Специальный корреспондент

— А свобода? Права человека?

Я вспомнил шелуху от семечек, плевки на мостовой Яшмы и повешенную за ноги семью и меня передернуло.

— Если каждый будет помнить про долг и честно исполнять свои обязанности — права и свободы будут не нужны. Это так же естественно, как соблюдать правила дорожного движения, когда едешь по городу на автомобиле.

— До тех пор, пока нам не указывают, куда ехать можно, а куда нельзя…

— Иногда это делать приходиться — например, чтобы починить дорожное полотно, — парировал я.

Все эти абстракции мало подходили для того, чтобы обрисовать происходившее в Империи три-пять лет назад, но вполне годились, чтобы вывесить флаг и обозначить позицию. Можно было не идти на таран, а разойтись бортами — и я, и Летика это понимали. Устраивать громкие дебаты здесь — это не входило в мои планы.

— Пойдемте, я покажу вам сад, — сказал он, — Кстати, вы бывали в Зурбагане? Зурбаган, это я вам скажу, феерия — местами дождь, местами град, местами сладкий виноград…

* * *

— Летика! Летика! — кричал кто-то хорошо поставленным зычным голосом, — Почему не разгрузили оборудование для нового цеха? Грузовики уже прибыли, где рабочие?

Мой провожатый спохватился, хлопнул себя по лбу и бросил:

— Совсем я с вами тут… Возвращайтесь в свою комнату, вам не стоит сейчас находиться снаружи, чтобы не было проблем, — и убежал.

Конечно, я остался снаружи. Более того — нашел дырку в живой изгороди, которая отделяла сад от увитых плющом складских помещений. Плющ неплохо маскировал серые стены, и отсюда ангары казались довольно благообразными. Сквозь дырку я видел «зельвегеры» — протекторатские тентованные грузовики-трехтонники. Люди в спецовках спешно выгружали ящики, подогнали гидравлический погрузчик, и с его помощью перевезли в одно из складских помещений заводские станки.

Я бы узнал их даже среди ночи — очень часто жизнь и смерть солдата на поле боя зависела от бесперебойной работы этих штуковин.

— Там у нас фабрика игрушек! — раздался за моей спиной мелодичный женский голос, — Семейное дело! Мой отец начал делать игрушки — модели кораблей, зданий — так мы пережили несколько сложных лет, пока Грэй не нашел меня. Теперь в память о нем мой супруг организовал производство детских игрушек — по моделям Лонгрена. Деньги с каждой десятой проданной игрушки идут на благотворительность — вдовам, сиротам и больным. Это может быть чудесный материал для статьи, да? Хотите, я попрошу Артура — мы покажем вам фабрику и рабочее общежитие… И буфет! У нас чудесный буфет — я пеку туда иногда рогалики с ореховым кремом — совершенно бесплатно.

— С большим удовольствием! — сказал я.

Игрушечная фабрика? Как же… У нас обычно это были макаронные и папиросные производства. Калибра 7,62 миллиметра.

VII ГРАФ

Всякий раз, невольно оказываясь в ситуации, когда приходилось слышать разговор, для моих ушей не предназначенный, я чувствовал себя двойственно: любопытство и понимание недостойности своего поведения коробили душу и оставляли мерзкое послевкусие. Так и сейчас, среди ночистоя на балкончике выделенной мне комнаты, я дышал прохладным воздухом и слушал разговор Летики и некоего Циммера — явно человека пожилого и имеющего крепкие дружеские отношения с алкоголем. Они были уверены, что я сплю, и потому не стеснялись в выражениях:

— … Горации против Куриациев. Я уверен — это был гость графини. Хоть в «Унеси горе» он и был в маске — все говорят о том, что суматоха на вербовочном пункте случилась из-за иностранца в полувоенной одежде. Тарт и его ребята что-то не поделили с ним — кажется, замешана некая девушка из Верхнего города. Но парень оказался не промах — и избил двоих до полусмерти, а третьего запугал револьвером. Они решили отыграться… Знаешь, Летика, Тарт пользуется некоторым влиянием на публику из «Колючей подушки» и «Унеси горе…» В общем — за ним устроили настоящую погоню, так что удирал он через припортовые трущобы и дальше — в лес…

— Удирал, говоришь? — хмыкнул Летика.

— Клянусь своей скрипкой и смычком, это было отступление подобное подвигу Горациев…

— Циммер, я не силен в античных байках, просто расскажи как есть!

— Восемь человек в приемном покое — вот как оно есть. Он устраивал засады и использовал любую возможность, чтобы атаковать вырвавшегося вперед преследователя, если тот был в одиночестве. Одному чуть не раскроил череп ведром с навозом, представляешь? Другой споткнулся о выставленные грабли и распорол себе ногу от пятки до бедра… Страшное дело!

Летика молчал некоторое время, видимо, делая затяжку папиросой, а потом сказал:

— Я читал в одной из тевтонских газет, что на Восточном фронте это было обычным делом. Имперцы мастерски пользовались суровым климатом и огромными просторами своей страны, чтобы отступая наносить противнику такие потери, которые делали дальнейшее продвижение для него бессмысленным и опасным — а потом возвращались и громили неприятеля, отвоевывая потерянные территории. А иногда и обращали отступление в сокрушительную победу… Я уверен — он имперский офицер, может быть, даже — шпион.

Вот уж откровение так откровение! Имперское Географическое общество — это хорошо известная гавань для бывших солдат и офицеров. И сотрудники ИГО, и тем более — спецкоры «Подорожника» вполне открыто и откровенно собирают информацию самого разного свойства обо всех местах, которые посещают. Эдакая легальная разведка. Ширма для разведки настоящей, специалисты которой и сейчас, быть может, находятся в Лиссе, Зурбагане, Гертоне или Дагоне — под видом кого угодно, но только не журналиста с армейской выправкой сомнительного качества…

— А граф знает, кого приютила его супруга? Он, конечно, всякое ей с рук спускает, но… Летика, не было бы беды! — раздался характерный звук пробки, которая покидала бутылочное горлышко, и — добрый глоток.

— Мы постараемся спровадить его до того, как «Секрет» войдет в гавань Каперны. Так, чтобы не вызвать негативной реакции у графини… Я поговорю с гостем напрямую — он должен понять.

Я, в принципе, уже понял. Ждал только Филатра с моим багажом — он обещался зайти к Джози как раз завтра. Но раз такое дело — придется поторопиться. Ребра ныли, но некритично. Нога так и вовсе почти не беспокоила — если не бегать в догонялки по буеракам. Бесшумно вернувшись с балкона в комнату, я решил, что покину эту роскошную обитель утром — так рано, как только позволят приличия. Хотелось убраться из Каперны прежде, чем явится граф.

Конечно же, я не успел!

* * *

Мне хотелось сказать пару слов благодарности гостеприимной хозяйке — и потому я ожидал, пока она спустится к завтраку. Поскольку ручной клади у меня не было, а штаны, рубаху и легкие туфли, которые мне пожертвовали в качестве благотворительности, я оставил на стуле у кровати, обрядившись в выстиранный и аккуратно заштопанный хаки и начищенные до блеска сапоги — больше ничего меня тут не удерживало. Физиономия моя благодаря небритости и царапинам имела вид довольно бандитский — но тем лучше. Стоило мне переодеться, и вряд ли кто-то смог бы узнать во мне участника событий той ночи. Всё же форма и полумаска перетянули на себя большую часть внимания.

Оставалось только зайти в одежную лавку в Каперне.

— Вы покидаете нас? — в легком светлом платье графиня спорхнула по лестнице, — Кажется, вы не совсем оправились, и доктор не проводил осмотр…

— Право, не стоит. Мне неловко за причиненные вам неудобства, а доктора я навещу немедленно — вот прямо сейчас направлюсь в Лисс, в больницу, чтобы мне сделали перевязку перед дорогой. Графиня, я вам безмерно благодарен за участие, которое вы приняли в моей судьбе…

Она подошла ближе и вздохнула:

— Это я вам благодарна. Вы принесли в мой дом северный ветер — свежий, прохладный. Я никогда не была в Империи — но, кажется, скучаю по ней. Может быть, я уговорю мужа и однажды…

— Я вернусь домой и отправлю вам посылку! — вдруг сказал я, — Так и знайте — когда увидите на огромном деревянном ящике, который привезет почтовая карета, штамп с белым орлом — это от меня! Ржаные сухари, страшная на вид, но очень вкусная сушеная рыба, клюква в сахаре, кедровые орешки, пеммикан из медвежатины, вышитая рубашка, меховая шапка и обувь из валяной шерсти — я соберу самые диковинные вещи из тех, которые отличают мою Родину, каждый ее уголок — от Мангазеи до Эвксины! Не в качестве оплаты — о, нет, я не оскорбил бы вас подобным отношением. Просто — я так хочу! Хочу, чтобы вы еще раз почувствовали, как вы сказали — северный ветер.

Я решил, что отобью телеграмму при первой же возможности — да хоть бы и Дыбенке или Тревельяну, или даже Стеценке — они поймут и сделают всё как надо.

Мы тепло простились с графиней, и я вышел из особняка — налегке. В последний раз прошагал по ровным, как будто отутюженным дорожкам, бросил взгляд на фонтан со скульптурной группой, тронул рукой листья живой изгороди… Да, была в этом месте некая притягательная сила, реализованный творческий замысел — и большая любовь, конечно.

Сторожа проводили меня подозрительными взглядами, и, кажется, облегченно вздохнули, когда створки ворот закрылись за моей спиной.

* * *

Каперна растянулась вдоль моря, и язык не поворачивался назвать ее деревушкой. Стремительно растущий поселок, большая часть населения которого, видимо, работала на фабрике Грэя, обзавелся рабочим районом из пары десятков четырехэтажных домов, выстроенных за счет предприятия. Виднелся и большой универсальный магазин, и павильоны-закусочные — явно не старше пяти-шести лет от роду. На улицах было пустынно — а как иначе, рабочий день в разгаре! Шум заводских машин и лязг железа заглушал даже звуки прибоя и крики чаек.

Моей целью была лавка готового платья — как можно менее популярная. Такая нашлась — с потускневшей вывеской, в узком проулке. За прилавком сидела полная пожилая женщина и читала книгу в потрепанном переплете. Она, кажется, испугалась, когда я вошел, хлопнув дверью.

— Здра-а-а-асте! — как-то растерянно сказала она и поправила волосы, собранные в тугой узел на затылке.

— Доброго дня! — как можно более доброжелательно улыбнулся я.

Конечно, доброжелательная улыбка и расцарапанная физиономия плохо сочетались, но звон монет тут же поднял ей настроение.

— Что вам угодно? Наверное — приодеться? — наметанным взглядом она смерила меня с ног до головы.

— Да-да, что-нибудь нейтральное, практичное… Но — достойное, понимаете?

Продавщица понимала. И подобрала что-то среднее между горным и охотничьим костюмом: галифе, рубаха без воротника, со шнуровкой на груди и вполне приличная плисовая куртка. Желая, видимо, предложить еще что-то, она отошла к настенному шкафу со множеством отделений, а когда обернулась, то замерла с испуганным выражением лица.

Стало совершенно понятно — кто-то бесшумно вошел в лавку и теперь стоял за моей спиной. Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с высоким мужчиной — загорелым, мускулистым, в капитанском кителе — скромном, но явно из самой лучшей материи. В глазах его как будто отражалось пламя, виски припорошило сединой, волевой подбородок был решительно выпячен вперед.

— Вы! — сказал он. — Вы…

Черт побери, такую властную, очевидную, бьющую через край силу я встречал, пожалуй, только у Его Превосходительства и, может быть, у Императора. И, если Артур Николаевич разбавлял эту силу значительной порцией самоиронии и сарказма, а энергия Его Величества скорее напоминала волю к жизни молодых побегов, которые пробиваются сквозь трещины в камнях, то этот… Аура, которую распространял граф Грэй — а это был, несомненно, он — походила на всесокрушающую мощь бури. Абсолютная уверенность, готовность до конца отстаивать своё видение правильного и должного…

Наверное, не пройди я закалку общением с могущественнейшими людьми Новой Империи, мой дух мог бы и дать слабину. Но мне удалось не отступить ни на йоту, протянуть руку для приветствия и проговорить как можно более легким тоном:

— Граф Грэй, я полагаю?

* * *

После брошенного вскользь взгляда продавщица скрылась за дверью. Граф шагнул ко мне, глядя прямо в глаза и игнорируя мое приветствие:

— Я хочу прояснить кое-что, ибо не терплю недоговоренностей… — я держал взгляд, и сэр Артур Грэй сложил руки на груди, произнося каждое слово так, будто вколачивает гвоздь в крышку моего гроба, — Я хочу, чтобы вы знали — вы бы не ступили на порог моего дома, не будь я в отъезде. То, чему служите вы, и то, каким вижу мир я — это противоположные полюсы. Вы — слуга тирании, реакции и затхлой, душной старины. Ваша победа в войне была трагедией для всего цивилизованного мира, для каждого порядочного человека. Республика Ассамблей была лучом рассвета, озарившим дикий северный край… Надеждой на мирное существование целого континента! Как гусеница, закуклившись, превращается после в бабочку — так могла преобразиться ваша страна! А вы сапогами растоптали надежду, опутали легкие крылья цепями, ввергли страну в дремучее средневековье… Я боролся и буду бороться с тиранией, рабством, угнетением и мракобесием! Я вывозил последних несломленных лоялистов с Янги… Я видел, что вы сделали с лучшими людьми своего народа! И только объявившись здесь, в Колонии, в Лиссе — вы уже оставили за собой кровавый след…

Мне стало тошно. Этот прекрасный человек, любящий муж, успешный бизнесмен и блестящий аристократ мне очень нравился. И понимание того, что ничего уже не изменишь — жизнь и судьба расставили нас по разные стороны баррикад, и весь наш приобретенный опыт заставлял нас верить в разные правды — всё это сделало обстановку магазина готового платья невыносимо душной и тесной. Захотелось выйти наружу и вздохнуть полной грудью, но граф уже распознал мою секундную слабость и еще надавил голосом:

— Не смейте приближаться к моему дому, немедленно покиньте Каперну и не попадайтесь ко мне на глаза! Слышите?

Я слышал. По всей видимости, он был физически силен, но сапог мой находился в крайне удачной позиции, чтобы заехать ему в промежность, взять на рычаг руку и выкинуть его прочь — к чертовой матери… Мой взгляд видимо, изменился, потому что Грэй вдруг отступил на шаг и сунул руку в карман.

— Секунду назад я подумывал, как ловчее вас выбросить в окно. Но передумал. Вы мне нравитесь, и ваша супруга была слишком добра ко мне. Так что мне наплевать на ваши слова — пускай и за меньшее приходилось выходить к барьеру… Знаете, как говорят у нас? У имперца должна быть холодная голова, чистые руки и горячее сердце. Вы очень похожи на имперца, граф, вам не хватает только холодной головы, — я видел, как перекосило его красивое лицо.

Не обращая больше внимания наГрэя, забрал с прилавка сверток с одеждой, положил деньги и вышел прочь, игнорируя охрану, замершую по обеим сторонам двери с винтовками в руках.

Я был уверен — в спину мне стрелять не будут, но в коленях мерзко потяжелело. А вдруг я плохо разбираюсь в людях?

VIII ДОРОГА В ЗУРБАГАН

Соблазн был велик — настолько велик, что я даже протянул руку, чтобы поправить упавший ей на лицо локон — но вовремя себя одернул.

Картина передо мной предстала весьма живописная — загорелая, стройная девушка в легком пеньюаре на белоснежных простынях. Джози была настоящей красавицей — и ей не требовалось для поддержания этой красоты пудры, белил, помады и прочих дамских штучек. Она спала крепко, свободно раскинувшись на кровати — и я не стал будить ее.

Мне даже удалось извлечь из шкафа фотокамеру и ранец — никуда они не делись. Наглости моей не было предела, так что я отправился в летний душ, пристроив револьвер на полочке рядом и вооружившись опасной бритвой, помазком и чашкой с мыльной пеной.

Вода уже успела нагреться от солнечных лучей, и я получал истинное наслаждение, подставляя спину и плечи теплым струям.

Странные перемены произошли со мной — шагнув на берег Южного материка, я как будто проникся беспечностью и легкостью нравов жителей Колонии. Представить себе, что в Империи я бы вломился к полузнакомой барышне и плескался в ее ванной комнате — это было просто немыслимо. А здесь — в этом был определенный кураж, балансирование на грани. Тревельян говорил, что многие из тех, кто в течение долгого времени жил в ситуации постоянной опасности, постоянного риска, так свыкался с ними, что начинали зависеть от этого чувства — как кокаинщики от своего порошка или алкоголики — от бутылки.

Действительно — что заставляло меня после занятий в гимназии ходить в зал бокса или отправляться на выходных в горы?

Душ — самое подходящее место для размышлений, и я анализировал свою жизнь под таким углом, и даже вспомнил название гормона, который выплескивается в кровь человека в минуты опасности — адреналин.

Я уже взялся за бритву, когда дверь в душ отворилась, и появился обрез охотничьей горизонталки (на Аппенинах такой называют «лупара»), а следом — очень решительная девушка в неглиже. Слова Джози о двустволке не были пустым звуком — она действительно держала дома ружье и готовилась пустить его в дело.

— Так! — сказала девушка, — Это ты!

И как она меня узнала — без одежды и с намыленным пеной лицом? Или это «ты» имело в виду кого-то другого?

— А ты ничего! — вдруг заявила Джози и опустила ружье, — Я не ошиблась! Заканчивай с омовением и приходи завтракать.

Я раскланялся и мыльная пена полетела на плиты, заменявшие душевой кабине пол. Что делать, когда оконфузился? Не подавать виду. Тем более — другого выхода у меня не предвиделось. Нужно было худо-бедно изменить внешностьпрежде, чем бродить по городу в поисках транспорта, чтобы отправиться дальше. Устраивать перестрелки на каждом шагу не входило в мои планы.

Посвежевший и побритый, в новой одежде я вышел в сад и огляделся. Джози уже накрыла стол в беседке и помахала мне рукой.

— Так вот ты какой…

— … северный олень, — неожиданно для самого себя продолжил я.

— Почему — олень? — удивилась девушка, — Северный — это понятно. Но олень…

В общем, мы отлично провели время. С ней было легко, мы беседовали о музыке, Лиссе, Каперне, Гертоне, я пытался переводить на лаймиш армейские анекдоты — а она заливисто хохотала, более над моим несовершенным знанием языка, чем над шутками.

— Я собираюсь перебраться в Сан-Риоль, — сказала Джози, когда настала пора прощаться, — Довольно развлечений, пора приниматься за дело. Тетушка держит там таверну, но в последнее время здоровье подводит — и она просит приехать, помочь с делами. Знаешь, милый — я всегда буду рада, если ты решишь заглянуть на огонек. А может…

— Что — может?

— Может, тебе нужно в Сан-Риоль?

— Нужно, но сначала — в Зурбаган. Тебе не нужно в Зурбаган?

Она, кажется, взгрустнула — это было по побережью в противоположную сторону. И сказала:

— Я не люблю Зурбаган. Зурбаганцы спят и видят, как станут столицей всей Колонии — жуткие задаваки и пижоны!

Я уцепился за эту фразу:

— А что — есть такие мысли? Единая Колония со столицей в Зурбагане?

— Пф-ф-ф-ф! — фыркнула она, — И президент Грэй. Тьфу-тьфу-тьфу, не дай Бог!

Это было первое упоминание Бога от жителя Колонии, которое я слышал.

* * *

Я уносил от Джози в рюкзаке жестянку с домашним миндальным печеньем, жгучий поцелуй на губах и ощущение несбывшегося. Но, глядя правде в глаза, с таким занудой и меланхоликом, как я, этой огненной девушке быстро стало бы скучно и непонятно. Да и я, восторгаясь со стороны ее женским магнетизмом и привлекательностью, заполучив этот фейерверк в личную собственность, быстро постарался бы загнать постоянную подругу (невесту?) в консервативные рамки пресловутого киндер, кюхен, кирхен — со всем возможным уважением и любовью. Я так был воспитан, и не мог представить себе, чтобы моя женщина танцевала с бубном на потеху толпе или безобразничала на карнавале. Обуздать Джози? Ну, нет.

Волей-неволей вспомнилась Лиза Валевская — и я вздохнул.

— Масса вздыхает. Масса грустит. Не грусти, масса — пойдем вместе, будет веселее! — раздался глубокий низкий голос.

Я обернулся. Это был огромный, коричневокожий мавр! Его обритая налысо голова сверкала на солнце, белая хлопковая рубаха и такие же штаны развевались под порывами суховея, босые ноги крепко стояли на запорошенных песком камнях дороги. Под одеждой угадывались мощные мускулы атлета.

— Я в Зурбаган! — сказал я, — Пойдем, если тебе туда же. Хотя была надежда сесть на попутный дилижанс или грузовик.

— Нет, масса, никто тебя на дороге не подберет — огреют бичом или пальнут из револьвера. Вот на перекрестке есть постоялый двор — там могут и взять. Ну, и меня с тобой заодно! Меня зовут Тесфайе, Тес. Пойдем на постоялый двор, масса? Полдня пути.

Что ж — он выглядел доброжелательно, и общение с таким колоритным персонажем вполне укладывалось в мое представление о работе специального корреспондента. Так что мы зашагали по обочине вместе — глотая пыль от грохотавших мимо фургонов, карет и автомобилей и поглядывая на каменистую равнину, которую тут и там перерезали гряды небольших холмов, балок и оврагов, через которые были перекинуты мостики.