Уральская копилка

С интересным прозвищем пришлось встретиться в городе Верхней Салде. Здесь жителей одной части заводского поселка звали проигранными. Говорят, что их предки были каким-то крепостником проиграны в карты заводчику Демидову и переселены сюда. Это тогда было делом обычным.

О растягаях и ягунах

В Академии наук СССР уже много лет составляется огромный коллективный научный труд — «Диалектический атлас русского языка». В нем будут отражены все особенности русского говора на территории нашей страны. Коллективные прозвища и здесь пригодились. Иные из них убедительно отражают характерные особенности языка некоторых местностей.

Кушту́мские растягаи — это о жителях деревни Куштумга Челябинской области, за привычку произносить протяжно окончания фраз. За это же растягаями зовут жителей деревни Талицы, Сухоложского района, Свердловской области.

Ягуны́ — это о тех, кто произносит «яго́» вместо «его», например, в селе Биянка и других селениях Миньярского района, Челябинской области.

Так же появились прозвища: а́личи (деревня Вознесенка) — за певучий говор и обыкновение говорить «али чо?»; баты́ (одно из селений на Бакальских рудниках в Челябинской области) — за пристрастие к вводному словцу «бат», то есть «бает» — говорит; иго́льники (деревня Белоярка, Щучанского района, Курганской области) — за обычай говорить «иго» вместо «его». Документы говорят, что в Белоярку в 1851 году переселилось 340 душ фабричного населения из Рязанской губернии. Так как «игольниками» же зовут жителей соседнего села Красноярки, то вероятно, что и там жили выходцы из Рязани.

Красивое прозвище гамаю́ны досталось всем тем, кто говорит певуче («гамаюн» — в легендах древних славян — вещая птица). А в Каслях, Кыштыме, Нязепетровске, Челябинской области, в поселках Михайловском и Нижне-Сергинском, Свердловской области, именно так многие и говорят.

Калдыки́ — это, конечно, менее красиво и приятно. Но что поделаешь, если выходцы из Самарской губернии вместо «когда» говорили «колда», а потомки их в Октябрьском районе, Челябинской области, надолго сохранили это произношение.

Однажды я записал частушку, которую поют в селе Островное, Мишкинского района, Курганской области:

Пичкалихой буду я — Не узнайте миня…

Так поет девушка, выходящая за парня в село Петровское, Юргамышского района. Выходит, это тоже прозвище? Да, мне рассказали: «У нас тех, кто из Петровского, пичкаля́ми зовут. Они говорят «привизу» вместо «привезу», «риветь» вместо «реветь».

Горчичник без горчицы

Интересно по прозвищам проследить, кто чем раньше занимался.

Дегтярники — те, конечно, кто деготь гнал или продавал его (село Кунашак, Челябинской области); хомутинники (деревня Пашина, Красноармейского района) — хомуты и прочую сбрую изготовляли; шилокопы занимались сапожным ремеслом (особенно — в городах Кунгуре и Сарапуле, давних центрах кустарной кожевенной промышленности).

Потруднее расшифровать жженопятиков. Так звали, оказывается, рабочих-литейщиков на многих заводах Урала — Каслинском, Кыштымском, Сысертских и других. В то время в литейном цехе действительно босым не ходи — живо пятки пожжешь.

Зато ошибочно думать, будто в деревне Ванюши, Красноуфимского района, раньше делали корчаги, если здесь встречается прозвище корчажники. Это потому, что местные рыбаки якобы ловили рыбу в своих многочисленных озерах корчагами. Так же и в Златоусте — горчицу никогда не садили, а горчишники были: так звали выходцев из Самарской губернии, где горчица — культура издавна знакомая.

Много прозвищ породило давнее занятие жителей Прикамья — добыча соли. Пермяк солёны уши — шутка, которой встречали всех выходцев из тех мест.

Солеными ушами звали не только пермяков. Я встречал это прозвище в бывшей Оренбургской губернии. Так звали казаков Ерыклинской и Орловской станиц — они также имели отношение к добыче соли.

Гужее́ды из Тютняр

Если собрать воедино все прозвища, которые как-то характеризовали здоровье уральцев, особенности их питания и одежды, — печальная получится картина. Они не хуже большой научной статьи покажут нелегкую судьбу народов Урала в недавнем еще прошлом — нищету, убогость быта, повальные болезни…

Слепоша́рые — носили кличку поголовно болевшие трахомой жители села Ермолаевки, Куюргазинского района Башкирии. Синепу́пыми и самоварами звали за вспученность живота от болезней и ненормального питания крестьян и рабочих деревень Таволги и Воробьи (Невьянский район, Свердловской области), зобаны́ получили прозвище за массовое заболевание зобом (города Миньяр и Куса в Челябинской области и с. Быньги, Невьянского района).

Да и как не болеть было рабочему и крестьянскому люду старого Урала, если даже в прозвищах нашло отражение убогое, а местами невозможно голодное питание: пика́ны (дикое растение — борщевик), конечно, при разнообразном столе неплохо восполняет недостаток в витаминах, но если кого-то прозвали пика́нниками (окрестные села города Кунгура, село Старый Белокатай в Башкирии), то, надо думать, не за изощренный гастрономический вкус, а за то, что летом, в самое голодное время, початки пиканов становились основной их пищей.

А сколько сел на Урале получили прозвание лапото́ны (например, села Куяш, Урукуль, Кожакуль и Темряс в Зауральской Башкирии), ла́потники — потому что иной обуви, кроме лаптей, здесь не знали! Если услышите старое прозвище шматы́, то знайте, что так звали некогда бакальских горняков за их обычную «обувку» — шматы, то есть истоптанные лапти.

И уж куда красноречивее — гужее́ды! Да, было и такое — крестьяне ряда сел Аргаяшского района Челябинской области в один голодный год якобы сварили и съели все ремни, даже гужи от хомутов! Не потому же ли в Златоусте некогда звали бесшлейными возчиков из Башкирии, приезжавших на своих конях, но без сбруи? Может быть, эти были настолько бедны, что у них вообще шлей никогда не бывало?

НЯНЯ

Услышав чей-то рассказ о своей жизни, всегда пользуюсь случаем записать его. У меня скопилось много таких записей. Вот одна из них.

В 1937 году мне пришлось разбирать и обрабатывать старые газеты Урала. В одной из них, — в «Советской правде» за 1924 год — на глаза попалась небольшая заметка о том, что в Челябинске живет 69-летняя старушка Мария Ильинична Патрикеева, служившая в семье Ульяновых няней, когда Владимиру Ильичу было два-три года.

Через тринадцать лет мудрено было застать в живых старушку, а все-таки я решил начать поиски: кто знает, может, еще жива? Газета писала, что Мария Ильинична живет в Привокзальном районе, значит, там и искать надо. Обошел я ряд улиц и домов, расспрашивал чуть не каждого, кто казался мне возможным современником Патрикеевой, и, наконец, напал на след…

Он привел меня в небольшой домик, где жила рабочая семья.

— Да, здесь такая живет, только ее дома-то нет.

— Как она себя чувствует?

— Да ничего, старуха крепкая, хотя годы уж большие, приходите попозже, сами увидите.

Когда пришел попозже, старушка была уже дома. И я был так счастлив: встретить человека, который жил в семье Ульяновых… Мария Ильинична отвечала охотно на все мои вопросы. Вот как я записал тогда ее рассказ.

— Я уроженка села Та́мышева, Саранского уезда, Симбирской губернии. Родилась в пятьдесят пятом году. С малолетства ходила работать по людям… Отдали меня к одной бабе в Симбирск. У нее был ребенок. Раз я полезла с ребенком на сеновал и упала. Баба меня прогнала.

Потом уж я попала к Ульяновым. В то время нянькой у них была старуха. Меня взяли на мелкие работы. Куда пошлют, ходила…

Отец мой у Ульяновых работал. Дрова им возил, воду, там еще что. Илья-то Николаич да мой отец все тезкой друг друга звали: мой-то тоже Илья был. Отец перевозил Ульяновых из Ямской улицы в их собственный дом на окраине города — тогда-то была окраина.

Ульянов был директор. Каждый день куда-то ходил, ездил. Он первый стал грамоту учить — а, бе, ве, а до того учили — аз, буки, веди. Раз Илья Николаич сложил из кубиков какое-то слово, а я не могла прочитать. Он славный был, шутник. На гитаре играл.

Жена его, Марья Александровна, тоже хорошая была, детей любила. А в то время у Ульяновых было их пятеро: Ольга, Александр, Анна, Дмитрий, Володя. Марьи-то Ильинишны тогда не было, она позже родилась.

Когда я была с детьми, сказки им сказывала — свои и которые выучила в доме у Ульяновых. Вот и теперь еще помню одну песенку:

Маленькие детки вздумали кататься И втроем на ослика взобраться. Володя сидел, правил, играл во рожок, — Скоро ослик их доставил на лужок.

А то вот еще:

Иван Григорьич Сопляков Летал выше облаков, Просил денег у богов На починку сапогов.

Они, маленькие-то, любили меня слушать. А Володя — мальчик такой понятливый, игрун был. Все со мной играл, со старухой нянькой мало играл — она старая была. Любил спрашивать: какие деревья, какие птички, кто идет, куда идет… Любил болотники, лужи после дождя. Кидал в них камешками. На Свиягу с ним ходили. К палочке привяжу нитку, а на нее камешек — «рыбку удил»… Трех лет был, как я от них ушла.

Уйдя от Ульяновых, Мария Ильинична потеряла их из виду, особенно после того, как вышла замуж и жила в разных городах: в Кургане, Ново-Николаевске, в Челябинске. В первый раз вновь услыхала об Ульяновых в Ново-Николаевске, когда там строилась Сибирская дорога. Знакомая женщина, тоже из Симбирска, как-то сказала Марье Ильиничне, что одного из Ульяновых сослали в Сибирь, «он против царя работал».

Больше я с Марией Ильиничной не встретился. Для желающих выяснить дальнейшую ее судьбу сообщу, что жила она тогда по улице Степана Разина, дом № 37, в семье рабочего Дерябина. Днем старушка уходила домовничать в семью инженера Тамбовцева.

МОИ ДРУЗЬЯ — СКАЗИТЕЛИ

Слово «сказитель» в XIX столетии было встречено собирателями народного устнопоэтического творчества в Архангельской губернии. Было ли это слово знакомо на Урале, не знаю. От своей матушки я слыхал другой термин — «насказитель», то есть человек, складно говорящий, хороший рассказчик сказок, побасенок и анекдотов, а при случае и песни мог спеть, хотя это не было главным признаком «насказительства». В фольклористике сейчас принято называть сказителями вообще носителей устнопоэтического творчества, будут ли они прозаиками или песенниками.

Записи фольклора мне пришлось вести от нескольких сотен человек, причем иные знали не больше пяти-десяти произведений, но встречались такие, репертуар коих доходил до сотни и больше. Так, например, моя жена Ларисса Николаевна знает свыше двухсот фольклорных текстов, а ее две покойные сестры знали по два, по три — не больше.

Мной опубликовано шесть сборников фольклора, записанного на Урале. Записывал я во многих местах нашего края: где-то не больше десятка текстов, а где и сотни их. Наиболее урожайными местами были Нижний Тагил, Свердловск, Челябинск, Каменск-Уральский, Златоуст, Шадринск, куда за время советских пятилеток наехало много деревенского люда. Так, записанное в городах по преимуществу было крестьянским творчеством.

Многих и многих «сказителей» хотелось помянуть добрым словом, если бы было место для этого. Остановлюсь хоть на нескольких именах.

В городе Златоусте пришлось встретить старого заводского рабочего Евгения Петровича Шилова, пострадавшего во время «златоустовской бойни» в марте 1903 года. В 1930-х годах он руководил местным народным хором. С его слов записан ряд преданий из заводской старины и крепостного времени, а также песня о Ленском расстреле.

Из многочисленных сказителей города Шадринска упомяну прежде всего Людмилу Федоровну Минину — дочь земского фельдшера, которому приходилось обслуживать тюрьму. Девочкой она бывала в ней с отцом и помнила заключенного там политического ссыльного, автора революционной «Дубинушки», А. А. Ольхина. В преданиях и воспоминаниях о нем она называла поэта «его императорского величества консулом» — он был адвокатом и сослан-то главным образом за то, что выступал защитником по целому ряду больших политических процессов, как, например, по делу 193, по делу демонстрации у Казанского собора в Петербурге, по делу Мирского и других. Со слов Мининой записан ряд песен, анекдотов, сказок.

Другим сказителем был маляр, слесарь и кровельщик Сергей Семенович Каргаполов. Из его значительного по количеству репертуара хочу привести сказ «Богатырь в пещере».

«Моя мать из Чердыни. Ее оттуда двенадцати лет вывезли. Она много рассказывала, а я был большой любитель слушать, и память у меня была хорошая.

Там, где-то около Ныроба, есть очень большая пещера. Такая большая, что надо целый фунт свечей, чтобы ее выходить, четверик — четыре свечи.

В этой пещере, — она сказывала, — сидит не то разбойник, не то богатырь. Косая сажень в плечах. Сидит возле стола, а рядом конь стоит в полном снаряжении. На полу возле богатыря палица лежит.

Кто заходит бедный человек в пещеру, выдвигай из стола ящик и бери одной рукой горсть золота, а другой — серебра. Ну, сколько в горсть-то уйдет, не больше как рублей, поди, сто, даже если золота. А больше нельзя. Взял — и ящик опять задвинь в стол…»

Родился Каргаполов в Шадринске в 1874 году, а запись с его слов сделана в марте 1940 года, вскоре после чего старик скончался. Около того времени умерла и Минина, его сверстница.

В Шадринске тогда жил прибывший из села Чуднякова, Шумихинского теперь района, Курганской области, бывший красный партизан Алексей Павлович Мотовилов. Он в царское время насиделся в тюрьме, знал много революционных и народных песен, преимущественно из крестьянского творчества, а также одну «классическую» уральскую рабочую песню, принесенную предками с заводских работ. Вот ее текст:

Ай, заводы, заводы Демидовые! Не Демидовы заводы, Государевые, Государь по заводу Похаживает, Крестьян на работу Принаряживает: «Вы, крестьяне, крестьяне, Крестьяне-батюшки, Работайте на меня, Да на меня, на барина. У меня, у барина, Работа способная: Из-под пенья, коренья, Из-под гор да руда». Из-под гор да руда — Там работа худа: Со работы руки ноют, Со ходьбы ноги болят, Нам «гулять» не велят.

Знание крестьянином рабочей песни — пример того, как уральские заводы и деревни обменивались между собой устнопоэтическим творчеством.

В июне 1947 года в лесной сторожке, недалеко от станции Крутиха линии Свердловск — Тавда, я встретил сторожа Прокопия Емельяновича Минеева, уроженца (1875 г.) села Липовки, Режевского района. Он с 12—13 лет «робил гоньщиком» на золотом прииске, некоторое время жил в деревне, потом в городе. Сызмала заучил много песен, в том числе свадебных, и время от времени «дру́жил» на свадьбах. Несомненно, знавал он рабочие песни, но сейчас все их вспомнить не мог. Вот одна из них:

Дует, дует ветерок Из-за куста орехова; Вы скажите милому, — Из куреня приехала.

Из других многочисленных частушек приведу шуточную:

У нас борова забрили, Осолдатела свинья; Десять маленьких остались — Горемычная семья.

Кроме стихотворных текстов, он сообщил ряд преданий, в том числе о том, как в окрестностях Липовки «малинову шерлу» выпахал, открыв богатое месторождение камня-самоцвета, один местный крестьянин. Минееву в то время было лет двадцать. Он также работал на добыче камня, но не разбогател: как был бедняком, так им и остался.

А вот еще небольшое воспоминание об одной сказительнице.

В 1930-х годах железнодорожное сообщение по линии Свердловск — Шадринск было во многих отношениях неудобным: доедешь до станции Синарской — и жди несколько часов пересадку на другой поезд. Сначала меня это тяготило, а потом я сообразил, что надо пользоваться вынужденным перерывом хотя бы для поисков носителей фольклора в окрестностях станции.

В августе 1937 года мой спутник по вагону, молодой железнодорожник, посоветовал познакомиться с его соседкой по улице Марией Евдокимовной Надеиной. Жила она в Барабе — это часть города Каменска-Уральского — по улице Советской, дом четырнадцать.

Сухонькая, с миловидным лицом старушка — ей тогда доходил 67-й год — приняла меня довольно приветливо. С этого и началось мое длительное знакомство с нею. Как только позволял случай, я заходил в ее уютный домик и записывал, записывал…

Она помнила много песен, сказок, анекдотов, прибауток, поговорок, красочно рассказывала о прошлом.

Рассказывая, Мария Евдокимовна то и дело вставляла пословицу, поговорку, меткое слово. Говоря о любви, скажет, бывало: «Не красавица славится, а кто кому понравится». А тут вспомнила случай, когда пришлось куда-то идти по приказу ли начальства или по зову: «Повели фигурку по переулку»… А про пьяниц и лодырей: «Шесть дней в пивной, а седьмой выходной».

Большинство песен, которые помнила она, конечно, относились к старому, дореволюционному репертуару: солдатчина, расправа старого мужа с молодой женой, убийство разбойниками брата жены — в ночное время на дороге, когда не разглядишь, кого встретил, а лишь бы встретил; песни плясовые и шутейные, песни про пьяниц, антирелигиозные и многие другие.

Из песен о рабочих сообщила одну, к сожалению, с забытым концом:

Где-то есть такое зданье — Первушинска мельница! Она формой некрасива, А работой тяжела. Там живут же души грешные, — Им почет хуже скота: Темна ноченька приходит, Запирают на замок; Утром рано, не доспавши, На работу все встают…

Родилась Мария Евдокимовна 20 июля 1870 года в Каменске. Дочь заводского рабочего, по-старому, «мастерового».

Мать была крестьянка, беднячка, сиротка, — рассказывала она. Отец тоже бедняк, литейщик на заводе. Завод был казенным. Отец, по ее рассказам, любил справедливость и был добрым человеком. Так, однажды в Каменске была лотерея в пользу местного детского приюта, и на ней отцу досталась дюжина серебряных ложек. Узнает он об этой удаче и говорит:

— Для чего они, такие вещи, беднякам! Да и зачем на чужое счастье зариться? — и пожертвовал свой выигрыш в пользу сирот того же приюта.

В другой раз на такой же лотерее ему достался огромный фикус. Отец опять не взял выигрыш; не взял и предложенную взамен довольно крупную по тем временам сумму, пожертвовав ее в пользу сирот.

Свои досуги он уделял чтению книг, одобрял те, в которых выражалось отрицательное отношение ко всякого рода людской эксплуатации. И случись, что свекор дочери, Марии Евдокимовны, тоже заводской рабочий, вдруг вздумал завести торговлишку. Отец Марии воспротивился намерению свата:

— Не обвешаешь — не продашь, а не продашь — пользы не получишь; торговать — значит обманывать людей…

Маленькой Маше надо бы в школу ходить учиться, а в то время среди рабочих было распространено мнение, что девке грамота не нужна: «только модникам (любовникам) записки писать!» И девочку в школу не отпустили. А она все-таки выучилась сама, когда другие дети стали ходить в школу — с их слов и по их учебникам.

Минуло Маше шестнадцать с половиной лет, и выдали ее замуж также за рабочего, трудившегося в то время «на песке» — по добыче горного песка для заводских дел. Вспоминая об этом, Мария Евдокимовна откровенно сознается, что вышла замуж не по любви:

— Раньше-то, может, сотня шла не по желанию и только одна — своей охотой. Говорили: «Стерпится — слюбится»… Что же, нас не в кадочку солить — и выдавали. Раньше-то везде так было — и по городам и по деревням…

Овдовела Мария Евдокимовна за год до Октября.

— В один год у меня случилось, — рассказывала она, — сына забрали в солдаты, муж умер и коровушку убили, — даже все не через долго. В июле сына забрали, в сентябре муж умер, а тринадцатого октября коровушку убили на станции; говорят, к картошке подошла — картошку грузили…

В моих сборниках уральского фольклора читатель не раз встретится с текстами, записанными от Марии Евдокимовны, как, например, в книге «Урал в его живом слове» (Свердловск, 1953), на стр. 106—107 с песней:

Отправляюсь в путь-дороженьку, В путь-дороженьку незнамую. Шириною она не широкая, Долиною она конца краю нет. Никто-то по ней не прохаживал, Никто следичка не прокладывал. Только гнали по ней один табун коней; Наперед-то идет свет чубарый конь, На коне-то сидит добрый молодец. Он не пьяный сидит, сам шатается, И слезами он заливается. На все стороны низко кланяется: «Прощай, тятенька, ро́дна мамонька! Прощайте, дом-семья, молода жена, Молода жена, малы детоньки!»

В начале 40-х годов по радио из Москвы стали передавать песню «На коне вороном выезжал партизан». Записана она мною в городе Верхнеуральске в 1936 году, вскоре появилась в печати, а потом известный композитор В. Г. Захаров переложил ее на музыку.

Записанную мной же в конце 40-х годов от дежурной одной из челябинских гостиниц Н. С. Гладких песню «Нас пугали Пугачевым» руководитель Уральского народного хора Л. Христиансен ввел в репертуар хора.

В ЕДИНСТВЕННОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ…

Рукописи — ценнейшая часть памятников истории человеческой культуры. Когда-то, до изобретения книгопечатания, они были единственным средством сохранения человеческой мысли, фактов истории. Для нас ценны рукописи не только древние, но и новые, недавнего прошлого, — ведь это документ или произведение, оставшееся в единственном экземпляре. Каждый такой документ таит в себе что-то неповторимое.

Даже черновик рукописи, опубликованной в печати, и то неповторим — он несет на себе следы творческой работы автора, вводит в его творческую лабораторию.

В моем собрании много сборников-альбомов с песнями, стихами, сказками, пословицами и поговорками. Иным сборникам свыше ста лет, другим — не больше десятка, а все они — явление нашей культуры.

Есть также рукописи с описанием каких-либо географических районов, исторических явлений, художественные произведения неизвестных авторов. Есть и многостраничные (многотомные) рукописи воспоминаний, исторических и бытовых очерков, как, например, десятки ученических тетрадей, полученных от камышловского учителя Ю. Г. Самброса и других лиц.

Самым же дорогим и любопытным образцом рукописи является рукописный экземпляр комедии Грибоедова «Горе от ума», помеченный 1827 годом. Получил я его в обмен на первое издание «Малахитовой шкатулки» П. П. Бажова от одного старого жителя Шадринска. По-видимому, экземпляр этот попал либо из Москвы, либо из Петербурга в Тобольск, в семью Новицких, а когда одна из Новицких вышла замуж за шадринца, то привезла сюда этот список грибоедовской комедии. О нем довольно подробно я рассказал в книге «Записки уральского краеведа» (Челябинск, 1964 год).

Фотокопия рукописи «Горе от ума».

Есть и другие рукописные книги, например, духовного содержания, порой очень старые.