Помоги проекту - поделись книгой:
Каждая из них имеет свою историю, порой очень любопытную. С некоторыми такими историями мне и хотелось бы познакомить читателей.
Неприглядная с виду эта странная «Книга». Сброшюрованные в тетради листы шероховатой, с водяными знаками бумаги — в четвертушку. Тетради эти сшиты вместе и сверху обложены лоскутом выделанной кожи, причем нижняя половина лоскута срезана треугольником и заходит на верхнюю. От верхушки треугольника идут сохранившиеся остатки кожаных же вязок.
Неприглядна с виду, а многоценна «Книга» эта. За ней интересные страницы истории родного мне Зауралья. Называется она, как гласит надпись на титульном листе: «Книга прикла́дная денежная и скотская», то есть книга учета пожертвований (прикла́дов), поступивших в Далматовский монастырь с 1674 по 1703 год.
После Ермакова похода прошло чуть больше полувека, как некие Шипицины и Королевы, жители уже основанных к тому времени русских слобод Ирбитской и Невьянской, явились на место впадения реки Течи в Исеть, договорились с владельцем этого места тюменским феодалом-татарином Илигеем и принялись промышлять выдр и бобров, а попутно и рыбу ловить.
Поемные места густо поросли повитым хмелем аремашником: ольха, ива, черемуха, смородина, калина; на песках — густой сосновый бор, а выйти из долины — березовая с осинником лесостепь. Чистые от леса места — чернозем — мечта хлеборобов…
Прошло совсем мало времени, и в 1644 году сюда же, на слияние Исети и Течи, пожаловал из Тобольска бывший военный человек, а теперь монах Далмат, прежде носивший имя Дмитрия, по отчеству Ивановича, а «писался» Мокринским. Возможно, был он по отцу украинцем, а по матери несомненный татарин.
Шипицины и Королевы вознегодовали: «Сегодня монашевская келейка, а там, смотришь, монастырек!» Начались склоки, понеслись жалобы хозяину места Илигею. Тот уже собрался наказать нахала, как узнал, что Далмат по матери совсем близкий его родственник, и подарил ему все то «местечко», равное по площади чуть не всему теперешнему Далматовскому району.
У Далмата в Тобольске остался сын Исаак, тоже ставший монахом, и он пожаловал к папаше, а за Исааком потянулись другие «пустынно жители». Монастырь разрастался, стал строить вокруг жилья деревянные крепостные стены, чтобы ухраниться во время набегов кочевавших башкир, калмыков и других старожилов края. Их недругами были царские служилые люди, вызывавшие ненависть против себя, а заодно и вообще против всех русских людей.
Во время башкирского восстания 1662 года монастырь с его крепостью был сожжен; тогда же пострадала и Шадрина заимка, которая должна была превратиться в Шадринскую слободу. Больше года длилось это восстание, и, когда было «замирено», монахи вновь построили крепостные стены и тоже из дерева. К началу XVIII столетия монастырь превратился в крупное помещичье поместье, людей вокруг него стало много, и монастырь задумал строить крепостные стены из кирпича. И какого кирпича! Вес одного — целых восемнадцать фунтов, а крепость — не хуже гранита, что и теперь еще вызывает наше восхищение.
Широченные стены из такого кирпича были построены на славу. Очень пригодились они монахам для обороны против восставших своих же крестьян: во время «Дубинщины», Пугачевского «дела» и других возмущений эксплуатируемого монастырем люда.
А «Книга», родившаяся за этими крепкими монастырскими стенами, осталась памятью и свидетельством общения этого «форпоста» православия с окружавшим его миром, хотя и была всего лишь журналом регистрации (как назвали бы мы ее сейчас) добровольных и вынужденных даров и поборов.
Всех листов в «Книге» 327. Последние листы погнили, часть их утрачена. Обыкновенно на странице помещается запись двух-трех вкладов. Случается, что вверху оставлены пустые места, а иногда встречаются и совсем чистые страницы, приготовленные, очевидно, для дополнений, которых потом почему-либо не последовало.
Монастырь не преследовал бухгалтерской точности, почему многие записи сделаны без указания года и числа месяца — возможно, что они произведены на память.
Записи сделаны множеством рук — различнейшими почерками. Если существует наука графология, то вот где можно судить о характере людей давно минувших времен. Иные почерки поражают красотой, четкостью. Другие говорят о человеке широкого размаха, третьи — о мелочности и скрупулезности…
Первая запись относится к 1674 году и гласит следующее:
«Книга Успенские обители вкладным и прикладным денгам и ризам и всяким портищам всему приносимому и скоте коням и волом и коровам и вотчинам и храминам хто что принесл во обитель или привел скота при началных старцах при Долмате и Никоне и при конюшенном старце Стефане при хлебеном старце Протасе».
А затем следует регистрация и первого вклада.
«В нынешнем во 182 году декабря в 7 день привели в Успенскую обитель вклад по своей души Шадринские слободы крестьянин Иван Подкорытов мерина каря».
Указанный здесь год написан сокращенно: вместо 7182. Счет велся тогда от легендарного сотворения мира. Лишь под 1702 годом мы видим впервые запись с указанием нового счета лет, принятого и в наше время.
Последние записи относятся, по-видимому, к 1703 году. Деловитый стиль «Книги» отличается необычной для нашего времени своеобразностью: обилием и наивностью посторонних деталей.
Но именно они-то и представляют для исследователя особенно заманчивый материал, из кусочков которого можно воссоздать ряд страничек из жизни старой Руси, в том числе восточноуральской ее части.
Посмотрим, что же дает историку «Книга».
Всех вкладчиков можно насчитать до 1250 человек. Это различный люд — то пришлый издалека, то, главным образом, из местных жителей. К сожалению, далеко не все вкладчики имеют пометы о месте своего происхождения или проживания. С более или менее точным местожительством указаны 135 человек, в том числе 15 не уральцы.
Размышляя о первых временах колонизации восточного Урала, силишься представить себе чувство места, которое переживалось восточноуральцами в конце XVII столетия. «Книга» кое-что дает в этом отношении. Так, местные жители прежде всего противопоставляли свой край тому, откуда вышли сами ли или их предки: «пришлой с Руси», «с Руси торговой человек», «новоприезжой русских городов».
Русская колонизация наших мест ведет начало с похода Ермака. Мы не знаем состав его дружины — откуда они вышли, зато хорошо известно, что люди невоенные пришли в край из северных областей Московии: во второй половине XVII столетия да и в последующее время переселенцы шли оттуда.
Вот каких «пришлых с Руси» знает наша «Книга»: важенин — то есть с реки Ваги, самого крупного притока Северной Двины; воложанин — с берегов реки Вологды; вятченин — опять или с берегов реки Вятки или из Вятского уезда; еренженин — по реке или селению Яренга; кайгородец, каргополец, тотомец, устюжанин, холмогорец — по одноименным рекам и городам.
Эти слова произошли от географических названий. Потом почти все они стали фамилиями местных жителей, разве что «москвич» Москвиным.
Если выходцы из подавляющего большинства мест — крестьянский люд и изредка с ремеслом за плечами (например, вологжанин Василий Космин — жернодел), то москвичи — кто дворянин, кто «гость» (купец), то придворный с чином стольника, то, наконец, сама «Московского государства великая государыня благоверная царица и великая княгиня Параскева Федоровна» — жена старшего брата Петра Первого Иоанна Алексеевича, что «приложила в успенскую обитель в Далматов монастырь в милостыню во все братство пятнадцать золотых, а привез те золотые тоя ж успенские обители игумен Исаак, а принял те золотые казначей старец Никанор» в 1693 году.
По числу вкладчиков на первом месте стоит территория современной Свердловской области; ей немного уступает Курганская, затем идет Тюменская, несколько селений Пермской и в Башкирии — город Уфа с уездом.
В то время Средний Урал и часть Южного административно относились к уездам Тобольскому и Верхотурскому Тобольского воеводства. Граница уездов приблизительно совпадала с современной границей Курганской и Свердловской. Вслед за уездами низшей административно-территориальной единицей была слобода с подчинением ей нескольких сел и деревень.
Для современной территории Свердловской области «Книга» отмечает слободы: Аромашевскую, Арамильскую, Аятскую, Белослудскую, Беляковскую, Ирбитскую, Калиновскую, Каменскую, Камышловскую, Камышевскую, Киргинскую, Красноярскую, Куярскую, Невьянскую (центр ее теперь — с. Монастырское), Пышминскую, со вторым названием Ощепковская, Рудную, Уткинскую и Чубаровскую, а также Колчеданский острог, в «уезде» которого находилась тогдашняя деревня, а теперь село Щербаково, Каменского района.
Наибольшее число вкладчиков было с территории Свердловской области и в первую очередь из Арамильской слободы с ее деревней Верх-Бобровской и селом Бобровским, названным также Бобровским Ямом, где содержалась казенная ямская гоньба. Помногу вкладчиков было также из слобод Киргинской и Пышминской с деревнями.
В то время никаких других городов, кроме Верхотурья, на территории современной Свердловской области не существовало, а некоторые будущие города именовались слободами: Камышевская, Ирбитская, Туринская.
С территории Курганской области много вкладчиков было из самой монастырской вотчины (22 селения), из слобод с деревнями: Шадринской, Барневской, Красномысской и Крутихинской. Единицы вкладчиков отмечены из будущей «столицы» Курганской области, звавшейся тогда то слобода Царево Городище, то просто Курганская слобода.
Тюменская область обильно представлена людьми из бывшего «стольного града» всей Сибири — Тобольска, из самой Тюмени и Ялуторовского острога, потом — слободы, носившей еще другое, очевидно, народное название Бачанка, или Бачанская слобода, от чего сейчас есть фамилия Бачанцев.
С территории Пермской области упомянуты лишь существовавшие тогда только два города: Чердынь и Кунгур да «Сылвенской пустыни Спасский монастырь», никакой Перми еще не было. С территории Башкирии имеется четыре вкладчика: «Уфимец», «Уфимского города» и из селения «Уфимского уезда Соловарный городок».
Кто же были жертвователями в казну Далматова монастыря? Конечно, в основном «пашенные крестьяне». Среди них мы видим прежде всего пахавших «государеву десятинную пашню», то есть плативших казенный налог десятой частью урожая. Затем следует «сея-обители» (далматовские крепостные или служащие). Их очень много. И не мудрено, поскольку в составе монастырской вотчины было свыше двадцати селений. Изредка упоминаются жившие в разных местах края «оброчные крестьяне» — очевидно, тоже крепостные, только принадлежавшие помещикам.
Крестьяне были самым приниженным в государстве сословием. «Книга» то и дело называет их пренебрежительно как мужчин, так и женщин: «206 (1698) году… Успенского Далматова монастыря крестьянин Степка Петров дал на поминание по матери своей полтину…», «С Верхнего Яру Зоткина жена Марфица жеребчика лоншинку по сыдшем своем муже гнедого грива направо с отметом а иных признак нет». Иногда даже имя не упоминается, а только прозвище: «Шадринской слободы крестьянин назвищем Марамышка» (теперь есть фамилия Марамыгин).
Очень часто к одному имени прибавлено упоминание о какой-либо физической примете вкладчика: «Федка черемной» (рыжий), «Лучка кривой», «Иван душной», «Андреев Косемка с Заимки слепой».
Иногда за признак берется какое-либо родственное отношение к более или менее известному человеку или людям: «Катайцы Чушолины пасынки Трифон Федоров с братом». Кстати, очевидно, от фамилии Чушолиных получила свое название небольшая речка Чу́шолка, впадающая в Исеть чуть ниже города Катайска.
Бросается в глаза, что чуть ли не около половины вкладчиков совсем не имеют фамилии, называются либо только по имени, либо по отчеству, либо по каким-то другим признакам. Впрочем, даже не по отчеству, а по полуотчеству, например, не Иванович, а Иванов. С «вичем» пишутся только дворяне, как, например, москвич Андрей Михайлович Арсеньев, или вообще высокопоставленные особы, как тобольский воевода Андрей Федорович Нарышкин, ближний стольник чином.
Даже лица духовного сословия, как священники, и те часто не называются по отчествам, а только по полуотчествам. С дьячками и совсем не церемонятся, называя их Степками, Петьками и т. д.
Наряду с пашенными крестьянами, встречается много ремесленников, что мы узнаем из прибавок к их именам: «колесник», «мельник», «бочкарь», «плотник», «кузнец», «овчинник», «кожевник», «мыльник», «садовник», «коневал» и даже «кречатный помыкальщик» — ловец и дрессировщик диких хищных птиц для царской охоты.
В 1682 году Далматов монастырь на речке Железенке, близ ее впадения в Исеть, завел небольшой железоделательный завод с использованием железных руд, имеющихся в окрестностях. В связи с этим появляются одними из первых горнозаводские рабочие, которые также дают свои вклады в монастырскую казну. В таких случаях к именам вкладчиков дается прибавка — «с Железенки деловой (человек)». Железенка — старое название речки Каменки, а образовавшееся вокруг завода селение называлось Железенским посельем, или просто Железенкой.
Кстати, можно заметить, что по указу Петра Великого монастырский завод в 1700 году был отобран в казну, заново переоборудован по последнему слову тогдашней техники и в 1701 году был пущен в действие. Конечно, и «деловые» вместе с заводом отошли тогда во владение казны. Завод этот Каменский явился одним из первенцев уральской металлургии.
Вслед за пашенными крестьянами, ремесленниками и «деловыми» изредка упоминаются «торговые люди», иногда «гости», и все это не из осевших на месте людей, а пришлые: «С Руси торговой человек», «Казанского городу торговой человек». Любопытно, что ни один торговец не назван уменьшительным именем, а всегда с прибавкой полуотчества — это были почетные вкладчики монастыря.
Значителен класс военных людей. Это или драгуны, конные воины, или беломестные казаки, то есть фактически те же крестьяне, но обязанные за пользование землей расплачиваться не налогом, а своей военной службой, чаще всего на собственной лошади. Иногда, впрочем, упомянут «Тобольского городу пешей казак», а в отношении конного имеется такая запись: «Вдова Анница Иванова дочь Друганова с Тюмени по муже своем конном казаке пищаль винтовку ветхую (пожертвовала)». Два раза упомянуты атаманы: «Исетского острогу и Чюмляцкой слободы». Очевидно, это начальники над драгунами и беломестными казаками, а то и вообще начальники в данных селениях — над всеми жителями.
Заслуживают внимания две записи: из рода Карандашевых сразу три «убиенных» (погибшие в бою?), а затем: «Калиновские слободы Осип Сергеев Попов, прозвищем Азов». Убиенные — не солдаты ли петровской армии, принимавшие участие в военных походах? А прозвище «Азов» — не от названия ли былой турецкой крепости на Азовском море, которую Петр Великий сначала неудачно брал в 1695 году и окончательно взял в 1696 году? Может быть, Попов был участником дела под Азовом, вернулся оттуда с победой и получил у земляков соответствующее прозвище, отмеченное в записи под 1702 годом.
Многочисленны случаи записи вкладов от лиц гражданского служилого сословия: «писчей дьячек», «Барневские слободы слободчик Галактион Матвеев», «слободы служилой» и т. д. Особенно много этих служащих записано по городу Тобольску, и тут большое разнообразие службы.
Лица духовного чина численно довольно значительны: от митрополита тобольского и сибирского, попов белого и черного, дьяконов, дьячков церковных до пономарей и трапезников включительно.
Поражает обилие вкладчиков, которые помечены и «бобылями» и «гулящими людьми». Первые — это бездомные или бессемейные люди, не нашедшие себе жены. Надо помнить, что четыреста лет тому назад наш край только что еще заселялся русскими. Сюда шли «с Руси» главным образом мужчины, которым то и дело приходилось вступать в брак с мансийками, хантейками, татарками, башкирками, — и этому были рады прибывшие сюда русаки.
«Гулящие люди» — еще не устроившиеся хозяйством, не имевшие оседлости переселенцы, то добровольно прибывшие в наш край, то бежавшие от помещиков крепостные. Нередко эти гулящие, осевши на землю, становились основателями селений. Так, под 1681 годом отмечен гулящий человек тотмянин Першак Михайлов Мальцев, который потом принужден был закабалиться монастырю, получить землю на реке Тече. А дети его стали основателями теперешнего села Першинского, Далматовского района. До постройки здесь церкви село называлось деревней Мальцевой, а в просторечии Першаковой — по уменьшительному имени отца основателей Першака — Порфирия. Окрестное население и до сих пор часто называет село Першаковой, конечно, не сознавая исторической основы этого названия.
Одно из ближайших к Першину сел носит двойное название: Савинково и Дубасово. Основателем его, конечно, был «сея обители крестьянин Савинко Дубасов», как он записан в «Книге прикладной» под 1692 годом. Таким-то образом в названии села закреплены как имя, так и фамилия его основателя.
Наряду с русской национальностью то и дело встречаются представители других: «новопостриженнои старец Герасим прозвищем Глазков (приложил) купленного своего Ваньку калмыцкого по своей души лет десяти»; «татарской породы новокрещен Петрушка Иванов»; «бухарского роду новокрещен Игнатей»; «монастырской крестьянин Андрюшка зырян»; «род Федка Кузьмина Пермитиных (из коми-пермяков)», а вот для Арамильской слободы записан «Манзовых Андрей Семенов сын» — в этой фамилии звучит название народности манси!
Какое же разнообразие предметов, которые жертвовались в монастырь! Просматриваешь эти записи, и так и подмывает чуть не подряд привести их для иллюстрации и материалов, и сочности языка, каким они сделаны.
«…Онисим Кондратьев сын Переладов вклад быка цена быку полтора рубля да хлеба восемь четвертей ржи осмипудных да овса».
«…приложил… гулящей человек Яренсково городка Иосия Алексеев сын по душе своей полчетверта рубля денег отданы ему назад денги и ушел он к себе восвояси».
«…приложил Огапко Огафонов две коровы да теленочка по своей души».
«…приложил… Пышминские слободы Ощепковы Аверкий Иванов Малетин лошадь коурую трех трав… котел в два ведра…»
«…приложил… Катайского острогу беломестной казак Андрей Трофимов пищаль гладкую… Минька Трифонов… пуд железа».
«…приложила… посестрея Виссарионова холста толстова 29 аршин да полог да сукна белова 19 аршин».
«…приложил… Софейской сын Вельской Матфей Иванов Карташев з братом… два аршина собьюри с серебром и золотом цена десять рублей… и на жертвенник в память поминальную а той собьюри аршин слишком издержано сошиты ризы серебряной цветы камчатые и каких положены в оплечье а остаток положено в книгохранилище».
«…Катайского острогу крестьянин Фролко Моисеев приложил… сукна чернова простова и нетоптанова 10 аршин да… алтын денег…»
«…приложила… Масленские слободы подьячево жена Алексея Михайлова Ильиных Феодосия Гаврилова дочь пристеж жемчужную мускую…»
«…приложил… Пышминские слободы пашенной крестьянин Семеон Титов две лошади да три коровы да меденик да одеяло овчинное… к прикладу ево две лошади мерин гнед кобыла вгнеде мухорта двоих трав».
«…приложил… Ощепковские слободы оброчной крестьянин Иван Федоров сын Кипрюшкин жеребца трех трав шерстию гнед правое ухо разрезано и половина отрезана грива на правую сторону на леву отмет…».
«…великий господин преосвященнейший Корнилий митрополит Сибирский и Тобольский приложил… книгу потребник иноческий в десть печать московская да книгу минею общую в полдесть печать московская ж надвое переплетена и в синодик родители его написаны».
Эти извлечения сделаны из первой сотни записей, а ведь всего их в «Книге» 1315. Это благодатный материал для историка материального быта.
«Книга» эта сейчас более или менее доступна краеведам для наведения необходимых справок. По доставке ее в 1921 году в Шадринск она была скопирована, каждая запись на отдельную карточку, затем мной составлены именные указатели вкладчиков, в том числе по каждому селению на отдельных карточках.
В конце 1950-х или в начале 1960-х годов «Книгу» зафотографировали по листам в натуральную величину. Один экземпляр фотокопий и оба указателя хранятся в Уральском архиве литературы и искусства, а подлинник — в фонде Далматова монастыря в Шадринском государственном архиве.
Имя Льва Николаевича Толстого как выдающегося писателя сначала было известно лишь узкому кругу русского общества, но постепенно оно стало известно и грамотеям из крестьян и рабочих. В конце прошлого столетия этому содействовали издательства «Посредник» и И. Д. Сытина, выпускавшие по дешевке произведения великого писателя. А к началу нашего века имя Толстого становится известным даже среди неграмотных людей. Недаром в эти годы на Среднем Урале можно было услышать частушку:
К Толстому тянутся люди, ищущие смысл жизни или путей к социальной справедливости. Люди то пишут, то лично отправляются к писателю, стремясь увидать его то в Ясной Поляне, то в Москве на дому в Хамовниках. К числу таких правдоискателей относился, кстати, и наш земляк, алапаевец Г. А. Булычев, писавший Толстому.
Вот любопытная тема для литературных следопытов — выявление уральцев, обращавшихся к Толстому. Несомненно, они были и, возможно, кое у кого из их наследников сохранились письма-ответы Льва Николаевича.
Поскольку правдоискательские сочинения Льва Толстого были запрещены царской цензурой, то они, равно как и сатирические отклики на преследование Толстого со стороны полиции и православного духовенства, ходили по рукам в многочисленных списках. Один из таких рукописных сборников запрещенных произведений был составлен в начале 1900-х годов воспитательницей Екатеринбургского женского епархиального училища Варварой Николаевной Боголеповой. От нее, как от родственницы, он перешел в мое собрание.
Изрядно потрепанная толстая тетрадь в клеенчатых корочках. К ее 180 страницам приложены еще вкладные листы, так что всего в тетради 204 страницы. Исписаны они беглым женским почерком, а что здесь написано, «о том следуют пункты», как встарь писалось в казенных бумагах.
Начинается эта тетрадь стихотворением — сатирой на отлучение святейшим Синодом от православной церкви Льва Толстого.
«Определение» об этом отлучении состоялось 20—22 февраля 1901 года и было напечатано в официальном органе Синода «Церковные ведомости». Все газеты России немедленно перепечатали его. Царские власти тотчас же спохватились, увидев, что Синод поступил слишком глупо, и Главное управление по делам печати распоряжением за № 1576 запрещает появление в печати «сведений и статей», относящихся к «определению» Синода.
На первый взгляд, вмешательство светской власти в дела церковные кажется очень странным. Но надо знать, что синодская глупость вызвала целую бурю насмешек, протестов и демонстраций не только в России, но и во всем цивилизованном мире. Одним словом, Синод сел в такую калошу, что трудно и сказать.
Неизвестно, кто был автором стихотворения, которое стали распространять по России в подпольных литографированных листках и в рукописном виде. В одних случаях стихотворение называлось «Голуби-победители», в других — «Лев и голуби», в третьих — «Лев и ослы», в четвертых — «Сон Победоносцева». В боголеповском сборнике оно значится под тремя звездочками. Передаю его полностью:
Надо пояснить, что «Семь голубей» — это члены Синода: митрополиты, архиепископы и другие высшие духовные чины. Главой же Синода был царский чиновник, ярый черносотенец и мракобес обер-прокурор К. П. Победоносцев. Намек на эту мрачную личность мы и видим в последнем слове стихотворения.
Дальше в сборнике следуют стихотворения, посвященные «бунтующей», то есть революционной молодежи. Одно из них начинается строками:
А второе, озаглавленное «Поток»:
Следующее за этим стихотворение озаглавлено «В память 6 марта 1899-го г.» — о проводах в ссылку революционной молодежи. Начинается это длинное произведение строками:
Под стихотворением подпись: «Томск».
Далее следуют два подобного же содержания стиха, с пометками: «Москва 01», а другие два помечены: «СПБ 1899 г.».
Второе из этих, с пометою «СПБ 1899 г.», озаглавлено: «Гимн просвещения», а затем две строки: «Посвящается Горемыкину, Боголепову, Клейгельсу, Сергиевичу и прочим ревнителям отечественного просвещения», то есть надо читать — губителям просвещения трудового народа. Начало стихотворения:
А кончается:
Далее на 23 страницах «Письмо к ближнему» — о злободневном тогда «высочайшем указе о коренных реформах» — антинародных правительственных законах. И следом за ним такое же «письмо» о заседании Государственного совета, дополненное «Описанием заседания 9 декабря, где обсуждался вопрос о конституции», — статьей из французской газеты «Matin». Суть этого заседания ярче всего выступает в речи обер-прокурора святейшего Синода Победоносцева:
«…Царь не только светский властелин, но и глава православной церкви… его долг вдохновляться не одними только политическими, но и религиозными соображениями. Если царь откажется от самодержавия и введет народное представительство, церковь останется без главы…»
Дальше мы видим переписанными три произведения М. Горького: «О писателе, который зазнался», «Песня о Буревестнике», «Разрушенный мол» (баллада).
Из произведений самого Толстого в сборнике переписано два: «Ответ на постановление Синода от 22 февраля и на полученные по этому поводу письма» и «Мысли о боге».
Первое имеет пометку: «1901, Москва». Вот небольшие выдержки из него — они дают понять, почему эти произведения были запрещены цензурой и почему к ним тянулась свободолюбивая молодежь:
«…учение Церкви теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства…
…Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое тело мое убрали бы поскорее без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую ненужную и противную вещь, чтобы она не мешала живым…»
В два присеста, так сказать, переписана в сборнике повесть Амфитеатрова «Господа Обмановы» — известный в те годы памфлет на царскую фамилию Романовых.
Повесть переписана в два присеста, а это говорит о том, что она переписывалась или по мере выхода ее в периодическом издании, или переписчица получала текст отдельными частями.
Помню, как рассказывали в начале 1900-х годов о ее истории. Цензор, разрешая печатать повесть, не понял, что дело идет о царской фамилии, а потом уж начальство спохватилось и запретило ее, зато она широко стала ходить в рукописном распространении.
Поделиться книгой: