня, сама мажет, сама определяет глубину, степень её. Но никто так и не пришёл, и я просто поонанировал.

Я дрочил каждый вечер, не было ещё ни дня, чтобы я не подрочил. Зачем намеренно отказываться от такого простого, доступного и всегда бесплатного кайфа будто от того, что если воздержишься что-то поменяется или инкарнируется девушка. Утром я вышел на дорогу, и мне повстречался местный житель. Я сказал ему, где я ночевал эту ночь. Он зачем-то подробно доложил мне, что эта молодая девушка спала с хозяином таверны и весь Краснодон об этом знал, ну спасибо, услужил, теперь и я буду знать: до конца жизни не забуду такое.

На следующий день, вечером я уже сидел под неизвестной мне родиной — матерью. Мне понравились ещё в Волгограде олдскульные трамвайчики, что заезжали типа в метро, в темноту, а потом выныривали. Я бесплатно смотрел на неё и не мог поверить, что статуя свободы меньше по размерам, а в кино будто огромная, как высотки. Ещё было светло, и я в течение четырёх часов рассмотрел каждую скульптуру всего памятного комплекса. Я рассматривал гневные возбуждённые выражения лиц, орудия вынужденных убийств, напряжённые, нервирующие позы, будто вот-вот бросятся на тебя и проткнут штыком своим гнилым.

Все прохаживающиеся рядом люди унывали. Я смотрел на эту гигантскую руку с огнём свысока. Бессмысленное и бесцельное путешествие обычно подходило к завершению. Каким оно было: никаким: из никуда в никуда. Я очень устал, дома было славнее. Нового ничего не узнал. Сидел на лавке, подолгу всматривался, запоминал и безвозвратно стирал снимки с мыльницы будто ничего и не было…

Эти фотки здорово прослужили мне лишь, как графические образы для навязчивой мастурбации в палатке: много повстречалось девушек, красивых и не очень, а толку то. Любовь не удалась и не заладилась. Это блудливое желание заниматься с приятной девчонкой анной было очень тяжело осуществимым, особенно в России: тут царили традиционные, незыблемые ценности межполового общения, из которых оба только неизбежно теряли. Перед вечным сном я разглядывал женские жопы семнадцатилетних, кто вставал и пялился на огромную тётеньку со здоровенным мечом, там по-любому всё в крит вкачано, чтобы с первого замаха прокнуло. Член вытянулся под левой штаниной: я основательно задумался начать дрочить левой рукой, чтобы член выровнялся и ещё больше удлинился, ибо он уже серьёзно перекашивал от правой руки.

Рядом с исполинским монументом простирался небольшой садок-лесок. Там-то я и окончательно решил скоротать скучную ночь. Я всё ещё думал о поведении украинцев — какие же они прекрасные люди, как они меня приняли.

Под густыми кустами в полной тишине. Я знал, что ночью люди в такие места не ходят.

К вечеру следующего дня я уже переступил порог своей убитой общажки. Бесславное возвращение в родной Задрищенск, что могло быть приятней, чем такое завершение бесцельного похода. Попался дальнобой, он прямо идеально тютельку в тютельку к вечеру десантировал меня в Сызрани. Дальнобойщики — вот супермены, а не все эти марвелвские придурки в колготках. Наигравшись вдослаль в компьютер, я позвонил родителям и сообщил, что завтра обязательно приеду в гости. Я был чрезмерно зависим от игр, играл во всё подряд, любой жанр.

Была такая игра: Тотал вар сёгун два и она поцарапала меня до смерти. Я реально не смог её пройти два раза на средних настройках сложности. После неё мой творческий интерес к задротству начал лишь неуклонно возрастать. Появились онлайн и бесплатно и это свело с ума не один миллиард мужчин на планете Земля. Я тоже был мужчиной и тоже хотел нагибать несуществующего соперника. Но и непосредственно наблюдать горечь поражения и становиться более бдительным, постигать всё глубже, что жизнь это тоже игра, сама игра создана по мотивам жизни. Вся жизнь — это и есть закадровое исполнение. Чем больше я это осознавал, тем сильнее затягивался в зево виртуальной действительности. Зачем что-то было достигать в реальности, если ты проходишь игру, стираешь её, проходишь другую. Разные декорации — суть одна. Разработчики игр это и есть боги. Если не Бог изваял Скайрим, то кто…

Страшно представить, какую они проделали титаническую работу над созданием этого чуда искусственного дыхания, морозного такого, кому я говорю…

Не успели ноги зажить, как я снова вышел в безумную межрайонную инспекцию. Инги не было, никто больше за мной не бегал. Стало очень тоскливо, и я написал по собственному желанию. Начальница моя уговаривала меня не делать это. Какой там не делать: из-за говнОлимпиады госслужащим заморозили оклады до расплывчатого срока. Это было просто дно, тем кто созидал бюджет и такое им отношение, стыдно было там работать.

Я свалил оттуда и всё моё так называемое близкое окружение сурово осуждало меня, мол я мог постепенно дослужиться до полковника. А я им ответил, что тогда мне никто не будет писать. Уволился и стал навек младшим лейтенантом налоговой службы. Я любил девочек, кто не стремается станцевать медляк, а потом сочно поснашиваться. Эта сука продолжала течь как надо. Небесная сотня сук, не меньше, все эти девочки, все эти суки мои. Шлёпаю этих сучек по жопам, а им не больно, они лишь ещё больше протекают, они настолько густо текут промежностью, что густая вагинальная слизь скатывается к анусу, даже не нужно никакой силиконовой смазки, там уже всё готово.

Я тупил осознанно.

Я связался с тем старым поляком. Он сказал, что сделает мне приглашение. Пришлось ждать до Нового года, но я время не терял и просто жарил в пекарне. Столько отборррных игр были ещё не пройдеными.

Необычайно холодной зимой я получил приглашение от Милоша. Поехал в Москву в посольство. От Казанского пешком туда-сюда сходил. Потом ещё раз приехал забирать готовое. Попрощался со всеми, купил самоучитель польского языка и свалил в великую Польшу.

Дошёл пешком от Казанского до Белорусского. Поезд ехал вскользь, только до границы, нас поднимали в воздух и меняли колёса на европейские. Вагоны парили будто в космосе.

Милош благожелательно встретил меня на границе. Мы приехали в Легницу. Там у него было материальное богатство. Несколько квартир в аренде и склад с огромным количеством дорогостоящих раритетных книг начиная с 1600 годов издания. В основном на немецком и голландском языках с рукописными иллюстрациями. Я хотел пролистать каждую. Милош дал мне подержать Майн Кампф начала сороковых годов издание, напечатанная в типографии Гёббельса. Чёрная книга с германским продолговатым орлом. Жутко было даже открывать такое.

Я поселился в одной из комнат его жилой двушки. Я ни о чём не подозревал, просто гулял на улице, исследовал всю Легницу. Съездил на электричке во Вроцлав. Такого прям вау не было. В магазинах цены были дешевле, чем у нас. У меня было с собой достаточно евро, но я практически ничего не тратил. Еду покупал Милош. К нему неоднократно приходил паренёк младше меня, и я начал думать что-то неладное. У меня была только одна подлая цель — уверенно закрепиться с его помощью в Европе, официально получить разрешение на работу и дотянуть до гражданства. Я просто ожидал, что если он такой влиятельный человек в городе, он мог бы меня пристроить. Но ничего такого не было, я просто проводил там время и ничего не делал.

Мы поехали с Милошем в автосалон, и он купил себе новую Рено Дустер. Затем мы поехали в Германию на этой машине. Он снимал квартиру в Папенбурге, там же он занимался ручной настройкой роялей. Не успели мы зайти в хату, как Милош бросился к автоответчику: там было очень много клиентов. Он сидел и выписывал каждый адрес на листок.

В Германии у меня была своя комната. Милош давал деньги, и я ходил в магазины покупать продукты питания: в основном нарезку колбасы, сыра и хлеба. В Папенбурге работал крупнейший завод по возведению гигантских океанских лайнеров типа Титаника. Я подумал, ну вот наконец-то он меня устроит на этот завод. Мы заезжали в гости к парню поляку, тот там вкалывал. Я снова ждал чего-то не пойми чего. Единственное, что хотелось на улице Германии — это умереть, хотя там и так всё было мёртво: безрадостная пустыня. Единственное вечное движение протекало на вокзале: каждый день я сидел у рельсов и наблюдал, как турки и арабы катили за собой крупногабаритный багаж. Я так хотел увидеть там хотя бы одного немца, но мне это так и не удалось. Из окон домов дребезжали турецкие зурны, а улицы просто пусты.

Приходил хозяин квартиры, у которого Милош арендовал. Этот старый Ганс и его верный помощник: юноша, как и я — наполовину поляк, наполовину итальянец. А из себя строил такого итальяно мучача: катался на фиате, ходил в футболке Ювентус. Я с ним съездил в ближайшую Голландию, в Гронинген. Мне понравились кораблики и заброшенные велосипеды, никто до них не касается до самой ржавчины. Я подумал это в Голландии так хоронили и это было символическим надгробием. В кофешопе сидели и покатывались чернокожие парни.

Я сказал Милошу, что уже надо чётко определиться со мной, что мне ждать. Он заявил, что я буду готовить ему еду, кофе с утра, а он будет платить мне зарплату 5 евро в день. Мне даже стало уже самому интересно до чего всё это докатится.

Я согласился и варил кофе с утра, он уезжал на настройку. Я шлялся по Папенбургу, дрочил на анальную порнуху ну или делал всё абсолютно то же самое, что и в Сызрани. К вечеру я жарил курицу в духовке. Милош всё чаще испытывал аффективные вспышки гнева, он срывался на мне из-за любого пустяка. И тогда он в остервенелом бешенстве оскорблял меня и потом с жалостливым выражением высказал мне, что я не хочу с ним близко дружить. Не осталось больше сомнений и меня осенило: этот дед был педофилом, психованным любителем молоденьких мальчиков. Я чуть не расплакался, но сдержался, не показал вида, что уяснил кем он был, а сам то… Этот паскудный, старый брехун говорил, что у него была жена, но никогда не говорил почему они разлучились.

Он стал брать меня на настройку роялей. Мы поехали к русской женщине, она была замужем за немцем. Вот этот богатый сад у дома и стоячий пруд и камешек к камешку. Мне казалось, стоило хоть на миллиметр что-то сдвинуть вкось, эти люди проснутся посреди ночи, нутром ощутят, что-то не так, не идеально, не ровно. Эта русская женщина в открытую попросила меня садиться на унитаз в любом случае. Я поссал, как обычно — стоя, пара капелек упали на пол, я обтёр мягынькым ковриком. Когда я вернулся в гостевую, где Милош настраивал клавир, я сообщил ей, что пописил, как обычно стоя. Я наблюдал, как она меня ненавидела после такого дичайше нахального признания. Это как в игре, репутацию ни за какие бабки уже не купишь, если уж пропала, то безвозвратно.

Я уже подмечал, как Милош хочет избавиться от меня, я ведь должен был полюбить его, такого агрессивного аутиста-деда, любителя мальчиков. Он меня и приютил, из нищей россиюшки вызволил и зарплату вручает и на машине катает. А я такая свинья неблагодарная не удосужился прилечь к нему в постель после столького добра. И тогда я глубоко постиг, как я мог узнавать в толпе геев, потому что они меня тоже видели, как своего. Я вспомнил забытого друга из студенчества, он частенько увязывался со мной домой из академии. Он охотно рассказывал мне о своих бредовых опытах с представителями своего же пола. Мне было безразлично, что он говорил, а он от этого ещё чаще старался со мной идти вместе. Что этот паскудный дед, что паскудный я, мы оба были по-своему неизлечимо больны. Мне было безразлично, что я продолжал так жить в Германии, как растение.

Спустя несколько недель его настроечные дела в Папенбурге закончились. Мы вернулись в Легницу. Это был мой второй месяц в Европе, я выучил разговорный польский, свободно понимал всё, что произносили в телеке. Милош заявил, что приобретёт мне билет до Москвы. Вот такая вот великолепная жизнь была в Гейропе. Значит неспроста её так прозвали, была бы на его месте женщина, я бы смог её полюбить, но полюбить мужчину — это я никак не мог. Я в последний раз прогуливался по городу. Вечером Милош снова повёл меня в свою склад — библиотеку. Там стоял сейф в углу. Он открыл его, внутри сияли золотые изделия. Милош бережно вложил мне золотые цепочные часы в руки, это был его предпоследний ход, чтобы я упал к его ногам и единодушно признал в нём свою любовь.

Когда я мастурбировал на анальное порево с помощью его ноутбука я всегда очищал историю, чтобы не палиться. Мы вернулись в Польшу и дрочить стало возможно только в душе при помощи памяти и воображения. Перед сном пока он смотрел ящик я по дедовской привычке зашёл в историю и напоролся на гей-порно с мужчиной в возрасте с пареньками. Этот Милош смотрел это пока я был в душе. Возможно, он представлял меня, но мне было безразлично. Этот человек резко стал мне противен.

Накануне моего отбытия Милош предпринял заключительную попытку: вытащил из закромов полотно и попросил прочесть, кто был автор. В углу была подпись Пикассо. Милош сказал, что нашёл её в старом рояле где-то в Германии давным-давно. Мне было наплевать, хоть этот дед был униженным, хоть оскорблённым. Милош рассказал мне историю, как его завели бандиты за угол в пешеходном переходе и потребовали кошелёк. Дело было в Москве. И он сказал им, что эти деньги для детей, и бандюки часть вернули ему. Я слушал его особо не вникая.

Поляки жили беднее нас, но богаче белорусов, рубль был очень дорогим. Я пил каждый день свежевыжатый морковный сок, я был помешан на соках, неважно фруктовых или овощных. Овощные особо заходили: я выпивал трёхлитровую банку помидорного сока за вечер, солички только добавлял крупицы. Я был с дефектом черепной коробки: безграмотный и нищий на язык, не отличающий Мане от Моне и как кстати одеть или надеть пальто. Я был движим лишь похотью, а не разумом: всё, что мне хотелось — это просто подрочить вечером и лечь спать, а там хоть провались всё пропадом.

Обязательно наступило утро уезда из благополучной Европы обратно в путинскую Россию. Милош под конец бессознательно совершил обличающую его истинную суть ошибку: он оставил меня в дустере, а сам бросился обратно в квартиру, чтобы проверить не стащил ли я чего. Я видел куда он спрятал полотно Пикассо. Помимо этой драгоценности его стены были также усыпаны холстами известных и не очень художников, некоторые вполне могли уместиться в моём рюкзаке. Этот тип вёл себя конечно очень странно. Два месяца под одной крышей и так вот заподозрить обо мне, хотя я мог это сделать, даже хлеще.

Он копошился в квартире где-то полчаса, проверял каждый закуток, каждую заначку, пересчитывал банкноты, вспоминая были ли траты. Мне захотелось поскорей доехать до Варшавского вокзала, чтобы сесть на поезд и покинуть это злачное место. Германия, Польша… Теперь стало ясно почему жулики и воры избегали этих государств предпочитая Италию, Францию или Испанию. Зажиточная, дохлая Германия и нищая, вечно страдающая Польша. Вот они братья навек, они прям органично дополняют друг дружку: поляки всегда вытирали немецкую жопу за пару марок.

Я попрощался с Милошем. Этот педофил ещё тогда в пути на Воронеж на секунду положил мне руку на колено, но я думал это просто по-мужски, типа рукопожатия. Время было лучшим средством чтобы понять людей. Может у них в Польше мужчины по-своему здороваются, может и целуются в губы. Откуда мне было это всё знать, я не смотрел внимательно телевизор уже года три. Это был первый иностранец, с кем я так долго водился и то оказался с извращением воли, как у меня. Его влекло к молодым парням, меня тянуло к анне. Так было жаль, что не познакомился ни с одной девушкой: ни с немкой, ни с полькой. В этом плане с Россией у ближнезаморских девушек полная солидарность.

Милош светился от счастья, когда я шёл к железнодорожному переходу. Он был очень рад избавиться от меня, потому что я не позволил ему прикоснуться ко мне, не проронив ни слова об этом. Я не мог это не прокомментировать, но я не мог подобрать слов.

На платформе ко мне подошёл чеченец, я их по лицу легко распознавал. Он сразу заговорил со мной по-русски. Он что-то попросил у меня, а я этим не обладал. Я спросил его, как он тут оказался, а он ответил, что был беженцем.

В поезде я ехал в одном купе с поляком. Он постоянно громко оскорблял вожатую, называл её жирной курвой и шматой пердолоной. Я просто смотрел, у меня не было слов. Мы с ним поговорили по польски, он ехал в Москву на сельхозвыставку.

Обворожительная мечта о богемной жизни в Европе, как человек и среди людей просто не стала явью. Другой на моём месте может быть и взял на ротан или прилёг ночью рядышком под одну одеялку.

Ну хоть повидал, как Пикассо малюет.

Кроме этой шизофреноподобной картины я больше ничего и не помнил.

Истинно свободным был лишь тот, кто ничего не хочет.

Настоящий мужчина

Не пил, не курил, не матерился и не существовал.

Ну. Все нищие девушки были помешаны на внешности и пытались её продать. Ведь этот способ заработать деньги — единственно доступный. Но, часто в их понимании и исполнении — эта поддельная красота смешная и вульгарная. Любая самая стрёмная женщина могла склеить себе мужчину без проблем. Но зачем было заводить девушку, если секс с ней такой же платный, а по качеству гораздо хуже, чем с открытой проституткой.

А теперь к важному: длительность секса равна 15 минут. Не надо никого слушать, пятнадцать минут — это совершенный промежуток времени для занятий любовью неважно между кем и как. Меньше это слишком быстро, больше — долго. Но не будет ничего страшного если будет 10 или 20. Даже если и вообще 0 будет — это хреново. Ну это я так решил для себя истекая из богатого опыта межполовых отношений в количестве минус одна штука с топ-моделью из татарской глубинки.

Я просрал комнату в общаге, а с родителями жить было не комильфо. Ничего не оставалось, как вернуться в Саратов. Благо, там обитал мой одногруппник с академии. Он любезно согласился разделить со мной своё жильё в Кирыче. Мы договорились, что я буду ежемесячно платить всего три тысячи в месяц, как раз за коммунальные услуги. Хата была двухкомнатной.

Зал был абсолютно пуст, а во второй были только панцирная койка и продавленный диван, всё. Кухня: стол и два стула. Хозяина звали Вадим, и он был пьяницей. Он был на год старше меня и перевёлся на заочку ещё на втором курсе. Вадим был из Безенчука, там же он и работал охранником сверхважного объекта.

Мне пришлось приобрести средненький ноутбук, чтобы не переть из дома пекарню. Соседи снизу ненавидели Вадима, потому что он неоднократно приводил ребят для попойки и не только шумел, но и затапливал их иногда. Как только они узнали, что я жил с ним они сразу записали меня его любовником. Парни, которые иногда приходили бухать были все мне знакомы: все являлись моими однокурсниками, только из другой группы, где учился большевик. Я просто сидел и смотрел на них, как они употребляют спиртное. Они нажирались до чёртиков, и я всё ждал, когда они раскурочат мой ноут, но всё обходилось. Играл русский рок и бессознательные люди ползали на четвереньках. Вадим относился ко мне с большим уважением будучи в любом состоянии: мы практически не разговаривали, ну или говорил он, а я просто молча слушал.

Кировский район — это было очень депрессивное место города. Всё население его: либо алкаши, либо приезжие из горячих точек. Я зашёл к Лидии Викторовне, которая была рукой подать: посидели, потрындели. Пришлось пройтись по собеседованиям на помощника юриста, но они мне отказывали, потому что я нёс им несусветную околесицу. Я хвалился им, что играю на гитаре, на электрогитаре, пою, что знаю французский, люблю активно путешествовать и плавать в Волге. Они говорили, что я молодца и они мне позвонят.

Я просто бродил по зимнему городу, доходил до своего вуза, до педа, что рядом был, смотрел на студенток. Подворовывал шмотки в торговых центрах. Протянул кабель всемирной сети.

Отыскал себе вакансию продавца в телефонно-симочный ларёк одного из трёх китов мобильного бизнеса. Туда брали всех желающих, я сразу понял — это прямое следствие текучки кадров. Но деваться некуда: надо было что-то делать.

Я съездил на первое обучение. Там препод парень объяснял, что нельзя попытаться что-то делать: нужно либо делать, либо делать. Он запретил нам использовать эти слова: пытаться, попытаться и я зарубил это себе на античном носу.

После возвращения домой мне стало грустно. Я просто написал какой-то девушке. Она была зрителем на нашем прощальном концерте в Олимпе сто лет назад когда я пел в Енкор и Этернель с ударением на последний слог.

Она приехала на семнадцатом тралике, я встретил её и повёл на хату. Вадим находился в одной из длительных командировок, они были частыми и продолжительными, я месяцами жил один.

Её звали Кристина, она училась в госе на переводчика английского. Она была первокурсницей тогда на моём неподражаемом выступлении, после которого все группы превратились в развалины. На фотографии она была гораздо лучше…

Мы сели за стол, она постоянно улыбалась. Ростом почти с меня и с широченными бёдрами, больше чем у Урсулы в два раза. Мы просто сидели и я нёс ей полнейшую белиберду. Она обиделась, пошла к выходу и начала напяливать свои зимние сапоги до колен. Я попросил её остаться, а она сказала, что я хотя бы чай ей налил. Я понял тогда, что когда девушка приходит в гости нужно наливать ей хотя бы чай. Мы прошли из кухни в спальню и сели на диван. Я взял ноут и по сложившейся традиции просто молча показывал ей видосы. Она очень любила Мерилина Менсона и на ней была чёрная футболка с ним. Она уважала рок, а у девочек это редкость и значит она была хорошей, хоть и не симпатичной. Я попросил её сделать мне массаж спины. Она не согласилась. Неужели ей было тяжело потрогать мне спину своими ладонями. Это была поздняя ночь, было ясно, что она будет дрыхнуть у меня. И она не могла просто погладить мне по спине: я налил ей чай, достойно провёл с ней время, показал видосы и вот она благодарность. Я повелел ей ложиться спать на мою койку, а сам остался на неудобном диване. Всё ей отдал, всем пожертвовал даже удобную кроватку.

Она улеглась и спустя несколько часов уже под утро, когда я уже пребывал в глубочайшей фазе сна эта Кристина выдала, что она всё таки хочет сделать мне массаж. Она походу и не засыпала, размышляла четыре часа об этом.

Безрадостным утром я покормил её яичницей, двухлитровым чайником и отправил её восвояси. Если она не знала чего хочет тогда пусть дома сидит дальше. На обучении великой профессии продавца-консультанта телефонного ларька мы снова занимались всякими психологическими фишками, чтобы лучше впаривать, лучше себя презентовать, лучше и лучше. Нас тренировал парень, которой не разрешал опаздывать. Я вёл себя, как обычно, будто меня нет. Там было много человек из Тольятти. Они жили на съёмной хате. Как я был рад, что не разделил с ними эту участь и жил можно сказать один во всей квартире: Вадим сутками занимался своей важной охраной. Под конец тренинга в помещение заскочила очень высокая и мощная девушка: просто спортивная машина. Она была тоже тренером, но старшим. Из её быстрого разговора с нашим небесным воспитателем я услыхал, что её звали Ника. У неё была прекрасная грудь, даже под одеждой.

Вечером написала Кристина. Непонятно было, что ей от меня было нужно.

Она опять приехала. Наученный горьким опытом бессмысленных человеческих отношений я заранее заварил чай. На этот раз Кристина была в юбке. И мы посидели на кухне, погутарили о том, о сём. Она опять не собиралась уходить и внаглую сидела на диване. Я сидел спокойно рядом. Кристина не просто опустила мне ладонь на надплечье, она шибанула с размаху и сдавила мне кожу. Она продолжала так сжимать мне кожу. Почему она не могла нормально сказать, что ей было надо, хрен разобрать, что у них в голове. Неужели она не могла понять, что я не мог заглянуть к ней вовнутрь: для внешнего выражения всегда был и есть язык.

Кристина обняла меня и крепко стиснула. Я из своей безмерной любви и из своего неисчерпаемого сострадания к страдающим существам стал с ней сосаться. Я никогда не целовался с девушкой, как зачуханный лошок, я делал это, как лесное животное: вкривь, вкось, с языком. Её рот был больше моего, и я не мог его обхватить, я просто сосал её губу, а она мою. Я сдёрнул лифчик и вывалились груди, они висели и манили пососать их. Я лизал и сосал её сиськи.

Мы разделись, я натянул презерватив и лёг на неё сверху. Кристина стеснялась и пришлось вырубить свет. Я просто ничего не чувствовал, но то, что при этом сохранялась кое-какая эрекция было уже выдающимся достижением. Мне приходилось проваливаться в медитацию, чтобы довести столкновение до конца для этого человека. Я делал это всё только для неё. Мы долго сношались на койке и она вульгарно скрипела металлом, соседи наслаждались. Я почувствовал, что простынь под ней хлюпает и чвакает. Кристина либо обоссалась, либо ещё что-то там у них по-женски. Потом пришло искажённое понимание, что из неё так столько вылилось смазки. Прошло минут десять, а она всё продолжала протекать. На пятнадцатой минуте Кристина весьма сдержанно кончила. Она немного вдавила мне в спину ногти. Я отчаянно ускорился, задирал её тяжёлые ноги, придавал ей такую позу, чтобы мне было удобно трахать её в максимально высоком темпе: я не мог кончить. Это было поразительно, когда дрочишь — всё укладывается в пару — тройку минут, на живой девушке — конец практически был невозможен.

Мне не нравилось её толстое тело, внешность здорово давила, как ни крути. Она была до чрезвычайности вялой и зажатой: как и большинству девушек ей было достаточно смирно лежать на спине раздвинув ноги. Даже не хотелось думать об анне с ней: её задница была самой красивой если её было совсем не видать. Поэтому я и занимался с ней нелюбовью в одной миссионерской позе, чтобы не расстроиться. Презерватив весь растянулся и из неё уже даже не текло. Я натянул новый, чтобы была хоть какая-то смазка: казалось член уже стёрся в труху.

Спустя два световых года я излился в неё стёртым оргазмом: не было разрядов по телу и высшего блаженства в мозге, как при цельном. Лишь малость приятно подёргало под мошонкой и всё на этом. Мы посидели голые на диване длительное время: ночь откровений бесконечна. У меня снова возникла эрекция. Я повторил никакой секс, а когда кончал даже не заметил этого: простате нечего было выталкивать кроме пустоты, но Кристина была очень довольна ну и слава богу. Хоть кто-то с ней почпокался. До меня у неё был один раз в общаге, где она жила с каким-то там ваней — падальщиком. Считай на пол ноги девственница. Она заезжала ещё пару раз, пока не разобралась, что мне она не нравится во всех планах.

Нас раскидали по торговым точкам для практики. Мы просто торчали в подсобках и записывали всё это дерьмо с листовок, рассматривали и изучали мобилы, чтобы сдать экзамен на продавца-консультанта. В каждом ларьке был свой старший продавец, точек было очень много по городу, но я очень хотел попасть в свой на Кирыче. Значительная экономия денег и времени на езде.

Я сдал экзамен, и меня отправили работать на желанную точку.

Ларёк локализовался в пяти минутах пешком от дома. Коллектив оказался на удивление приятным. Я был вроде младшего продавца, и через месяц я должен был сдать ещё один экзамен, чтобы стать обычным, нормальным, средним продавцом. Каждое утро мы раскладывали телефоны на витринах, каждый вечер убирали. Конченый график: пятидневка, день с восьми до 18, день с десяти до 20:00. Чередовалось и типа по закону всё, но всё равно я легко вычислил порядочную незаконную переработку. Оклад был очень низкий: минималка. Всё обогащение зависело только от процента продаж трубок и симок и прочего дерьма в виде аксов и чехлов.

Давался план на месяц по каждому параметру: там была целая хитросплетённая схема: надо было впаривать определённый телефон или впаривать определённый тариф.

Я не подходил ко всем клиентам подряд, как болван, так, выборочно: если видно, что надо подойти — то подходишь, так все нормальные люди и делали. Вот когда на точку приезжал какой-то менеджер с запредельным ЧСВ, то все показушно выполняли перед ним безукоризненный алгоритм впаривания: немного ожидания, подход, открытые вопросы и прочие психоактивные уловки для раскачки чужих мозгов. Простое вещество в башке смягчалось и хотело купить, ещё и ещё и так было не только с товаром.

Всего было всегда мало, всегда хотелось больше. Всё — это уже конечное, но ум требовал бесконечного, сколько бы я ему ни давал, он никогда не видел границ. Если у меня уже что-то было, я этого уже не желал, всегда хотелось того, чего нет.