Помоги проекту - поделись книгой:
Среди более чем десятка стихов революционного содержания, имеющихся в сборнике, — две интересные песни: «Грех великий» и «Египет». Первая с подзаголовком: «Солдатская песня». Ее начало:
На ту же тему об усмирении и песня «Египет»:
Пирамидов — полковник департамента полиции.
Теперь два слова о составительнице сборника.
К 1900 году окончила курс в Екатеринбургском епархиальном женском училище дочь священника из села Каргаполья, теперь Курганской области, Варвара Боголепова. Девица была отличницей, расторопной по характеру, и начальство училища предложило ей должность воспитательницы. Боголепова и несла ее лет пять. В 1905 году, или вскоре после него, она вышла замуж за школьного однокашника и потом «компанейщика» П. П. Бажова — М. М. Суворова. После Октябрьской революции Боголепова-Суворова была музыкальным педагогом в Екатеринбурге (Свердловске). Родилась она в декабре 1883 года, а умерла 30 июня 1965 года, на 82-м году жизни.
На первой странице своего сборника, очевидно уже в более безопасное время, составительница написала свою фамилию; как муж ее сестры, я получил сборник «по наследству».
В моем собрании имеются и другие сборники революционной литературы дооктябрьского времени. Но ни в одном сборнике нет того, что есть в тетради Боголеповой.
Иная речь, выступление очень важны для истории, а вот, поди же ты, оставшись незаписанными, словно бы потеряны для нас. И сколько же таких интересных и важных речей осталось, вероятно, вне поля зрения потомков. Вот почему так полезно сохранять черновики или стенографические записи выступлений.
Пример — черновики речи-воспоминания о Ю. Н. Либединском его жены.
Известный советский писатель Ю. Н. Либединский родился в Одессе. Но ему не было и трех лет, как его отец, врач, переехал в город Миасс, ныне Челябинской области. Здесь-то и прошли детство и юность писателя. А среднее образование он получил в Челябинском реальном училище, здание которого теперь занято институтом механизации сельского хозяйства.
В годину смерти писателя, 14 ноября 1960 года, решено было поместить на здании мемориальную доску. В связи с этим в Челябинск прибыла вдова писателя Лидия Борисовна. Она присутствовала при открытии этой доски, выступала в некоторых учреждениях Челябинска — в областной библиотеке, в редакции молодежной газеты «Комсомолец» и других местах.
Ю. Н. Либединский.
Для своего выступления она подготовила речь-воспоминание о муже. Черновик этой речи Лидия Борисовна подарила мне для будущего Уральского архива литературы и искусства. И, таким образом, он стал важным документом в личном фонде Ю. Н. Либединского.
Писан черновик бегло, неразборчиво, видно было, что Лидия Борисовна очень волновалась, вспоминая о дорогом человеке.
«Мне выпало большое счастье прожить с Юрием Николаевичем Либединским почти 20 лет. За эти годы мы расставались с ним только во время войны, когда он выезжал на фронт. Почти 20 лет я ежедневно имела счастье общаться с ним, наблюдать, как он работает, и по мере своих сил и возможностей старалась помочь ему в этой работе — подбирала материалы в архивах и библиотеках, писала под его диктовку, переписывала его рукописи. Мне была открыта вся его творческая лаборатория. Вот мне и хочется рассказать вам, как работал этот большой писатель и замечательный человек.
Когда после смерти Юрия Николаевича ко мне обратились из Центрального архива литературы и искусства, где хранятся рукописи лучших наших писателей и культурных деятелей, с просьбой передать на государственное хранение архив Юрия Николаевича, я сказала, что могу передать только часть архива — рукописи тех произведений, которые были уже ранее опубликованы; неопубликованная же часть архива — как неопубликованные художественные произведения, так и письма, дневники, записные книжки, внутренние рецензии и пр. — должна остаться у меня, и я буду постепенно подготовлять все это к публикации. Дирекция архива согласилась с моим предложением.
И вот когда, после того как мы два месяца вместе с работниками ЦГАЛИ разбирали и сортировали архив, его нужно было перевезти на хранение, то оказалось, что для этого потребовался полуторатонный грузовик, на него погрузили 80 больших вязок. Мне было очень жаль расставаться с рукописями. Я знала, что это самое дорогое, что было у Юрия Николаевича, это самая лучшая и большая часть его жизни. И вместе с тем я думала: каким же поистине огромным тружеником надо быть, чтобы хотя бы просто исписать такие груды бумаги, а ведь это было не механическое писание, а кропотливейшая и напряженнейшая работа, требовавшая от писателя мобилизации всех его духовных и физических сил.
Юрий Николаевич не был человеком замкнутым, нелюдимым, погруженным только в свою работу. Сколько людей пользовалось его дружбой, его заботой, его поддержкой, и всегда это делалось легко и с «с большой охотой», как он любил выражаться.
Когда Юрия Николаевича спрашивали, когда он успевает столько писать, он, смеясь, отвечал:
— Главное в нашей работе — это регулярность. Если писать в день хотя бы по две страницы, это выйдет около семисот страниц в год — вот вам простой арифметический расчет.
И действительно, он работал каждый день. Помешать ему не могло ничто — ни внешние события, ни общественная работа, ни даже болезнь, которая с годами все больше и больше мучила его.
Вставал он ежедневно в 6 часов утра и детей учил этому: «Кто рано встает, тому бог подает», — шутя говорил он.
Работал он с шести до восьми и в эти часы занимался только творческой работой, тем самым главным своим произведением, которое писал в данное время, — много лет он работал над трилогией. Потом читал газеты, завтракал, гулял, а в 12 часов снова начинал работать, но это уже обычно бывала другая работа — он писал или статьи для газеты, или рецензии, или читал рукописи других писателей, редактировал или переводил. Он очень любил редакторскую работу и всегда говорил, что это большая и хорошая школа для писателя.
Недавно, разбирая архив, я нашла записку, полученную Юрием Николаевичем во время одной из его встреч с читателями. В этой записке было написано:
«Товарищ писатель, расскажите, как вы пишете: из головы, из книги или из жизни?»
Помню, что Юрий Николаевич очень смеялся, получив эту записку, но она, видимо, заставила его задуматься, потому что он уже затем спросил у меня: «А как ты думаешь, как я пишу: из головы, из жизни или из книги?» И тут же весело ответил: «А, пожалуй, и из головы, и из жизни, и из книги», подразумевая под книгой архивные и исторические источники.
И действительно, если вы прочтете его роман «Утро Советов», то вы увидите, что, описывая октябрьские события в городе Краснорязке, он очень много привлек в это описание от своего собственного восприятия, когда 18 челябинских юношей проводили целые дни в Челябинском горсовете. В образе большевика Константина Черемухова легко можно узнать некоторые черты замечательного большевика-челябинца Цвиллинга. И вместе с тем все, что описывается в романе, подкреплено тщательнейшим и скрупулезнейшим изучением исторического и этнографического материала. Но, конечно, в романе присутствует и автор, его выдумка, то есть именно то, что имел в виду читатель под вопросом: «Пишете ли вы из головы?»
Обычно Юрий Николаевич работал так: первый черновик писал от руки, причем он говорил, что всегда надо стараться прописать всю вещь до конца, пусть и криво и коряво, но надо иметь ее всю перед глазами, чтобы начать улучшать и шлифовать ее. Конечно, когда речь шла о больших романах, то это относилось к отдельным частям.
Написав первый черновик, Юрий Николаевич передиктовывал его мне на машинку, попутно изменяя, дополняя, сокращая, — так получался второй черновой вариант. И только после того, как был готов машинописный текст, начиналась главная работа — Юрий Николаевич буквально кромсал, резал ножницами, переносил целые куски текста из одного места в другое, переклеивал, перечеркивал, вписывал новые страницы — так много раз. Достаточно сказать, что роман «Зарево» я переписывала не менее 11 раз, а «Утро Советов» — 9. И каждый раз, когда брала в руки новый вариант рукописи, у меня дух захватывало: в ней буквально не было живого места. А почерк у Юрия Николаевича был трудный, он потом сам с трудом разбирал написанное.
Работая над романом о Кавказе, Юрий Николаевич часто ездил на Кавказ и подолгу жил там — и в Ставрополе, и в Нальчике, и в Орджоникидзе, и в Баку, и в Тбилиси; причем, чтобы лучше почувствовать дух и атмосферу той или иной республики, он, кроме того, что изучал исторические материалы в архивах, встречался с людьми, обязательно подробно изучал литературу данного народа, как прошлую так и современную, читал рукописи, переводил на русский язык осетинских, азербайджанских и кабардинских товарищей.
Когда он писал в Москве, то весь его письменный стол был под стеклом устелен открытками, гравюрами с изображением старого Баку или Тбилиси или еще какого-либо города, в зависимости от того, о чем он писал.
У нас очень много говорят о том, в каких условиях должен работать писатель. Слов нет, конечно, нужно, чтобы писатель работал в хороших условиях, потому что это бережет его силы. Но, наблюдая Юрия Николаевича много лет, я могу сказать одно: если это настоящий писатель, он не может не писать, невзирая ни на какие трудности, особенно бытовые. Юрий Николаевич сам говорил, что писатель еще должен быть немного графоманом. Он говорил: «Если меня повесят кверху ногами, я все равно буду писать, потому что я убежден, если я этого не напишу, то этого никто не напишет».
Жили мы по-разному. У нас уже было трое детей, а мы после войны жили еще в одной комнате; маленькие дети — четыре года, полтора и новорожденный, конечно, могли мешать отцу, и все-таки он работал регулярно.
Был такой период: когда после контузии, полученной на фронте, он не мог писать за письменным столом — как только садился, у него начиналось головокружение, мозговые рвоты и он терял сознание, — то он начинал диктовать мне. Иногда даже ночью будил и просил записать ту или иную мысль. Так была отдиктована и потом выправлена повесть «Гвардейцы»… несколько рассказов, очерков, рецензий.
Работал он буквально до последней минуты — утром 20 ноября (…) у него случился удар. Он, как всегда, в 6 часов сидел за письменным столом и работал над рукописью «Воспитание воли», которая сейчас опубликована в журнале «Урал».
В 2 часа я провожала его на заседание, и он мне рассказал о двух статьях, которые ему заказали «Известия» и «Комсомольская правда», — ничто не предвещало беды. А когда я через два часа пришла за ним, у него уже была парализована правая часть лица, плохо работали правая рука и нога.
Через три дня он умер, но об этом говорить невозможно, я в это до сих пор не верю. Для меня он всегда живой, веселый, жизнерадостный.
Он был замечательным семьянином, очень любил детей, у нас их пятеро (и уже есть маленький внук, которого Юрий Николаевич так ждал и не дождался, — он родился через 4 месяца после его смерти), всегда принимал известное участие во всех их делах, забавах.
На елку он всегда одевался Дедом Морозом, мы вместе сочиняли смешные стишки, и он приходил с большим мешком, в маске и раздавал детям подарки, причем очень любил, чтобы дети говорили как можно больше.
Он был молодым до последней минуты своей жизни, умер, не сознавая того, что умирает, полный творческих планов и замыслов».
Мы знаем и ценим воспоминания выдающихся исторических личностей — общественных деятелей, ученых, писателей, художников. Но как жаль, что мало и редко издавались воспоминания «рядовых людей». Между тем как много иные воспоминания могут дать историку! К числу таких интересных мемуаристов надо отнести моего сверстника В. А. Игнатьева. Вряд ли еще придет кому-либо на ум запечатлеть в своих записках то, что решил описать он.
Одним из моих однокашников по первому же классу Камышловского духовного училища оказался земляк-шадринец Вася Игнатьев. С тех пор и продолжается наше знакомство, длящееся — с перерывами — вот уже восьмой десяток лет. Четыре года в Камышлове да шесть лет в Перми, в семинарии, мы учились вместе (хотя в семинарии он отстал от меня на год — из-за болезни тифом). Потом, спустя год, мы встретились в Казани, уже студентами, я — ветеринарного института, он — духовной академии, куда, кстати сказать, он попал на казенный счет.
Следующая за этой встречей состоялась лишь через двадцать лет, в Свердловске. К тому времени Василий Алексеевич Игнатьев уже был педагогом на ВИЗе. Он рассказал, что по окончании академии устроился было преподавателем русского языка в Бугурусланском реальном училище, но тут духовное начальство потребовало: или плати большие деньги за то, что тебя учили в академии на казенный счет, или иди служить в школу духовного ведомства. Денег, конечно, не было, и пришлось ему стать преподавателем Пермской семинарии. Зато с приходом Октябрьской революции он наконец-то расстался с духовной школой и отдал себя преподаванию в советской школе. В 1923 году он приехал в Свердловск, на ВИЗ, и стал преподавать в школе ФЗУ, на рабочих курсах, в вечернем втузе, комвузе, на курсах мастеров социалистического труда, в совпартшколе. Позднее я встречался с ним уже как с преподавателем латинского языка в вузах Свердловска.
В 1956 году, когда ему уже было под семьдесят, Василий Алексеевич вышел на пенсию и… засел за воспоминания. Хорошо и сделал — в нем обнаружился дар бытописателя. Его воспоминания — широкая и яркая картина того, что он увидел за свою долгую и полную разных превратностей жизнь, картина жизни и быта разных слоев русского общества.
…Стопа тетрадей с воспоминаниями В. А. Игнатьева, которые он передает в Уральский архив литературы и искусства, все растет и растет — неутомимый бытописатель продолжает свое дело.
По содержанию воспоминания можно разбить на четыре больших группы очерков: 1) «Анатомия» родного села, 2) Годы ученья в разных школах, 3) Пути и перепутья жизни и 4) Разное.
Стоит, хотя бы бегло, рассказать о них.
Вот очерки о родном селе. Село это — Русская Теча, бывшая до революции в Шадринском уезде, Пермской губернии, а после — сначала в Бродокалмакском, а теперь в Красноармейском районе, Челябинской области, недалеко от стыка трех областей: Курганской, Свердловской и Челябинской. Стоит оно на большой старой дороге между Челябинском и Шадринском, на реке Тече, притоке Исети, в зауральской лесостепи с березовыми и осиновыми колками, да кое-где небольшими сосновыми рощами, приуроченными к пескам.
Интересно вспомнить, что в 1738 году, когда создавалась огромная Оренбургская губерния в составе трех провинций: Исетской, Оренбургской и Уфимской, то центром Исетской провинции некоторое время была Теченская слобода, как тогда именовалось это село.
В. А. Игнатьев родился в Тече в 1887 году, детство и юность его протекли там же, потому-то он так подробно и любовно описывает родные места — дореволюционную Течу и ближайшие к ней деревни: Бакланову, Панову, Черепанову и Кирды, а также тяготевшие к Тече села: Сугояк, Нижне-Петропавловское (в просторечии «Нижна»), Верхтеча и Бродокалмак. К описанию Нижне-Петропавловского приложен ряд очерков о людях села и в отдельной тетради — об организаторе земской больницы враче А. С. Меньшикове.
В отдельных очерках представлена экономика села. Тут освещены все стороны хозяйственной жизни Течи и всех ее окрестностей: базары, ярмарки, кредитная кооперация, ремесленничество. Здесь же очерки на темы: «Трудоустройство семьи», «Работа по найму», «Жилищная рента», «Земельная рента», «Имущественные отношения».
Четыреста девятнадцать рукописных страниц посвящено очеркам быта — целый этнографический трактат!
Наибольшее внимание автор уделил характеристике своих земляков, многим из них он посвятил отдельные очерки. Тут и представители крестьянской массы, и местная служилая интеллигенция старого времени. Крестьянам посвящено семьдесят три очерка на 856 страниц — пятидесяти мужчинам и двадцати трем женщинам.
Какое же разнообразие типов: и «справные» мужички, и середняки, и беднота! И местные разночинцы: земский начальник, следователь, учительница, а также духовенство, которое до революции играло в общественной жизни далеко не последнюю роль.
С большой теплотой автор описывает женские типы, привлекшие к себе внимание то задушевностью натур, то трудолюбием, то своим отношением к окружающим и значением для них.
В довершение очерков о людях Течи — 143 страницы воспоминаний автора о своих родителях, братьях, сестрах и любимой тетушке, о своем детстве и бытовой обстановке семьи.
Заработок родителя-дьячка был не ахти каким, и семье приходилось жить пополам с бедностью.
«Взять наш домик, состоявший из кухни и горницы. Он, даже в пору, когда от семьи «отпочковались» два старших брата и старшая сестра, был тесен. Зимой спали в горнице на полу вповалку от наружной стены ее до внутренней, смежной с кухней: в средине родители на перине, а по флангам мы, дети, на кошмах, которые на день с подушками убирали в кухню на полати. Одеяла были только у родителей, а у нас, детей, — шубы, тулупы, пальто. Зато летом была благодать: расползались по сараям, завозням и спали в коробах, на телегах на тех же кошмах, что и зимой, но с подстилкой под них свежего ароматного сена…
…Спишь и сквозь сон чувствуешь, что около тебя кто-то пыхтит и норовит нарушить твое ложе; открываешь глаза и видишь, что какая-либо красуля или пеструля, проходя из пригона в ограду, старается вырвать кусок ароматного сена из-под кошмы, на которой спишь…»
С любовью вспоминает Василий Алексеевич друзей своего детства — домашних четвероногих и птиц.
Еще одна группа очерков отдана Камышловскому духовному училищу. Надо сказать, что эта духовная школа резко отличалась от бурсы, описанной Помяловским или Маминым-Сибиряком. Учителя здесь были культурными и гуманными, понимавшими задачи педагогической работы, заботливо относились к ученикам.
О Камышловском училище В. А. Игнатьевым написаны очерки: «Начало моего учения в Камышловском духовном училище», «Наступление на «бурсу», или «Кикимора» отступает», «Учение и быт бурсаков», «Родимые пятна старой бурсы в нашем училище», «Игры наших бурсаков», «Отдельные замечательные явления и события в жизни бурсы» и другие.
Шестьсот тетрадных страниц отведены очеркам о Пермской духовной семинарии. Открывает эту серию очерк «Старая Пермь» с двумя главками: «Город» и «Кама». Далее следуют очерки, посвященные ученикам, «служителям», педагогам.
Об одном из них, Василии Яковлевиче Струминском (впоследствии член-корреспондент Академии педагогических наук), В. А. Игнатьев вспоминает: когда он учился во втором классе семинарии, весной 1905 года, в первый день после пасхальных каникул, при входе в класс В. Я. Струминского ребята приветствовали его словами: «Христос воскресе!» и получили в ответ: «Разве?» Это в духовной-то семинарии по адресу одного из основных догматов христианства!
Бурсу мы знаем по очеркам Помяловского, семинарию — по воспоминаниям Воронского и других, а духовную академию пока никто еще не описал так подробно и интересно, как уралец В. А. Игнатьев. Ему довелось учиться в Казанской академии.
«До Октябрьской революции, — пишет он, — в России было четыре духовные академии: Петербургская — при Александро-Невской лавре, Московская — при Троице-Сергиевой лавре, Киевская — при Киево-Печерской лавре, и Казанская — сама по себе, без присоединения ее к какому-либо монастырю. Вследствие этого у Казанской академии был и внешний вид отличный от других академий: те входили в ансамбль других монастырских строений, а Казанская академия имела свой, независимый от других строений внешний вид — она строилась по плану, подсказанному только целями, ради которых она появилась на свет божий, как независимое учебное учреждение».
Своеобразен был и состав студентов. Кто только не учился тут: грузины, осетины, молдаване, украинцы, белорусы, черногорцы, болгары, конечно, русские из самых различных губерний, и даже японец, по имени Михей Иванович Накамура, окончивший Токийскую православную духовную семинарию.
Описывая студентов, автор разделил их на три категории: «монахи и монашествующие», «студенты из белого духовенства» и «светские студенты». Особенно велик первый очерк, в котором рассказывается о небольшом мирке принявших монашеское пострижение и ведших себя совсем по-иному, чем остальная масса.
Много страниц в воспоминаниях об академии отведено преподавателям — о каждом в отдельности, а среди них встречались очень интересные типы.
Заключают воспоминания очерки о разных памятных случаях из жизни академии: «Посещение Григорием Распутиным Казанской духовной академии», «Самоубийство эконома академии» (на почве растраты казенных средств), «Всеношная на монгольском языке», «Хорошо усвоивший философию В. И. Несмелова», «Кружок Валентины Филипповны Накаряковой (и ее судьба)», «Memento mori» (помни о смерти) — о сравнительно частых случаях смерти студентов, и «Хор студентов».
Следующий цикл очерков носит название «Пути и перепутья моей жизни и педагогической деятельности». Тут и «Год работы в Бугурусланском реальном училище (1913—1914 уч. г.)», и «Полтора года жизни и работы в Перми», и «Годы жизни и работы в Белоруссии», где автору довелось пробыть семь лет.
Особо интересны «Годы жизни и работы в культурных учреждениях Верх-Исетского металлургического завода».
С октября 1923 года и по август 1938 года автор работал на ВИЗе в профессиональных учебных заведениях, познакомился и подружился с молодежью завода, с рабочими и тепло описал их в своих очерках. Рассказав о том, при каких условиях создалась и стала работать школа ФЗУ, о первых ее деятелях-педагогах и инструкторах, автор более подробно останавливается на одном из заведующих — Михаиле Васильевиче Чистякове, который сумел спаять дружный коллектив учителей и инструкторов. Много сделал и для учеников: ввел горячие завтраки, бесплатный проезд на трамвае для тех, кто жил далеко от школы и т. д.
Значительный интерес для историка народного образования представляют «Очерки по истории профессионально-технического образования на Верх-Исетском металлургическом заводе в советское время». Здесь можно найти страницы, посвященные школе фабрично-заводского ученичества в годы восстановления и начала реконструкции завода (1922—1930 гг.). Здесь есть главы: «Школа в 1922—1924 годах», «Завод и школа в 1925—1930 годах», «Хозяева и шефы школы», «Заведующие школой», «Педагогический состав школы», «Ученические организации», «Первый учком», «Нотовцы», «Синяя блуза», «Драматический кружок», «Стенная газета школы», а заключает их глава «Их судьба», где автор делает обзор дальнейшей деятельности выпускников школы.
«Странствия с латинским языком по вузам Свердловска» описывают жизнь и работу автора с осени 1938 года по осень 1956 года, то есть до выхода на пенсию.
В эти годы Василий Алексеевич преподавал латинский язык в медицинском, юридическом, сельскохозяйственном и педагогическом институтах, в институте иностранных языков, а также в одной из средних школ, где этот язык был введен для опыта. Почти всюду латынь считалась тогда пасынком, кроме разве педагогического института. Автор разбирает причины этого, сознавая, какое большое значение может иметь знание языка для освоения многих наук.
Без преувеличения скажу, что меня поражает разнообразие людей, которых отобразил в воспоминаниях Василий Алексеевич: рабочие ВИЗа в одну из самых трудных годин истории уральского пролетариата, быт крестьянства и сельской интеллигенции пшеничного Зауралья, светская и духовная школа на Урале и в Белоруссии…
Несомненно, историки быта и школы найдут в записках Игнатьева много ценного. Кроме того, считаю, что ряд очерков стоило бы напечатать — или отдельным изданием, или в сборниках, например, очерки из быта духовной академии так и просятся в антирелигиозную хрестоматию.
В Уральское бюро краеведения, что помещалось в Свердловске в переулке Воеводина и где я работал в начале 30-х годов, ежедневно наведывалось много разного рода посетителей — и «простых», и ученых, и всяких. В том числе немало приезжих. Каждый посетитель был по-своему интересен и мог бы рассказать много любопытного, особенно в краеведческом смысле: слушай знай да записывай…
Слушал я, слушал, и пришла мне в голову мысль — пусть-ка они сами запишут, что найдут нужным. Взял я чистую конторскую книгу в переплете, написал на первой странице заголовок: «Краеведческая копилка», а пониже заглавия — приглашение заносить сюда различные сведения о природе, хозяйстве, общественной жизни Урала — что кому известно и чем в данный момент хотелось бы поделиться.
Начало не заставило себя долго ждать. 16 февраля 1933 года в бюро явился заведующий Осинским краеведческим музеем Федор Иванович Петровых и внес в «копилку» первый вклад. Он записал, что Осинский музей был открыт еще в 1911 году, перечислил, какие в нем отделы, сколько работников, какова связь с местной общественностью, — словом, небольшая, а все же любопытная информация.
Ниже этой записи вскоре появились краткие сведения об одном уральском краеведе — Л. М. Каптереве, авторе книжки «Дубинщина».
Начало было положено, и дело пошло…
Приведу несколько примеров того, что скопилось в книге за эти годы.
Студент Алапаевского геологоразведочного техникума Н. Г. Меркурьев сообщает о разведках на золото и платину в районе северного селения Кытлым, о природных особенностях края, об условиях работы.
Молодой свердловский гранильщик А. А. Боровских пишет 19 марта 1933 года, что в этот день скончался лаборант геологического музея при горном институте 75-летний Александр Васильевич Калугин, обычно веселый, жизнерадостный человек, увлекательно рассказывавший посетителям о минеральных богатствах Урала. Был он «практик-минералог… хорошо определял минералы макроскопически; мало того, зная великолепно уральские месторождения, он смело и безошибочно говорил при рассмотре вновь поступивших в музей образцов, откуда они взяты, с какого месторождения, рудника и даже горизонта!.. Им было, между прочим, открыто месторождение хризолитов… в районе д. Полдневой, в 75 верстах от Свердловска… Покойный интересовался не только «камешками» в том виде, в каком нам их преподносит природа, но и обработкой их; интересовался он камнерезным и гранильным делом, собирал коллекции минералов и т. д. Обо всем этом у него написано много статей, которые он любил охотно показывать тем, кто у него бывал…»
Выдающийся уральский фенолог В. А. Батманов 26 марта 1933 года дает краткую справку по истории фенологических наблюдений на Урале и их значении для народного хозяйства.
27 августа 1933 года директор Александровской фабрично-заводской семилетки (теперь Пермская область) А. К. Углев рассказывает, как школа работает по изучению Кизеловского района, учениками учтено 20 пещер, 6 пропадающих речек, 39 обнажений известняка, 61 ключ, из коих один с содержанием сероводорода и три — солей железа, собрана коллекция злостных сорняков, палеонтологическая коллекция, открыт небольшой торфяник и две залежи песка…
10 сентября 1933 года сделал запись сотрудник научно-исследовательского института северного плодоводства в г. Мичуринске М. Н. Саломатов. Работая в составе бригады этого института совместно с Уральской зональной плодово-ягодной станцией, он по заданию Наркомзема РСФСР выявлял природные насаждения дикой вишни и развитие плодоводства на Урале. Выявлено 1030 гектаров вишни в пределах современных Курганской и Челябинской областей.
14 сентября 1933 года бывший доцент Московского университета, ученый секретарь Государственного Исторического музея в Москве П. А. Дмитриев рассказывает об археологических разведках, в том числе о раскопке на месте стоянки в урочище Калмацкий Брод (под Свердловском). «Самым важным открытием является раскопка круглой землянки-жилища, диаметр которой был равен, насколько я помню, 7,50×8,50 метров. Это — первое жилище, открытое на Восточном Урале, если не считать сомнительных «балаганчиков», обнаруженных М. О. Клером на Горбуновском торфянике. Размеры и форма землянки для меня были неожиданными, так как в предшествующие годы мне удалось раскопать несколько небольших землянок прямоугольной формы на стоянках Липчинского и Тюменского районов, синхронных шигирским. Стоянка «Калмацкий Брод» важна тем, что ее культурный слой не нарушен, а потому была возможность открыть и землянку… Материал… поступил в Государств. Исторический музей в Москве…»
Это открытие относится к младенческому периоду археологического изучения Урала, которое во всю ширь развернулось в послевоенные годы. Дмитриевские записи для истории археологии на Урале имеют свой глубокий интерес: это, в сущности, большая журнальная статья, место которой — в солидном академическом издании.
Помеченные 24 мая 1945 года записи А. В. Биринцева рассказывают о деятельности Шадринского земства, об организации школы торфоведов и имеют большое значение для истории Среднего Зауралья. Трудам этого мемуариста земский архив обязан своим упорядочением и сохранностью.
Поделиться книгой: