Уральская копилка

Так, в документе от 14 апреля 1944 года Свердловский горком комсомола просит городской отдел по делам искусств «продлить командировку тов. Оцупу П. А. ввиду того, что он занят работой по организации выставки и фотосъемкой молодежи г. Свердловска».

Другой документ — «доклад» Петра Адольфовича председателю Свердловского горисполкома от 26 июня того же года.

Из документов военного времени сохранились фотокопии документов Центрального музея В. И. Ленина и Государственного Московского театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. В «характеристике», выданной в апреле 1942 года Центральным музеем В. И. Ленина, говорится:

«Неоценимой заслугой фотографа Петра Адольфовича Оцупа дирекция Центрального музея В. И. Ленина считает то, что он документальной фотографией сохранил образ великого Владимира Ильича Ленина. По его фотографиям будет правдивый образ Ленина жить в веках. В экспозициях Центрального музея В. И. Ленина находятся десятки фото Оцупа с отображением различных моментов деятельности В. И. Ленина. Много имеется портретов В. И. Ленина — фото Оцупа. Тов. Оцуп П. А. в послеоктябрьский период своей деятельности сделал для народа нашей страны много документальных фотографий по истории революции, гражданской войны».

В письме П. А. Оцупу от дирекции театра им. Станиславского и Немировича-Данченко свидетельствуется, что в театре больше двух месяцев демонстрируется выставка фоторабот Оцупа, охватывающая период с 1917 года до наших дней, и что эту выставку просмотрело свыше 60 тысяч трудящихся г. Москвы и фронтовиков. Письмо датировано 21 января 1943 года.

«Довожу до Вашего сведения, что мною были устроены четыре больших историко-документальных фотохудожественных выставки в г. Свердловске на темы:

Ленин — Сталин,

Октябрьская революция,

Гражданская война,

Отечественная война.

Выставки посетило около двухсот тысяч рабочих, красноармейцев, офицеров, интеллигенции и учащейся молодежи г. Свердловска… В данное время я работаю над большой исторической темой «Участие Урала в Отечественной войне», в которой первое место занимает город Свердловск своей мощной промышленностью и людьми — энтузиастами оборонного труда и патриотами нашей великой Родины… Эта работа будет также выполнена с честью, как это было выполнено мною для истории Великой Октябрьской революции и гражданской войны.

Всегда готовый к полезному и нужному труду старейший мастер фотоискусства, автор работ историко-документальной выставки

тов. Оцуп П. А.».

Горисполком направил этот «доклад» в городской отдел искусств. Возможно, что именно там и пришлось Оцупу заполнить «Личный листок по учету кадров», соответствующую анкету, а также приложить автобиографию, которые теперь и хранятся в нашем архиве литературы и искусства. На основании последних трех материалов можно составить представление о его биографии.

Петр Адольфович родился в Петербурге в 1883 году в семье приказчика, по национальности караима. Когда ему исполнилось девять лет, умерла мать, а в одиннадцать лет «го отдали в учение фотографу Елкину. Проучившись пять лет, он два года работал в петербургских фотографиях, после чего поступил фотокорреспондентом в редакцию «Нивы», издававшейся А. Ф. Марксом, одновременно обслуживая такие издания, как «Огонек», «Солнце России», «Родина». Свои фотографии посылал также в заграничные издания — «Иллюстрасьон» (Франция), «График ди вохе» (Германия) и другие.

Во время русско-японской и первой империалистической войн Оцуп был военным корреспондентом, а с 1918 года — фотокорреспондентом в Красной гвардии, потом в Красной Армии. Во время гражданской войны служил в Первой Конной армии и в 10-й Украинской армии. На вопрос анкеты, участвовал ли в революционном движении и подвергался ли репрессиям за революционную деятельность до Октябрьской революции, ответил:

«В Ленинграде в 1906 г. за редакционную работу в профессиональном журнале «Фотограф, работник» и за распространение прокламаций всероссийской железнодорожной забастовки».

В анкете Оцуп пишет, что устроил ряд выставок своих работ: четыре в Москве, две в Ленинграде, одну в Ворошиловграде (Луганск), одну в Калинине и четыре в Свердловске.

«Выставку моих работ посетило более восьмисот тысяч рабочих, красноармейцев, офицерско-командного состава Красной Армии, интеллигенции, учащихся».

Петру Адольфовичу, кроме как в начальной школе, нигде больше учиться не пришлось, его дальнейшим учителем была жизнь и работа по найму, поэтому в его документах встречается много грамматических ошибок.

Среди других документов — портрет самого П. А. Оцупа, фотокопии одного письма и двух отзывов о ценности оцуповских исторических фотографий: из Ленинградского Дома культуры имени М. Горького от 10 мая 1941 года, из Ленинградского Дома Красной Армии и из Центрального Дома Красной Армии им. М. В. Фрунзе в Москве — тут и там Оцупом были проведены выставки своих фотодокументов.

Но это только некоторые штрихи, характеризующие связь П. А. Оцупа с Уралом. Многое могли бы дополнить архивные материалы, газетные статьи и заметки, а также рассказы людей, близко соприкасающихся с ним в Свердловске и в Нижнем Тагиле, слушавших и запомнивших интересные рассказы о работе и жизни знаменитого фотомастера.

ЖИВОЕ СЛОВО УРАЛА

В беседе с литературоведом М. А. Батиным незадолго до своей смерти П. П. Бажов говорил: «Скажем, что такое Ревда в языковом отношении? Это — Тула, Калуга, Рязань. И каждый приносил свое в песнях, в сказках, в прибаутках. Уральская языковая копилка, вернее, диалектовая копилка, очень интересна и до сих пор должным образом не понята».

Очень верно сказал Павел Петрович! Эти слова его относятся равно и к народным говорам и к фольклору — устному народнопоэтическому творчеству, словом, к живому слову Урала.

Выше я уже рассказывал историю своего увлечения народными говорами и фольклором. Теперь добавлю, что в моем сборнике «языковая копилка Урала» составляет одну из самых значительных его частей. И особо дорогих для меня.

Записи уральского фольклора. С произведениями народного устнопоэтического творчества мне пришлось познакомиться еще в раннем детстве. Записывать же их я начал примерно в 1902—1903 годах и прежде всего с пословиц и загадок.

Однако вплотную приступил к систематическим записям лишь в 1934 году, когда Свердловское книжное издательство поручило мне составить сборник «Дореволюционный фольклор на Урале». Хотя по развивающейся у меня глухоте работу эту я почти прекратил, но, если выдается удобный случай, и теперь не оставляю возможности записать услышанное.

Особенно много было записано в Шадринске, Нижнем Тагиле, Златоусте, Свердловске и Челябинске, причем не только от местных уроженцев, но и от переселившихся сюда из разных мест края, при этом я обязательно помечал, откуда именно.

Дома я переписывал записи из походной книжки на отдельные листки в трех или четырех экземплярах, с расчетом, что один идет в тематическую папку, второй — на сказителя, третий, если в тексте упоминается какой-либо географический пункт Урала, то в папку географической раскладки, четвертый — на запас.

Все записи делятся у меня на следующие отделы: а) Дореволюционный крестьянский, б) Дореволюционный рабочий, в) От Октября до Отечественной войны, г) Времени Отечественной войны и д) Послевоенный. В каждом отделе материал располагается по основным темам.

Сколько всего их, записей-то, трудно сказать, но думаю, что за тысячу листов наберется.

Пользуясь случаем, скажу, что в двух изданных Академией наук СССР книгах помещено описание, вернее, каталоги моего фольклорного фонда: в «Русском фольклоре» (книга 3, 1958 г.) — каталог всего фонда, и в «Русском фольклоре Великой Отечественной войны» (1964 г.) — полный каталог моих военных записей.

Словарь уральских говоров. Летом 1913 года, когда я был уже ветеринарным врачом, мне, по приглашению Пермского губернского земства, пришлось возглавить одну из партий по обследованию скотоводства в губернии. В сообществе двух петербургских студентов я объехал полностью весь Камышловский, три волости Ирбитского и, кажется, тоже три волости Пермского уездов.

Будучи в Камышлове, я познакомился с отцом одного из членов своей партии, Николаем Аристарховичем Удинцевым, брат которого был женат на сестре Д. Н. Мамина-Сибиряка. Николай Аристархович, как я понял, был когда-то учителем сельской школы, а тогда жил в Камышлове.

Зная, что я увлекаюсь краеведением, он подарил мне томик «Записок Уральского общества любителей естествознания», в котором был напечатан словарь говора крестьян Шадринского уезда, составленный Ночвиным.

Знакомясь со словариком, я задумался: «Оказывается, и это важно для науки!..» И давай-ка после этого сам наблюдать, прислушиваться, где как говорят.

Помню, в одном селении нас пригласил к себе на чашку чая молодой любознательный крестьянин. Во время беседы студент Удинцев шутя спросил у хозяина, сможет ли он выпить четверть ведра водки. И тот ответил:

— Если с просядом, так выпью.

Слово «с просядом» я слышал впервые, но понял значение: медленно, постепенно, с передышкой.

Так вот с тех пор я и начал записывать слова местной речи и продолжаю это дело по сей день, накопив таким образом свыше сорока тысяч карточек.

Особенно богатый урожай на записанные слова бывал у меня во время многочисленных поездок по Уралу и Приуралью по делам ли краеведческих организаций или по командировкам редакций свердловских и челябинских газет.

Несколько раньше этого, в 1933 году, по поручению главной редакции истории фабрик и заводов СССР я посетил Златоуст и его окрестности. Ездил-то именно для записи местных слов и выражений и сделал что-то около тысячи словарных карточек.

Записывая слова, непременно снабжал каждую запись примером на речевое употребление слова или в какой-либо местной песне, особенно в частушке. После этого дается «паспорт» слова: время, место и другие обстоятельства записи.

Есть в моем собрании и брошенные письма. Да, да, именно выброшенные и поднятые в разных местах, больше всего на улицах городов Урала: Свердловска, Челябинска, Шадринска… Я уже говорил, что, видимо, родился со склонностью к собирательству. Вот почему идешь иногда и видишь — валяется письмо — особенно часто приходилось находить их возле почты. Очевидно, получит человек «до востребования», прочитает да и выбросит за ненадобностью.

Их, этих человеческих документов, набралось у меня не одна папка. Особенно много поднимал я во время Отечественной войны и вскоре после нее.

Я долго ломал голову, как систематизировать для хранения такие письма, и в конце концов разложил их по таким признакам: пишет-де «Брату брат», «Брат сестре», «Дочь матери», «Друг другу», «Соперница сопернице» и т. д.

Как-то тогдашний директор Шадринского педагогического института зашел ко мне и застал меня за разбором поднятых писем. Поинтересовался, что это за документы; я рассказал. Гость стал рассматривать их, сидел не один час, а потом сказал:

— Да тут, только разложи эти письма в некотором порядке, домысли, чего не хватает между ними, и получится рассказ, а то и повесть. Вы разрешите, я пошлю одну студентку, пусть она познакомится с письмами и сделает курсовую работу.

Я был только рад этому. Студентка сделала обстоятельный обзор писем, да такой, что работа привела директора в восхищение. Таким образом, накопленный материал был пущен в оборот и принес пользу.

О письмах таких, кстати, как-то писала «Неделя». Автор убедительно доказывал большое значение писем для изучения истории и быта населения.

ИЗ ДИАЛЕКТНЫХ НАХОДОК

В отношении народных говоров Урал представляет собой настоящее пестрополье. Схематически можно сказать, что две трети населения окает, а треть акает: Северный и Средний Урал — окающие, Южный — акающий, хотя и там и тут есть «чужие» островки. Вообще же в уральских говорах можно встретить много слов или совсем неизвестных, или мало известных в европейской части России. Это, с одной стороны, слова, дошедшие от глубокой древности, но забытые, а с другой — или родившиеся под влиянием чисто уральских условий, или перенятые от соседящих с русскими народностей.

Пройдемся по закоулкам уральской речи и отметим кое-что интересное.

Вот, например, знакомые слова с «незнакомыми» корнями. Мы употребляем много слов с приставками, не зная, что наши предки употребляли их без приставок; употребляют их и кое-где на Урале.

Нять — схватить, крепко взять. «Нял как ево тузить…» Литературный язык знает это слово лишь с приставками: принять, занять, отнять, а в моем родном селе Першино, Далматовского района, словечко «нять» было постоянно в ходу, по крайней мере до Октября.

Яниться — знать себе цену, быть высокого мнения о себе, казаться выше, лучше. Слово это известно и с приставками, но опять же, скажем, в Среднем Зауралье.

Девушки, не я́ньтеся, Бумагой не румяньтеся. Девушки наянились, Бумагой нарумянились.

Ял — жир, телесная тучность. В Каргапольском районе, Курганской области, пришлось слышать выражение «ял наводить» — жиреть, наживать лоск на ожиревшем теле. От этого «ял» и происходят слова: яловый, ояловеть и другие.

А вот примеры незнакомых слов со знакомыми корнями:

Мши́ца — густая, мелкая трава. Конечно, — по корню мох, производные которого: мшить, немшоный и другие.

Морхи́ — множественные складки на ткани, на платье. От «морщины» — морщить, выморщить.

Достаю из картотеки слова от названий растений и животных.

Обере́стить — обобрать, обокрасть, ободрать — от слова «береста».

Тало́вая грамота — невысокая грамота или полное безграмотство, подобно «липовая грамота»; тюркское слово «тал» — ива, отсюда наши: тальник, талы — заросли ивы.

Гогли́ться — держаться фертом, пыжиться, выгибать шею — о пристяжных лошадях. От «гоголя» — разновидности диких уток.

Обарсу́читься — опуститься, отстать от культуры, от «мира», особенно живя в глуши, — от «барсука».

Интересны примеры, когда окончания слов: -ение, -лье, -ство кое-где предпочитают отбрасывать, а потому мы можем услышать такие необычные словообразования: дозво́л — «живут при всем дозволу»; приво́л — «приволы там были хорошие»; дово́ля — «наелся до дово́ли».

Вот еще необычные слова с приставками:

С «неу»: неура́бщина — нечто неуклюже сделанное. «Заказала ему, а он через неделю принес каку-то неурабщину».

С «пере»: перечеты́ркивать — передавать в искаженном виде, далеком от первоначального смысла; пересва́шивать — переносить вести из дому в дом.

С «па»: па́весть — недостоверное известие; па́вороть — отворот, лацкан у верхней одежды.

С «раз» и «рас»: разупо́лить — разбавить на половину; располи́чить — разузнать по лицу.

С «о» — как приставкой для обозначения чего-то остаточного: обу́льки и опи́вки; ости́рки, ото́пок — совершенно изношенная обувь, в которой люди много ходили, «топали».

Сравнительная степень от существительных: пёс — хитрый человек, проныра, а другой еще псе́е; хороша у воронка́ рысь, а гнедуха еще рысе́е.

Склоняемость слова «нет»: «Все же не нету чета!», «Все же лучше нета».

Лаконичность речи, например: меж рот суётся, то есть просится на язык, а не вспомнится.

Каждая историческая эпоха породила свои речения и слова.

Перечень «находок» для Урала и Приуралья можно было бы закончить словарем лексических заимствований русскими от представителей других народностей, с которыми русакам приходится здесь сталкиваться, но это уже особая глава — обо всем здесь не расскажешь.

ИМЕНА ДОРОГ УРАЛЬСКИХ

Краеведам «по штату положено» знать дороги своего края — с ними неразрывно связана жизнь коренного населения, его история. Но всегда ли вдумываемся мы в смысл названия дорог? А они иногда говорят о многом. Вот я беру из картотеки своей справку из истории названия некоторых старых дорог Урала.

Гу́бенка — дорога от села Медведевки до города Кусы, Челябинской области, между горами Чувашскими и Липовой, прежде была очень глухой, на ней грабили проезжавших и пешеходов, а нередко убивали — «губили».

Казачья дорожка — тропа по правому, высокому берегу исетской долины в пределах Далматовского и Катайского районов. В старину, когда существовало сословие так называемых исетских казаков, этой дорогой ездили местные казаки. Расположенная на возвышенности, она помогала хорошо просматривать окрестности, когда-то полные кочевников, нападавших на русские поселения в XVII веке.

Соленно́й мост — на реке Синаре вблизи села Огневского, Багарякского района, Челябинской области; по местному преданию, прежде по этой дороге возилась соль, шедшая с южных озер.

Тобольная дорога — идет по правому берегу реки Течи из села Савинковского, минуя село Першино, Далматовского района, Курганской области, — когда-то была прямой дорогой в столицу Сибири — Тобольск.

Уральская дорога — шла между озерами Большие Касли и Иртяш, потом по левому берегу реки Караболки, по юго-восточную сторону озер Большие и Малые Аллаки, на озеро Пороховое, пускающее исток в реку Синару, далее по правому берегу этой реки на ее слияние с Исетью, выше города Катайска, Курганской области, а дальше уже по Исети. В XVII и частью в XVIII веках служила для проезда из Сибири в Уфу, Казань и Кунгур. В челобитной выборных людей от крестьян всех слобод Тобольского уезда 1695 года сказано об этой дороге:

«И меж озер Иртяш и Касли через Урал-Камень проезжая большая дорога в Казань, и на Уфу, и на Кунгур: купеческие люди из Русских городов с товары по вся годы ездят в Сибирские городы, а из Сибири ездят с товары в Русские городы…»

«…Объезжие дороги все сошлись к тем озерам, к истоку, что течет из Касли-озера в Иртяш-озеро».

А об одной из дорог даже песня сложена.

Построенная в 1870-х годах уральская горнозаводская железная дорога у местного населения считалась «демидовской», поскольку она обслуживала группу демидовских железоделательных заводов.

В июле 1937 года в Шадринске от 65-летней уроженки села Новопетропавловского, Уксянского района, тогда Челябинской области, Елизаветы Петровны Ляпустиной, по отцу, волостному писарю, Колчиной, я записал интересную песню, слышанную ею в конце 1890-х годов в Нижне-Салдинском заводе, принадлежавшем тогда Демидовым:

Вы скажите, ради бога, Где демидовска дорога? Она строилась три года — Шириною три аршина, По ней бегает машина. Не сама машина ходит, Паровоз машину водит. Я стояла на прогоне, Милку видела в вагоне, Удивилася: «Куда ты?» Он поехал во солдаты; Как достался первый номер, Он со страху чуть не помер.

УЛИЧНОЕ ИМЯ

Иной раз в разговоре со стариками спросишь собеседника: «А откуда ты, дедушка, родом?» И вдруг услышишь такое, например: «Сам-то я, по-улошному, пермяк — солёны уши, а старуха моя дальняя — из гужее́дов, аргаяшская». Но не думайте, что старик — уроженец города Перми, а жена его из деревни, носящей название Гужеедова, или что-то вроде, — такой, кажется, и нет на Урале. Если вы захотите уточнить место их рождения, то, к удивлению вашему, окажется, что один из них родился в довольно далекой от Перми деревеньке в верховьях Камы, а другая — в селе Тютняры, Челябинской области.

Это — бытовавшие в прошлом коллективные прозвища, «уличное имя» жителей некоторых мест нашего края.

От старого времени, по воспоминаниям стариков, до нас дошло множество таких прозвищ. В них закрепились, иногда очень остроумно и находчиво, какие-то черты, особенности жителей села, города, уезда, губернии, памятные исторические события. Конечно, бывали прозвища шутливые, даже иногда издевательские, обидные, но чаще все же в них звучала горькая усмешка о своей или чужой незавидной доле, сочувствие, сожаление.

Теперь уже далеко не всегда можно доискаться до причин возникновения прозвища. Но зато какие интересные, а порой и очень важные подробности прошлого могут открыть нам такие разыскания!

Откуда ветлуга́и?

Собирая материалы по истории заселения Урала, я нередко обращался к коллективным прозвищам. И они иногда открывали мне то, что трудно, а порой и невозможно уже было найти в исторических трудах и в архивных документах.

Так, по прозвищу куряки́ можно установить, что жители села Никольского и некоторых других селений в Октябрьском районе, Челябинской области, — потомки выходцев из Курской губернии. А могули́, как звали жителей некоторых деревень, например, Ольховки, в Сивинском районе, Пермской области, — выходцы из Могилевской губернии; рязанцы (село Коровье, Мишкинского района, Курганской области) — из Рязани; тверские (зареченская часть Нязепетровска) — из Твери; смоляки́ (деревня Худяково, Лопатинского района, Курганской области) — из Смоленской губернии. В Златоусте можно было услышать прозвище ветлуга́и. Это — жители той части города, которую звали Ветлуга, очевидно, потому, что их предки были куплены из Ветлужского уезда, Костромской губернии.

Труднее было установить происхождение таких прозвищ, как скобари́ и скопари́. Как будто и слова разные, и бытуют они в разных местах (первое — в селе Серафимовском и некоторых других селах Сивинского района, Пермской области, а второе — в ряде деревень б. Чашинского района, Курганской области), а источник оказался один: жители этих мест переселены некогда из Псковской губернии. «Мы скопские!» — говорили они про себя.

Память прошлого

— Это надо у кузюко́в поспрашивать! — сказали мне как-то в Златоусте.

У кого это, какие такие «кузюки»? Оказывается, так «кличут» в этом городе старожилов его, а теперь иногда в переносном смысле — вообще людей, обросших хозяйством, крепко осевших в этих краях.

Но почему «кузюки»? Одни говорят, что это якобы от буквенного клейма «КЮУК» — казенный южноуральский каторжник. Однако о таком клейме никто не слыхал. Было ли оно? Другие предполагают, что прозвище пришло из Тулы, откуда в начале прошлого века в Златоуст привезли несколько опытных мастеров-оружейников. А там, в Туле, «казюками» звали ремесленников, изготовлявших «казенные части» к оружию. Третьи же думают, что прозвище пошло от звания «казенный рабочий», какие в свое время в Златоусте составляли большинство населения.

Однако все эти толкования говорят об одном — о тяжком прошлом златоустовских рабочих. Таких прозвищ, связанных с историческими воспоминаниями, можно встретить на Урале много.

Слышал я и еще одно прозвище каслинцев: каслинцы — ма́сленцы. Происхождение его можно объяснить, пожалуй, с большей достоверностью, чем предыдущее. В XVIII столетии к Каслинскому заводу, как и к Кыштымскому, для работы на нем были приписаны крестьяне Камышловского и Шадринского уездов. В самом начале 1760-х годов приписные «взбунтовались» и не пошли работать на заводе. Начальство, подкупленное хозяином завода Демидовым, двинуло против восставших воинскую силу и даже с пушкой. Бунтовщики, отступая, заперлись в Масленском остроге (крепостце) — теперь это село Маслянское, Шадринского района. Но плетью обуха не перешибешь — крепостца была разгромлена, восставших жестоко наказали и тех, кто остался в живых, отправили обратно, по своим заводам. Так в двух словах коллективного прозвища отразилась целая драма народная.

Еще такое же драматическое воспоминание послужило основой прозвища рабочих Верх-Нейвинского завода, Свердловской области. В прошлом веке рабочий Пузанов убил управителя завода Зотова за его зверское обращение с мастеровыми. Убил обухом. Так появились обушники.