Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты местный, Тес? — спросил я.
— Нет, я абиссинец! — с видимой гордостью сказал он, — Я сюда пришел работу искать, но не нашел. Пойду еще в Зурбаган, а если и там не пригожусь — тогда уже к гемайнам… Но я не хочу к гемайнам.
Это уже было интересно.
— А почему к гемайнам не хочешь?
— Воевать придется.
— И с кем воевать?
— Известно с кем, масса. С теми, кто захочет меня убить!
— И что, много таких?
— Очень много! Весь Сахель и еще Шеба — дурные люди, кушают других людей… Вот, хотят и сюда прийти, людей кушать.
— А что, гемайны вот так позволят тебе взять оружие и воевать?
— А почему ж нет, масса, я — сильный мужчина! Слыхал, что гемайны даже приглашают абиссинцев. Мы — люди Джа, и гемайны — тоже. А ты из какого народа?
— О, Тес, моя родина отсюда так далеко, что ты и вообразить себе не сможешь…
— Дальше, чем Абиссиния?
— Дальше, намного дальше. Чтобы доплыть до Шебы на корабле, мне понадобилось семь дней.
— Да, далеко… — задумался он.
Мы шли еще некоторое время молча, а потом абиссинец сказал:
— Я убил двадцать девять человек и больше не хочу. Потому я не пойду к гемайнам.
Новость была очень интересной. Я даже не знал, как на нее отреагировать. А Тес продолжил:
— Всякий раз, когда убиваешь человека — будто пачкаешься. Я очень грязный, масса. Очень. Как мне теперь отмыться?
— Кто бы мне сказал, Тес… — на душе стало препаскудно.
А он еще обещал веселую прогулку! Нужно же было встретить еще одного рефлексирующего солдата — за тридевять земель!
— А ты ведь тоже воин, масса, и тоже убивал, да? Ты пробовал отмыться?
— Я решил, что должен вернуть долг — и был э-э-э-э… Наставником. Учил детей — мальчиков и девочек. Чтобы они не повторили наших ошибок.
Он вдруг улыбнулся:
— Масса — умный, Тес — дурак. Дети! Это верно… Забрал жизнь — верни ее! Как думаешь, если у меня будет двадцать девять детей, этого будет достаточно? У меня есть на примете хорошая девушка… Даже две… То есть, три хороших девушки!
Я представил себе Теса, облепленного тремя десятками абиссинчиков, и широко улыбнулся. Он тут же улыбнулся в ответ — белозубо и приветливо. Его улыбка была шикарной, как у актера в синематографе — и, очевидно, никаких уродливых манипуляций с зубами ему не делали.
И мне сразу стало как-то спокойнее.
Позвякивание цепей, приглушенное, надсадное пение и металлический стук мы услышали издалека. Миновав поворот, которым дорога огибала каменистый холм, мы вышли на открытое пространство и замедлили шаг, пытаясь понять, что за картина предстала перед нашими глазами.
Несколько десятков человек в полосатых робах размахивали кирками и перетаскивали камни в овраге, по дну которого бежал ручей. Видимо, случился оползень и русло водного потока запрудило, что угрожало мосткам и дорожному полотну. По всему выходило — это каторжане. Охрана на конях и с винтовками в руках дежурила у обрыва.
Среди работающих внизу мужчин были белые колонисты, коричневокожие уроженцы южного материка, даже несколько каторжан с характерным для жителей Сипанги или Нихона разрезом глаз.
— Проходите, проходите! — крикнул один из конвоиров.
Тесфайе замер на мосту, вглядываясь вниз. Вдруг снизу кто-то громко и злобно крикнул, и Тес удовлетворенно кивнул, махнул мне рукой, и мы зашагали дальше. Сзади послышался топот копыт — нас догнал охраник в широкополой шляпе. Конь его прядал ушами и нетерпеливо перебирал ногами.
— Ты узнал кого-то из них, мавр? — спросил он, поправив головной убор стволом винтовки.
Тес задумчиво глянул снизу вверх, в лицо конвоиру.
— Там твои подельники? — охранник горячил коня и тот грудью надавил на абиссинца.
— Не друзья, нет. Кровники. Радостно видеть врага, копающегося в грязи.
— Ну-ну, грязномордый. Я присмотрю за тобой! — он развернул лошадь, и песок и мелкие камушки из-под копыт ударили мне прямо в лицо.
Тесу досталось сильнее — но он не переставал улыбаться. Когда охранник удалился, абиссинец жизнерадостно заявил:
— Я мог бы стащить его с коня, масса, и располосовать от паха до подбородка его же собственным ножом. Хороший нож, «Барлоу».
Я только хмыкнул в ответ. «Барлоу» — хороший нож? Рассказал бы он это Дыбенке… У меня был настоящий сребряницкий клинок в рюкзаке — вдобавок к раскладному в кармане. Мне даже захотелось достать его и похвастаться.
— Не веришь, масса?
— Верю, почему нет. Вон ты какой здоровый.
Постоялый двор представлял собой убогое двухэтажное строение из известняка, огороженное дощатым забором. За оградой располагалась конюшня, стоянка для автомобилей, колодец с насосом на ручном приводе и небольшой навес, под которым дремали разморенные жарой люди, ожидающие транспорта.
Страж порядка в такой же широкополой шляпе, как и давешние конвоиры, вышел нам навстречу. В зубах у него была сигара, в набедренной кобуре — револьвер.
— Дилижанса не будет. И мест для ночлега тут тоже нет. Можете отправляться дальше пешком, — флегматично заявил он.
Я как-то не планировал ночевку на открытом воздухе, да и долгий пеший переход — это то, к чему следует готовиться заранее.
— Ладно, мистер, — сказал я, — Но магазин-то у вас работает? Мы можем прикупить кое-чего в дорогу?
Он сплюнул под ноги и кивнул.
— Эй, Лосьон! Тут к тебе клиенты! Чужак с дурацким акцентом и грязномордый!
Мне захотелось плюнуть ему в физиономию. Такие люди просто напрашиваются на проблемы — и с удовольствием пользуются самой малой толикой власти, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Металлическая бляха на левой стороне груди и шляпа с кокардой давали ему такую власть.
Старик с огромный лысиной, которого назвали Лосьоном, с тяжким вздохом поднялся с завалинки, выбил золу из трубки и, кряхтя, направился внутрь здания. Мне нужны были одеяла, продукты, котелок, фляга для воды — и другая обувь. В сапогах по такой жаре можно было быстро доконать свои ноги.
Тес оказался весьма обеспеченным парнем — он достал из кармана брюк серебряный самородок величиной с божью коровку и повертел его в своих пальцах.
— Мне тоже нужно одеяло, масса. А еще — вон тот мешок и сандалии… И еще — я возьму топор, масса. На длинной ручке. Вот этот.
Топор выглядел устрашающе — наверное, таким рубили баобабы! За него абиссинцу пришлось доплатить — он снова порылся в кармане и извлек крохотный самоцвет, хризолит, насколько я мог судить. Какие еще тайны хранил этот матерый убийца с улыбкой добряка?
Мы пробыли в лавке дольше, чем предполагалось — очень уж медлительным был этот Лосьон. Он всё-таки попытался всучить мне перед самым выходом в нагрузку причину своего странного прозвища:
— Возьмите отличный лосьон после бритья, производство Арелат…
Вонял лосьон чем-то явно кошачьим. Дай Бог, чтоб мятой.
Основательно нагрузившись поклажей и переобувшись в легкие ботинки, я ожидал Теса, который плескался под напором воды из насоса.
— Иди-иди, образина! — раздался голос из-под навеса, — Всё равно морду не отмоешь.
Абиссинец снял рубаху, обнажив мощный торс, покрытый татуировкой, и продолжил умываться. Голоса смолкли. Тут, видимо, в отличие от меня, знали, что значат эти узоры. Но я и так знал, что он прикончил три десятка человек, и вообще — парень был неплохой. Я бы и не подумал называть его грязномордым — это довольно глупая идея, постоянно напоминать человеку об особенностях внешности — как будто он может с этим что-то поделать.
Другое дело — мой акцент. Но я вроде как пытался исправить ситуацию, хотя компания абиссинца, который сам изъяснялся на весьма упрощенном варианте лаймиш, была для этого не самой подходящей.
Вообще это было довольно странное сочетание: ксенофобия и аболиционизм. Там, в городах побережья, ширилось движение за свободу кафров, а здесь, на дороге, все ставили на вид моему спутнику цвет кожи и происхождение. В Лиссе было сколько угодно креолов, мулатов и кватеронов — но ни одного кафра или абиссинца я там не встречал… Это тоже следовало обдумать — в пути.
До вечера мы прошли еще километров пять, а когда солнце начало садиться — единогласно решили устроить привал. Тес выбрал для этого плоскую каменную террасу на склоне холма, мы натаскали хвороста, разложили одеяла и разожгли костер. Над огнем булькал котелок, абиссинец, став на колени, молился на своем языке, глядя на звезды. Созвездия на угольно-черном небе были чужими, незнакомыми, и я почувствовал некий глубинный, первобытный страх. Как же далеко меня занесло от дома!
Похлебка сварилась, и пяток картофелин в углях уже дошли до кондиции. Мы приготовились поужинать, как вдруг абиссинец вскочил, и, указывая рукой в сторону, откуда мы пришли, удивленно проговорил:
— Масса, постоялый двор горит. Нечему больше там гореть!
Стрелять я начал сразу, даже толком не успев проснуться и не доставая из кармана револьвер. Этой штуке я научился в Яшме, главным условием применения было близкое расстояние и отсутствие дружественных целей. Тесфайе смертным боем рубил трех или четырех нападающих в тюремных робах, так что в этом плане за него волноваться не приходилось. Разве что остальные каторжане смогли бы прикончить меня, а потом добраться до его мускулистой спины.
Грохот револьверных выстрелов разорвал ночь, дикие вопли подранков разнеслись над нашей стоянкой. Патроны кончились быстрее, чем враги, но абиссинец уже обратил внимание на маневры нападавших и отпрыгнул ко мне, размахивая топором.
— Они пришли за мной, масса! Племя Варана!
Что ж, это многое проясняло. Путем несложных логических измышлений я мгновенно выстроил картину произошедшего ночью: кровники Теса каким-то образом подговорили часть каторжан, убили конвоиров и кинулись в погоню за заклятым врагом. Рассудив, что, скорее всего, его можно будет настигнуть на постоялом дворе, они устроили налет, прикончили Лосьона и постояльцев, разжились кое-какой одеждой и продуктами и разделились. Вараны и еще пяток доходяг ринулись за нами, остальные, скорее всего, разбрелись по окрестностям.
— Давай, масса, вставай! Их осталось всего четверо!
Я пнул в костер охапку хвороста, и пламя вспыхнуло с новой силой, осветив место битвы. Тес, воспользовавшись секундным замешательством врагов, сделал выпад и двинул навершием топора прямо в острые зубы коричневокожего аборигена. Осталось трое! Наконец мне удалось крепко встать на ноги, и я мигом увидел, как каторжанин в одних штанах и широкополой шляпе с кокардой целится в меня из винтовки. Погибель была близка!
Повинуясь рефлексу, я швырнул в него револьвером и рухнул на землю. Выстрел прозвучал над головой, а я уже кинулся ему в ноги, опрокинул на землю и навалился сверху, нанося удары кулаками по чем попало.
А потом прозвучал еще один выстрел — в воздух, и грубый голос произнес:
— Наигрались, хватит. Замерли, замерли, ублюдки. Положи топор! Топор, я сказал!
Конечно, у них была не одна винтовка. Белые каторжане, по какой-то прихоти решившие вместе с дикарями-Варанами поохотиться на нас, вышли из тени — и теперь готовы были пустить огнестрельное оружие в дело.
— И вы тоже, грязномордые образины. Опустите оружие, — их лидером был невысокий узкоплечий мужчина с клочковатой рыжей бородой.
Кто-то из Варанов дернулся и заорал возмущенно и тут же поймал пулю в грудь. Коричневокожих осталось всего двое — не считая Теса, конечно.
— Подберите вещички, мы выдвигаемся. Нужно укрыться в холмах до рассвета — скоро тут будет полно полицейских! И добейте остальных.
Эти трое вооруженных до зубов каторжан имели вид лихой и бывалый, и недобитые Вараны подчинились беспрекословно, пройдя по террасе и орудуя ножами. Они не пощадили даже своих соплеменников. Место нашей стоянки было залито кровью.
Нагружая нас поклажей, аборигены не скупились на тычки и пинки, всячески демонстрируя свою ненависть к Тесфайе. Это было прекращено мощным ударом приклада одного из белых каторжан, и Вараны, присмирев, также взвалили и на свои плечи груз — оружие и снаряжение других беглых.
— Вперед, вперед! — рявкнул главарь, — Двигаемся по камням. Если они не приведут собачек — у нас будут все шансы уйти!
Рассветало, когда каторжники решили сделать привал. Далекое эхо выстрелов заставляло их нервничать — полиция отлавливала их сотоварищей в предгорьях. Однако лая собак слышно не было — и это придавало щуплому главарю уверенности.
— Остановились. Разберемся с добычей — что у нас тут имеется…
Вокруг лежал поросший хвойными деревьями распадок — длинная узкая низменность меж двух гор. Это было укромное местечко, а учитывая пройденные за ночь версты — почти безопасное для каторжников. Мы-то в безопасности себя не чувствовали.
Под добычей рыжий бородач понимал не только наши пожитки, но и снятые с трупов подельников вещи, которыми они, в свою очередь, разжились на постоялом дворе и у убитых конвоиров. Совершенно запуганных и униженных Варанов оттеснили от раздела имущества и отправили собирать шишки и хворост для костра.
— У-у-у-у, нелюди… Смотрите, чтобы топливо было сухое! Нам не нужен тут сигнальный дым, это понятно? — этот каторжанин имел характерную особенность — фикса на зубе из нержавеющей стали.
Он харкнул наземь и растер плевок ногой.
— Я хочу себе его сапоги, — сказал Фикса, имея в виду мои сапоги, — У нас один размер.
И мои великолепные яловые сапоги отправились прямо к нему в руки. А точнее — на ноги. Смотреть было противно, как он вколачивает свои корявые ступни в голенища. А я столько времени тащил их на плече…
— Мы убьем их позже, масса, — прошептал мне на ухо Тес, — Я почти освободил руки.
Это было хорошей новостью. Фикса был занят сапогами, еще один — рябой— ковырялся в моих вещах, заинтересовавшись фотокамерой и пленками. Только бы не вскрывал контейнеры, только бы не засветил мне кадры!
Главарь подошел к нам, поигрывая револьвером.
— Давай, грязномордый, вставай. Выворачивай карманы. Как думаешь, зачем мы за вами явились? Потому что нам дороги эти недоноски? Ну, не-е-ет! Мы нашли у торгаша на постоялом дворе серебро и самоцвет… И твои родичи, — он махнул стволом в сторону Варанов, — Они сообщили, что такие штучки у тебя водятся в изобилии. Что вы там в своей Абиссинии используете их как детские игрушки. Давай, доставай свои богатства, и я, возможно, оставлю тебя в живых.
— Да, масса. Хорошо, масса. Не стреляйте, масса, я суну руку в карман и достану самоцветы…
Он ткнул меня локтем, на что-то намекая, так что я напружинил ноги, и присмотрел подходящих размеров камень на земле, который можно было бы ухватить, невзирая на связанные запястья, и использовать в бою.
— Держи, масса! — абиссинец действительно выгреб из кармана целую горсть камней и самородков, и резким движением освободившись от пут, швырнул их в лицо рыжебородому.
Поделиться книгой: