Помоги проекту - поделись книгой:
Один из камней — самый крупный опал — ударил его прямо в глаз, и каторжник рефлекторно ухватился за больное место, пропуская сдвоенный удар Теса — в пах и в горло.
Камень мне не понадобился — я, проклиная больные ребра, перекатился к выроненному револьверу и, кажется, за секунду опустошил барабан, выпустив две пули в пытавшегося обернуться с винтовкой наперевес рябого, и четыре — в так и не успевшего надеть второй сапог Фиксу.
В могучих руках абиссинца заканчивал дергаться рыжий каторжник, обмякнув. Тес поднял с земли лежащий среди других вещей топор и пошел, постепенно ускоряясь, в сторону Варанов, которые до этого бежали в нашу сторону, заслышав выстрелы, но теперь в испуге обратили тыл.
— Никогда нам не отмыться, масса! — крикнул, переходя на бег, Тесфайе.
Когда появились полицейские, я пытался стянуть с каторжника свой сапог.
IX ПОБЕГ ИЗ ДАГОНА
Тюрьма Дагона была под стать самому городу — закопченная, грязная, с грохочущими металлическими воротами, приземистая, сделанная как будто на скорую руку. Камера предварительного заключения представляла собой огороженный решеткой угол комнаты с двумя лавками вдоль стен и крошечным окошком. Дежурный полицейский меланхолично читал газету, сидя за письменным столом, из-за дверей слышалась ругань офицеров, которые решали, что с нами делать.
Их можно было понять: с одной стороны, мы убили несколько человек. С другой стороны — воспрепятствовали побегу опасных преступников, каторжников. С третьей — мы иностранцы. А убили граждан городов Колонии. Нужно разбираться!
И они разобрались. Из двери вырвался толстый расхристанный полицейский чин с красным лицом:
— Я не собираюсь их тут держать, Ричардс! Куда мне их сажать? Под стол к тебе? Камеры переполнены! — разорялся он, — В клетке их держать? А ну, как он на пол кучу наложит — глянь, какая образина! Признание они написали?
— Написали, — успевший вытянуться в струнку дежурный потянулся за бумагами.
Толстый офицер вперился в бумагу, прищурился, выпучил глаза, потом достал монокль, сунул его в глазницу и выгнул бровь. Он смотрел то на один лист, то на другой, а потом взорвался:
— Это что еще за чертовщина?! Что вы мне подсунули?! Как вы смеете!
— Не могу знать, сэр! Это они написали, сэр!
— Так… — офицер выпустил из легких воздух, надувая щеки, и подошел к решетке, постукивая себя по открытой ладони свернутыми в трубку листами, — Что это за каракули?
— Это не каракули, мистер, — сказал я, — Это по-имперски. Мой лаймиш не настолько хорош, чтобы излагать на нем внятно свои мысли в письменном виде. Но если вы найдете переводчика…
— Какого переводчика, черт бы вас побрал?! Где я возьму… — он тяжело дышал и отдувался, — А это что — тоже по-имперски? Этот абориген — тоже имперец?
Он потряс в руках листком, которые исписал вдоль и поперек Тесфайе.
— Нет, масса, я абиссинец. Это написано на нашем языке. На абугида.
— Какое еще абубубу? Что вы ерунду порете? Проклятье, только послушайте — письменность у аборигенов!
— Я абиссинец, масса, — Тес сложил руки на груди.
А я решил, что если не вмешаюсь, то, не дай Бог, офицера хватит удар, и потому сказал:
— Почему бы просто не поговорить с нами? И не выделить человека, который записал бы показания. А прочесть я сумею и подпись поставить — тоже. На это моих языковых навыков хватит.
— А что… Уф! Что — допроса не было? Вас не допрашивали?
— Никак нет.
— Р-р-р-р-р-ричардс!!! — взревел офицер и выбежал вон, изрыгая проклятья и грязно матерясь.
А мы у себя в Империи еще жаловались на бардак… Не допросить подозреваемых по горячим следам — это каково?
— Скажите, что я ваш слуга, масса. Что наняли меня в Лиссе. Так нам всем будет проще. Это глупые люди, они не понимают, в чем разница между кафром, каннибалом и абиссинцем, масса. Давайте я буду вашим ка-мер-ди-не-ром, масса. Белые господа любят заводить себе коричневых ка-мер-ди-не-ров.
Я с сомнением глянул на него:
— Из нас двоих богач — ты, Тес. И важная шишка, насколько я могу судить…Тут уж я должен быть твоим адъютантом…
— Это если вы будете в Абиссинии — тогда мы обсудим это, масса. Обязательно обсудим! Это будет забавно, весьма забавно, масса! — его улыбка сверкала ярче опала, которым он бросался во врагов, — Хо-хо, как вы меня повеселили! Но пока мы тут, масса, я — слуга. Так?
— Так.
Как оказалось позже, идея была действительно здравой.
Нами занялся Ричардс — лейтенант в круглых очках и с едва пробившимися волосинами под носом и на подбородке.
— Значит, говорите, в Зурбаган?
— Да-да, я специальный корреспондент, журнал «Подорожник», Имперское Географическое Общество. Пишу серию очерков про Южный материк. Шеба, Колония, Наталь… Следовал в Зурбаган на фестиваль со своим слугой. Во время привала подверглись нападению, отбивались, попали в плен… При первом же удобном случае попытались освободиться.
Ричардс задумчиво погрыз конец химического карандаша и принялся писать. После вопроса о фамилии, имени и отчестве он спросил про род занятий, кивнул сам себе, а потом принялся выспрашивать подробности. Несмотря на реденькую бородку и несерьезный вид, дело свое он знал туго. Дотошности его не было предела.
— Так говорите, где научились так стрелять?
— В пехоте… — ответил я.
— А камердинер ваш, вот это вот с топором…
— А он абиссинец, великий воин. Убил тридцать человек.
— Тридцать? — уточнил Ричардс.
— Тридцать семь, масса. Но может, и больше — враги добивали своих раненых, их нельзя считать. Никак нельзя, масса.
Ричард дернул головой, и очки подпрыгнули на переносице.
— Кажется, вы страшные люди, — сказал он, — Но законом это не запрещено. Я отправлю запрос в имперское консульство в Сан-Риоль. Если там подтвердят вашу личность — мы даже дело заводить не будем. Очевидный случай самообороны. Но если нет — это будет повод задержать вас до выяснения обстоятельств. Капитан прав — держать вас в тюрьме нам не с руки — мест нет, давеча накрыли целый притон, все камеры полные… В общем — вот предписание явиться завтра в четыре часа пополудни в участок на Опен-стрит. Не явитесь — объявлю вас в розыск по всей Колонии… И вещи ваши не отдам.
— А деньги? Нужно же нам где-то переночевать…
— Черт с вами. Где там кошелек… Вещдок номер девять, да? Вот, возьмите сколько хотите, я просто закрою на это глаза. В конце концов, это ваши деньги.
Этот Ричардс оказался настоящим джентльменом — в хорошем смысле этого слова.
Дагон был странным городом — по меркам Колонии. Если бы он стоял где-нибудь в Западном угольном бассейне Протектората — эта странность была бы нормой. Кирпичные закопченные трубы, почерневшие от сажи громады заводских корпусов, рабочие бараки, газовые фонари на улицах, мутные окна с тусклым светом керосиновых ламп…
Никакой вольности Гертона или легкости Лисса тут не наблюдалось. Да и другие города Колонии, насколько я мог судить, выглядели иначе. Промышленный, загаженный, насквозь индустриально-функциональный Дагон вызывал желание поскорее сбежать отсюда.
На улице темнело — быстро, как всегда на Юге. Из загаженного нечистотами переулка вывалился какой-то джентльмен в котелке и, согнувшись в спазме, вывалил свой обильный ужин прямо на мостовую. На балконе одного из верхних этажей дородная женщина вешала белье и пахнущая хозяйственным мылом вода стекала с простынь и ночнушек обильными потоками — хозяйка не утруждала себя отжимом.
Из окон разносились запахи чесночной похлебки, свежего хлеба, тушеных овощей — жены ждали домой своих мужей со смены. Наконец раздались фабричные гудки, и толпы рабочих повалили из проходных заводов, расходясь по домам и питейным заведениям. Их голоса заполнили собой вечерний воздух, на улицах тут же стало тесно.
— Плохое место, масса. Хочется отсюда уйти.
Я мог понять абиссинца — он прожил жизнь на лоне природы, в небольших городках и селениях, привольно раскинувшихся по плоскогорьям и саваннам его родины. Столпотворение и гомон были Тесу не по душе — как и мне.
Именно поэтому я выбрал для жизни маленький приморский город, а не шумную столицу — хотя Тревельян и Вознесенский всячески уговаривали меня пристроиться в одном из тамошних учебных заведений, но мне было тошно — каждый день, когда приходилось выходить на улицу во время, названное новомодным термином «час пик». Только на набережной, в столичных парках или в ночные часы можно было найти покой и умиротворение.
Но эти — дагонцы — они явно были довольны. Шумные компании мужчин и женщин растекались ручейками по городу, из желтых окон и скрипучих дверей начинала звучать музыка, песни, приступы хохота и громкие голоса. Это был их личный выбор.
Дагон производил металл, всё что угодно — из металла. Дагонские угольные шахты, Дагонская магнитная аномалия — вот что давало жизнь этому городу. Город давал людям работу — и потому прирастал чудовищно быстро. Еще двадцать лет назад здесь проживало тридцать тысяч человек, теперь — около трёхсот. Говорили, что скоро Дагон перегонит по населению Зурбаган и уже давно обошел Гертон и Лисс, не говоря о Покете и Гель-Гью. Теснота и огромная скученность были вызваны географическим положением города — в узкой лощине меж двумя горными кряжами, чьи отроги заканчивались в океане. Горы дарили Дагону уголь и железо, океан — неограниченный рынок сбыта. Глубокая гавань давала приют десяткам кораблей — в основном многотрубным, гигантским пароходам, которые забирали грузы метизов, скобяных изделий, стальных болванок, проката, обогащенной руды и бункеровались тут же углем самого высокого качества.
И, конечно, добавляли копоти городу, насыщая атмосферу жирным дымом из труб. Дыма от фабрик, пароходов и котельных было так много, что порой даже в солнечные дни казалось, будто вот-вот начнется гроза, а склоны гор покрывал толстый слой сажи. Ресницы местных были как будто всегда накрашены, так можно было узнать дагонца — по въевшейся угольной пыли.
Мы с Тесом прошли под эстакадной железной дорогой, которая вела сквозь Бутылочное Горлышко к гавани. Это было самое узкое место в городе, перемычка между промышленным и портовым районом — не шире двухсот метров, еще и зажатая с обеих сторон пакгаузами и складами.
Я еще раз глянул на эстакаду, стальные опоры и бетонные основания — и мы двинулись дальше, к порту, где можно было выбрать гостиницу подешевле. Здесь было не так грязно и заметно просторнее. Шум накатывающих в бухту волн был уже слышен, когда кто-то ухватил меня за рукав:
— Мистер, вы ищете ночлег? У меня есть свободная комната! — голос был явно детский.
На меня смотрел юный светловолосый джентльмен лет десяти — курносый и конопатый. Это было интересно!
— И сколько запросит уважаемый хозяин? — спросил я.
— По четвертаку — и постелю свежие простыни. Комната небольшая, на чердаке — но чистая.
— Завтрак?
Мальчишка с сомнением поковырял носком башмака камень, выступавший из мостовой.
— Есть чай, хлеб и варенье… — проговорил он.
— Малиновое? — уточнил я.
— Не-е-е, кизиловое!
Мы с Тесом переглянулись. Этому парнишке явно нужны были деньги, а нас вполне устраивало его предложение.
— Веди нас, незнакомец! — сказал я.
Незнакомец спохватился, огладил волосы и по-мужски протянул руку для рукопожатия:
— Обри, сэр! Обри Фикс. Пойдемте скорей… Только четвертак — вперед, и мы заглянем в лавку, нужно купить молока.
Паренек выскочил из лавки довольно шустро.
— Вон тот дом! Она плачет! Я бегом — вы за мной!
Что всё это значило, понять было сложно, но маршрут наш был предельно ясен — почерневший от времени двухэтажный особняк у самого выхода из Бутылочного Горлышка прижимался к отвесному склону горы. Мальчишка скрылся именно там, за зеленой облупленной дверью.
Дом оказался весьма примечательным: он сохранил следы былого величия типа бронзовых дверных ручек в виде горгулий или окна-розы на втором этаже над дверью. Но в целом вид его свидетельствовал о том, что последние несколько лет его хозяева переживали не лучшие времена.
Плач младенца стал ответом на незаданный вопрос. Тес вошел внутрь и принюхался, я остановился, оглядывая обстановку. Из дальней комнаты слышался голос Обри Фикса — он пел какую-то песенку, слова разобрать было сложно. Потом послышалось характерное чмоканье, и плач стих. Так вот для кого было молоко!
— Господа, поднимайтесь по лестнице, там сверху одна комната — с витражами. Не перепутаете. Когда Элли уснет, я приготовлю чай.
Дела… Настоящий мужчина этот Обри Фикс, получается. Заботится о братишке или сестренке, денег успевает заработать, комнату сдавая, да и дом в целом в порядке… Однако тут явно жила женщина — это было заметно — по крайней мере по расческе на большом трюмо и паре женских башмачков в этажерке у входа. Мать?
Винтовая лестница проскрипела под нашими ногами, крохотный коридорчик был преодолен в два шага, дверь отворилась, и мы оказались в залитом разноцветным светом помещении. Свет уличного газового фонаря проникал сквозь винтажное окно-розу и играл красными, зелеными и синими бликами на сколах затейливой лепнины на потолке, протертом до дыр кожаном диване, двуспальной кровати без одной спинки, которая застыла в углу немым памятником прошлому… Когда-то здесь жили богато!
— Тес, ты где будешь спать — на диване или на кровати?
Огромный абиссинец с сомнением посмотрел на диван. Он точно не смог бы в него поместиться, и потому я кивнул — гигантская кровать вообще-то меня пугала. Было в ней что-то эдакое, архаичное, таинственное. Может быть, на ней вообще кто-то умер… Бр-р-р-р.
— Обри! Я дома! Обри, сынок, откуда эти продукты? — раздался молодой женский голос.
— Мам, Элли я накормил молоком, на ужин у нас будет чечевичная похлебка, хлеб и сыр. И чай, и кизиловое варенье.
— Как же…
— Я нашел двух постояльцев, они сверху, устраиваются…
А следующую фразу паренек произнес по-имперски, очень чисто, с мангазейским выговором:
Раздался громкий вздох-восклицание, а потом женщина сказала уже на лаймиш:
— Я пойду к Элли… Поможешь мне, солнышко? Чтобы я без тебя делала…
Я предельно четко осознал, что, видимо, мне придется задержаться в городе немного дольше, чем до четырех часов пополудни завтрашнего дня. Побег из Дагона откладывался.
Дом сверкал свежей зеленой краской, доски на крыльце были приколочены ровненько — одна к другой. Тесфайе оказался мастером на все руки.
— Масса, тяни веревку!
Я потянул, и лист кровельной жести пополз вверх, приводимый в движение простым роликовым блоком. Абиссинец сначала перехватывает его могучими руками над головой, а потом укладывает на место. Следом за первым листом отправляется второй, третий…
— Это что, ваши родственники? — Ричардс с сомнением покосился наТеса и меня, потом — на Обри, который катал маленькую Элли в коляске по тротуару.
Поделиться книгой: