Помоги проекту - поделись книгой:
Еще учеником начального училища я оказался собирателем разных коллекций.
Родитель мой, по должности псаломщик, вел в церкви в великий пост учет исповедующихся. За это исповедники обычно платили, кто сколько может — грошом, копейкой» редко двух- или трехкопеечной монетой.
В те годы медные деньги ранних выпусков, кажется, до середины царствования Николая I, считались уже неходячими, а между тем у населения таких денег скопилось много. И оно старалось «в удобных случаях» сбывать их. И часто бывало, что родитель приходит из церкви, начинает опоражнивать карман, а среди медяков полно неходячих. Куда их?!
— Бери, Володя!
И вот таким образом у меня постепенно выросла первая коллекция — нумизматическая.
Дальше. Хотя изредка, а все-таки время от времени мы получали письма. Марки на конвертах были разных достоинств, и не только правительственной почты, но и земской, да еще не одного Шадринского, а и других земств обширнейшей Пермской губернии, и у каждого уезда свои марки.
Потом за марками последовали минералы и горные породы. До революции уральские кустари делали так называемые наборные картины: в ящичек с низкими бортиками на дно вставлялась какая-либо картинка, а ее, соответственно содержанию, облепляли в подходящих местах кристаллами минералов, кусками яшмы и других красивых горных пород. Кроме картин светского содержания, делались также иконы. У моего родителя была, преподнесенная его «крестной», большая икона Воскресения, украшенная кристаллами горного хрусталя, аметиста, полированной яшмой, слюдой, полевым шпатом. От времени клей, которым были прикреплены камни, стал выветриваться, камни отваливались, и… положили начало моей коллекции минералов и горных пород.
Таким образом, круг собирательства постепенно расширялся и расширялся за счет книг, предметов бытовой старины и т. д. Хотелось все это сохранить и расположить в каком-то интересном порядке. Так родилась мечта о музее.
Первый музей я увидел лишь в 1902 году, когда приехал в Пермь. Недалеко от нашей семинарии находился краеведческий музей. С каким же нетерпением дождался я того дня, когда смог войти в него, и потом долгие годы был его постоянным посетителем. И как намного расширил он мой кругозор!
И вот тут-то, за шесть лет семинарского учения, я окончательно пришел к мысли, что должен стать музейным работником.
К этому времени у меня накопилось столько коллекций, что, не дожидаясь окончания учебы, я создал в своем селе краеведческий музей. Кстати, при церкви было пустовавшее помещение, им я и воспользовался.
У многих в молодости появляется желание работать после школы в родном месте. И я нарисовал себе план будущего труда: окончить высшую школу, добиться учреждения в родном селе сельскохозяйственной школы, быть ее заведующим и одновременно создать краеведческий музей, чтобы школа была его постоянным пестуном.
Я понимал, что будущая школа должна иметь самые широкие связи с местным населением, а поэтому, став студентом, сначала организовал в селе общество сельского хозяйства, чтобы оно было шефом школы и музея.
Чтобы вести два больших дела — музей и школу, одной ветеринарной специальности, я чувствовал, было недостаточно. И вот, окончив ветеринарный институт, осенью того же года поступил сразу в два московских вуза: в сельскохозяйственный (теперь Тимирязевская сельскохозяйственная академия) и в археологический. В первом — лекции и другие занятия были днем, а во втором — по вечерам. Какое удобство!
Еще при переходе на последний курс ветеринарного института, летом 1911 года, я женился на учительнице сельской начальной школы Лариссе Николаевне Боголеповой. Она тоже стала учиться, сначала на высших женских курсах, а потом в археологическом институте — в Казани и в Москве. При этом имелось в виду, что по окончании учения мы станем и организаторами и учителями школы.
Грянувшая первая мировая война спутала все планы. Археологический институт я все же кончил, а сельскохозяйственный не удалось.
В годы войны я сначала был на фронте, а потом, после ранения, в тылу: в городах Конотопе и Хороле на Украине. Тут и там я служил ветеринарным врачом. Служба была легкой, времени хоть отбавляй, и в этих городах я принимал живейшее участие в краеведческой работе. Так, в Хороле организовал сначала краеведческую выставку, а потом краеведческий музей. В связи с этим я выпустил там три брошюры краеведческого содержания: текст их сначала печатал в местной газете, а потом отдельными оттисками в виде книжек.
Там же я написал статью «Всероссийское попечительство о научных и художественных хранилищах», печатавшуюся большими подвалами во многих номерах местной газеты. В июне 1917 года я добился командировки в Петроград и Москву. Вырезал из газет статьи, сшил их и повез в Петроград добиваться осуществления изложенной в статье мысли. Явился сначала в Академию наук к непременному секретарю академику С. Ф. Ольденбургу и стал спрашивать совета, к кому обратиться по этому вопросу.
— К Алексею Максимовичу Горькому. Он комиссар дворца, а это ведомство связано с музеями, библиотеками, архивами. Только сейчас Горького в Петрограде нет, а его заместителем является бывший председатель Второй Государственной думы Анатолий Федорович Головин. Он принимает в Зимнем дворце.
Я отправился туда. Головин сидел в какой-то большой комнате одиноким. Принял меня очень внимательно и обещал передать мою статью Горькому. О дальнейшей ее судьбе мне узнать не удалось.
Пользуясь длительным отпуском по слабости здоровья, в сентябре 1917 года я прибыл в Шадринск и решил перенести сюда свой музей, так как при сложившейся обстановке о создании мечтавшейся сельскохозяйственной школы в селе нечего было и думать. Вскоре произошла Октябрьская революция. Советская власть поддержала мои краеведческие начинания, и я увлеченно повел свою работу под змеиный шип затаившейся белогвардейщины и саботировавшей интеллигенции.
Когда Шадринск заняли белые, жить стало очень неспокойно. В конце концов, не выдержав этой моральной пытки, решил взять жену и сынишку и уехать в Томск (все же университетский город), переждать там «глухое время», а потом увернуться к своему делу. Музей я оставил на попечение матери своей жены — Клавдии Степановны Боголеповой.
В Томске я нашел спокойное место работы, поступил вольнослушателем в университет и близко сошелся с людьми науки: будущим академиком С. П. Обнорским, профессором А. Д. Григорьевым, М. К. Азадовским и другими. В Томск же, спасаясь от белогвардейщины, прибыл знаменитый впоследствии библиограф Н. В. Здобнов.
Когда историко-филологический факультет университета объявил конкурс на лучшее описание говора той или иной урало-сибирской местности, я тотчас же принялся по памяти составлять словарь першинского говора и описание его особенностей. Факультет присудил мне большую настольную серебряную медаль.
Нужно сказать, что еще в 1913 году, работая по обследованию скотоводства в Камышловском уезде, я получил от местного жителя Н. А. Удинцева в подарок томик «Записок Уральского общества любителей естествознания», в котором был напечатан словарь говора крестьян Шадринского уезда, составленный местным жителем Н. П. Ночвиным. Этот словарь и возбудил у меня интерес к работе, которую я веду и по сей день!
Когда колчаковская армия откатилась дальше на восток и Томск был освобожден, я дал знать в Шадринск о месте своего временного обитания; в Шадринске уже работал по народному образованию мой двоюродный брат В. Н. Бирюков, впоследствии работник Уралоно, потом Ирбитского и Кунгурского окружных комитетов РКП(б), а затем Свердловского и Пермского гороно. Из Шадринска пришел мне вызов для работы в музее, и я опять оказался в родных палестинах.
Народа на Урале тогда было мало. Многие, сбежав в Сибирь, там и остались. Екатеринбургский губоно пригласил меня читать лекции по краеведению на педагогических курсах в Красноуфимске, а потом в Ирбите, на что я с удовольствием согласился, тем паче, что работу по музею в мое отсутствие повела жена. Было это летом 1920 года.
Л. Н. Бирюкова.
Закончив работу на курсах, я возвращался домой через Екатеринбург, но тут пришлось задержаться в связи с учреждением комиссии по созданию Уральского государственного университета, в которой я принимал участие, а потом связать на время работу своего музея с университетом.
Точности ради нужно сказать, что созданное мной в Шадринске учреждение называлось Научным хранилищем и включало в себя краеведческий музей, архив, художественную галерею и научную библиотеку — целый комбинат. Благодаря этому мы спасли все архивы города и звезда — волостные, церковные, монастырские и др. Таким образом в Шадринске создался мощный архив, который теперь служит источником для диссертационных и других научных работ.
Архив доставил нам с женой всего больше хлопот и неприятностей. Не все тогда понимали, что надо дорожить архивами — следами старой, отжившей жизни. Земская управа оставила огромный и очень ценный архив, а кто-то из местных работников распорядился отправить его на фабрику. Архивом заведовал бывший земский учитель. Он в панике прибежал ко мне и сказал, что архив увозят, вон идет уже первая подвода. Я выскочил и вдогонку. Хватаю подводу за колеса, кричу: «Вернись!» Возница недоумевает: кто это такой, что запрещает выполнять повеление начальства… Много крови испортили эти архивы, зато я успел собрать их.
Директорствовал я в Шадринске четырнадцать лет, по 21 сентября 1931 года. За это время «облазил» почти весь Шадринский округ, записал десятки тысяч слов местного говора, не говоря уже о сборе вещественных материалов для пополнения фондов музея и библиотеки.
За те же годы в Шадринске было написано три книги: «Природа и население Шадринского округа Уральской области» (1927 г., 340 стр.), «Очерки краеведческой работы» (1924 г., 130 стр.) — обе изданы в Шадринске — и «Краеведческий вопросник» (Пермь, 1929 г., 188 стр.). Журнальным и газетным статьям и заметкам я и счет потерял. Отдавался я тогда краеведческой работе до самозабвения, в ущерб многому личному. Вел курс краеведения на окружных педагогических курсах в Шадринске, организовал самостоятельные месячные курсы по краеведению, где слушателями были все педагоги, провел несколько самостоятельных выставок: историко-революционных, художественных, кустарной промышленности округа и т. д., и т. д. Вероятно, поэтому я был избран в члены Центрального бюро краеведения при Академии наук СССР, выступал на его пленумах и всесоюзных конференциях по краеведению, был гостем праздника 200-летия Академии в сентябре 1925 года.
Заинтересовавшись работой нашего Научного хранилища, для знакомства с ним в январе 1925 года приезжал в Шадринск один из председателей Центрального бюро краеведения академик А. Е. Ферсман; был также академик И. А. Орбели, директор Эрмитажа… Да разве упомнишь всех ученых и общественных деятелей, побывавших тогда у нас в Шадринске…
Полной неожиданностью для меня было упразднение окружной системы. Это тяжело отразилось на судьбе Научного хранилища с его работой в окружном масштабе. Больно ударило и по мне: с окружных рельсов переходить на районные!.. Да тут еще нужна была кандидатура на должность ученого секретаря по Уральскому бюро краеведения, и выбор пал на меня. С болью в сердце оставил я Шадринск и перебрался в Свердловск на шесть-семь лет работы.
Зато здесь предо мной открылась всеуральская дорога. Если до того я собирал диалектный материал только по своему Шадринскому округу, то теперь перешел на уральский масштаб.
Летом 1934 года я получил приглашение издательства составить сборник «Дореволюционный фольклор на Урале». Работа велась в течение двух лет. Когда обнаружилось, что у меня в книге слаб рабочий фольклор, П. П. Бажов предложил свои услуги и поместил в книге первые три своих сказа на рабочие темы. Через три года вышло первое издание его книги «Малахитовая шкатулка», и ее автор получил всесоюзную известность…
Впоследствии, это уж когда я оставил работу в Уральском бюро краеведения, у меня вышло еще пять сборников уральского фольклора, изданных в Свердловске, в Челябинске и Кургане. Наверняка, оставаясь в Шадринске, я бы никогда не нашел возможности создать столько печатных сборников.
С должности ученого секретаря я перешел на ведание сектором полезных ископаемых, фольклора и т. д. Это было связано с частыми поездками по Уралу и Приуралью. Сколько опять за это время было записано местных слов и выражений, произведений устнопоэтического творчества.
Побывал я тогда в Нижнем Тагиле, Златоусте, Белорецке, Магнитогорске и во многих других местах нашего обширного края, всюду охотясь за «словарем» и фольклором. Не упускал, конечно, возможности побывать в Москве на правах члена Центрального бюро краеведения.
Попутно с «казенной» работой и сбором диалектно-фольклорного материала много времени и сил я отдал сборам всякого рода печатных и рукописных материалов.
Фактически в Уральском бюро краеведения мне пришлось быть, как некогда писалось в газетных объявлениях, «одной прислугой за все». В Свердловск наезжало тогда много литературных работников из центра, да и свои то и дело интересовались литературой старого Урала и обращались ко мне как к консультанту бюро. На первых порах я был в большом затруднении, так как мало занимался историко-литературными вопросами. Но постепенно пришел к мысли, что надо усиленно собирать такие материалы, создать словарь уральских литераторов, а потом как-то сама собой родилась мысль о создании уральского литературного архива-музея… Отмечу, что особенно часто «донимали» меня по этим делам покойные теперь А. С. Ладейщиков и И. И. Ликстанов…
Я предложил создать на базе моего собрания библиотеку-дачу под Свердловском для того, чтобы там могли работать все, кто интересуется Уралом. Когда эта мысль по тому времени показалась «подлежащему начальству» неприемлемой, я стал предлагать свое собрание печатных материалов библиотеке им. Белинского, конечно, через облоно, который тогда ведал и вопросами культуры. Но и там мне ответили:
— Батюшка, да у нас и для своих-то книг нет места, куда же с твоими-то!
К тому времени Уралобласть разделилась, создалась область Челябинская. Мне посоветовали передать свое собрание в Челябинскую областную библиотеку, которая в то время была очень бедна. Я согласился.
Кстати сказать, когда я расставался с Шадринском, то на литературные заработки приобрел там домик с кирпичной кладовой во дворе. Вот туда-то и направлял свои сборы печатного добра, забив им кладовую, амбар, не топившуюся много лет баню и часть дома. Пока в Челябинске тоже не было места для книг, решено было устроить в Шадринске временный филиал областной библиотеки, которым на первых порах заведовала моя жена Ларисса Николаевна, а я продолжал работать в Свердловске и попутно вел библиографическую работу ураловедческого характера для Челябинской библиотеки.
С 1 марта 1940 года я стал пенсионером. А в декабре того же года меня вызвали в собес и сообщили, что мне установлена персональная пенсия республиканского значения.
Я понял, что мне ее назначили по ходатайству Центрального бюро краеведения. Это оно, когда были только что введены в СССР ученые степени, предложило мне получить степень кандидата географических наук без защиты диссертации, но я отказался, полагая: кому много дано, с того много и спросится, с меня же довольно и «степени» краеведа.
В том же 1940 году Свердловский педагогический институт пригласил меня читать лекции по русскому фольклору для своих заочников. А ведь я по фольклору до того времени сам ни одной лекции не слышал и стал отказываться.
— Да ведь у вас книги по фольклору! Нет, нет, давайте читайте…
Пришлось зубрить теорию фольклора по учебнику Ю. М. Соколова, а читая лекции, я больше-то налегал на собранные мною тексты и слушателей заставлял упоминать и записывать то, что слышали или что услышат.
В 1942 году я начал читать тот же фольклор уже очникам Шадринских учительского, на другой год и педагогического институтов, а с 1948 года — студентам Челябинского пединститута по 1956 год включительно.
Во время Великой Отечественной войны Шадринский военкомат, во дворе которого помещался филиал областной библиотеки, потребовал срочно очистить помещение, и все драгоценное библиотечное добро было переброшено в закрытую кладбищенскую церковь.
В феврале 1943 года Челябинская область разделилась на две: Челябинскую и Курганскую. Стал вопрос о судьбе имущества филиала Челябинской областной библиотеки… Об этом рассказывать так же тяжело, как говорить о дорогом покойнике. С болью я смотрел, как драгоценное собрание уральских театральных афиш и редких уральских газет, да еще времени первых лет Советской власти, по распоряжению тогдашней заведующей Шадринским филиалом областного архива, кидают в грузовик, а на мое возмущение мне отвечают, да еще со злобой:
— Стану я возиться с этими газетами да афишами!..
Часть моего собрания попала в Курган, где его свалили в сырой подвал бывшей церкви, а потом, как передавали, тоже был подан грузовик и в него вилами кидали сгнившее книжное добро, как навоз. А ведь туда, может, попала Острожская библия, коллекция рукописей XVII и, возможно, XVI столетий…
Успокоившись, скажу о дальнейшем. Передавая свое собрание в Челябинскую библиотеку, я оставил у себя кое-что нужное для работы и начал опять наращивать собрание. Тот, кто собирает рукописи, книги и тому подобное добро, знает, что оно растет, подобно снежному кому.
В декабре 1944 года я получил от Челябинского отделения Союза писателей предложение перебраться из Шадринска в Челябинск со всем моим собранием. Мы с женой были рады этому, но не устраивал деревянный и тесный дом, предложенный под хранилище. Пришлось ждать до осени 1955 года, когда вышло решение выстроить специальное здание с квартирой и хранилищем. Было уже выбрано место строительства и изготовлены рабочие чертежи, однако вмешались курганцы, пожелавшие иметь мое собрание в своем областном городе. Но тут пошла волокита из-за помещения, его не нашли ни в Кургане, ни в Шадринске, и я остался «при своих».
Главное архивное управление при СМ СССР посоветовало мне передать собрание в Свердловск. Областной совет краеведения поддержал это предложение, и в декабре 1962 года состоялось решение Свердловского облисполкома о создании на базе моего собрания Уральского архива литературы и искусства на правах отдела областного государственного архива. В октябре 1963 года началась перевозка собрания в Свердловск. Занимает оно теперь четыре «покоя» в помещении Областного архивного отдела — большой зал со стеллажами в два человеческих роста и три умеренных размеров комнаты, то полностью со стеллажами, то частично.
Все свое время я посвящаю сейчас приведению в порядок архива. Это нужно для того, чтобы каждый, кто интересуется историей уральской литературы, мог пользоваться материалами этого собрания. Это большая работа. Но у меня немало и помощников.
А теперь, в заключение, об одном «домашнем вопросе». Не только «простые люди», но и, казалось бы, высококультурные, спрашивают, что заставляет меня тратить силы и средства на создание хранилища культурных ценностей: награда, что ли, почести? Сначала меня это обижало, а потом только с улыбкой махал рукой, приговаривая в ответ: «Дурная голова ногам покою не дает».
Голова и руки человека обычно требуют увлекательной работы: без увлечения — не человек, а прозябатель. Если работа эта спорится, она доставляет огромное удовлетворение — в этом секрет всего!
С юношеских лет, живя в трудовой обстановке, я пришел к заключению, что высшей формой деятельности является труд «на пользу общую» — только такой труд может меня удовлетворить! А труд «для своего брюха» — я даже не знаю, какими словами выразить отвращение к нему.
Человечество с древнейших времен стремится к долголетию, а в своих мечтах — к «вечной жизни». Все веры-религии обещают ее, и ни одна из них не выполняет этого обещания, а лишь обманывает. Только тот живет вечно, кто много потрудился для других и спокойно умирает с сознанием, что его жизнь не пропала даром и сам он остается жить в потомках. А все остальное — «от лукавого»!
В ноябре 1950 года я собирал материалы по устнопоэтическому творчеству рабочих в Нижней Салде Свердловской области и встретился с 80-летним рабочим. Попросил его рассказать о своей жизни. Он подумал и говорит:
— Ты знаешь, жизнь моя прошла на больших весах…
На каких весах прошла моя жизнь, пусть определяют земляки-уральцы.
II. УРАЛЬСКАЯ КОПИЛКА
ОКИДЫВАЯ ВЗОРОМ…
Прожили мы с женой по «восьми гривен», начали девятый десяток. Окидываю взором жизнь свою и ее своеобразный итог — наше собрание, ставшее основой Уральского архива литературы и искусства. Хочется надеяться, что пригодится оно людям. И что они — все те, кому дорог наш Урал, — умножат его. Мое — лишь начало, фундамент.
Разными путями и методами составлялось это собрание. Что-то в нем представлено довольно полно, что-то слабо. Одно пригодится больше, а другое — меньше. Кое-что кому-то может показаться даже лишним. Но ведь разные у людей интересы: что безынтересно для одного, для другого порой очень важно. Да и себе самому то, что не нужно сегодня, ох как еще может понадобиться потом. Выбросить не великий труд, а вот собрать… Да что тут говорить!
Обзор того, что собралось у меня, публиковался не раз — и в книге Д. А. Панова, изданной в Шадринске в 1958 году, и в изданном в том же году Институтом русской литературы (Пушкинский дом) III томе материалов и исследований «Русский фольклор». Поэтому здесь я хочу рассказать о своем собрании не перечислительно-описательно, а как бы показав его изнутри — представить отдельные чем-то интересные части, рассказать их историю, о том, как они попали ко мне, с кем или с чем связаны, кому и как пригодились уже или могут пригодиться. Так, в отдельных главках я дальше расскажу о собрании личных фондов, о своем фольклорном фонде, о рукописях, о книгах, о периодике уральской, о переписке…
А есть еще группа материалов, так сказать, подсобных.
Например, материалы для географического словаря Урала. В моем собрании несколько таких папок: населенные места, горные образования, водоемы. В этих папках создаются подборки материалов по тому же методу, что и для личных фондов: написанная от руки краткая заметка с известными данными, вырезка или выписка из газеты или книги, фотография, чертеж, брошюра.
К ним вплотную примыкает, построенная по тому же принципу, энциклопедическая подборка — папки с материалами по темам: «Административное деление», «Дороги и транспорт», «Средства и снабжение», «Торговля», «Народное образование», «Здравоохранение», «Климат» и т. д. — десятки папок по самым различным вопросам.
Это своего рода энциклопедия, да еще, так сказать, подвижная, ибо материалы лежат свободно, не сшитыми, чтобы «семья» их по той или иной теме могла потесниться и дать место новому пришельцу, новому материалу, будь то газетная вырезка, статья из журнала, листовка-афиша, торговая этикетка, фотография, документ…
И ту и другую подборку и материалы для географического словаря и энциклопедическую подборку хорошо дополняют подсобные коллекции изобразительных и графических материалов: собрание карт и планов населенных мест, открыток с видами Урала — старых и новых, репродукций с картин, графика, фотографии.
Фототека сама по себе не так уж и велика, но все же побольше тысячи снимков и негативов имеется.
Есть еще библиографическая картотека. Заведена она, в общем, поздно, с 1935 года. Если что было до этого, то — сущие пустяки. Картотека довольно разнообразна по своему содержанию, но вся она посвящена Уралу.
Семь каталожных ящичков туго набиты карточками на художественные произведения уральских авторов и об Урале, в том числе и на книги, и на газетные материалы, и на журнальные статьи. Тут учтены и собственные произведения авторов, и отзывы о них, и сведения о жизни и творчестве.
Прочие карточки касаются разных сторон жизни Урала: природа, история, хозяйство, культура, персоналии и т. д. Почти все они снабжены аннотациями: накопилось их тоже изрядно — пожалуй, более пятидесяти тысяч.
Значительная часть карточек описывает материалы, имеющиеся в моем собрании, в том числе и собственные печатные и рукописные произведения.
Собственных очерков, статей, заметок в сборниках, журналах и газетах учтено более 1200, отдельных книг 12, не считая брошюр.
Из этого видно, что и до появления этих строк в печати я кое-что писал. Между прочим, скажу, что любовь к письму — к изложению и собственному сочинению — у меня идет от начальной школы. Еще в духовном училище и в семинарии я зарабатывал тем, что писал сочинения однокашникам — богатым лентяям или двоечникам. В семинарии я даже писал экзаменационные сочинения на сторону — ученицам женских гимназий Перми: два рубля за сочинение. Небывалый заработок! Черновики некоторых сочинений у меня до сих пор сохранились. На одну тему я ухитрился написать семь сочинений, и ни один вариант не повторяет другие.
Прошу читателя простить мне это воспоминание о днях своей юности, но это, мне кажется, имеет непосредственное отношение к моей нынешней деятельности краеведа-литератора.
Мои первые печатные строки, как я уже писал выше, появились еще в 1905 году в газете «Пермские ведомости». После первой корреспонденции построчный гонорар за газетный материал стал источником моего существования в старших классах семинарии и в Казанском ветеринарном институте.
На старших курсах института я уже писал большие корреспонденции в московский журнал «Ветеринарная жизнь», а когда стал учиться в сельхозинституте, то сменил известного популяризатора ветеринарии и животноводства, потом профессора Тимирязевки Г. И. Гурина, в петербургском журнале «Деревенское хозяйство». Здесь я давал популярные очерки по ветеринарии, сюда посылал свой материал и с прифронтовой полосы (в 1915—1917 годах).
В послереволюционные же годы я много печатался в областных, окружных, городских и районных газетах и журналах Урала, в краеведческих сборниках. Бывали мои статьи и в столичных газетах и журналах.
Накопилось много и неизданного. Лежат готовыми рукописи сборников «Старая насмешка» (уральский антирелигиозный фольклор), «Урал рабочий. Творчество рабочих до революции», «Фольклор Урала времен Отечественной войны», «Детский фольклор на Урале», «Крылатая речь уральцев» — словарик идиоматических речений.
Готова, и даже отрецензирована уже, большая рукопись «Кем и как заселялся Урал», где рассказано об истории колонизации и административного устройства Урала, дан словарик уральской топонимики.
Важной для меня и, хочу надеяться, со временем и для других полезной, частью собственного личного фонда я считаю свои дневники.
Человеческая память не у всех одинакова, далеко не все может сохранить из пережитого, виденного. На помощь приходит дневник. Глубоко убежден, что каждый культурный человек должен вести дневник. А для литературного работника — это просто необходимость: как пианисту нужно каждый день касаться клавишей, так и литератору — хоть страничку написать. К тому же дневниковые записи могут явиться заготовками литературных произведений.
Мои записные книжки сохранились буквально все — с 1902 года, когда мне было четырнадцать лет и я начал учиться в семинарии. За тот год в записной книжке есть и чисто дневниковые записи, но по-настоящему я стал вести дневник с марта 1903 года с некоторыми перерывами до начала русско-японской войны в январе 1904 года. Потом несколько раз прерывал и снова начинал — во время учения в семинарии, а затем в высшей школе.
Оправившись после ранения на фронте, я в декабре 1914 года снова вернулся в действующую армию и продолжил дневниковые записи. С тех-то пор и веду дневник, с небольшими перерывами, по сей день. Тут, можно сказать, вся моя жизнь.
Поделиться книгой: