Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, в Горне пьяницам хорошо. Вот говорят, что Обращенным пить запрещено. Леннар их пестует, что поди ж ты!..
— У меня один дружок бывал в землях, где сейчас хозяйничают люди Самого! — Так многие, предпочитая не называть вождя Обращенных напрямую, дабы не влететь в какую-нибудь историю, именовали Леннара. — Говорит, все это ерунда, что положен запрет на выпивку и девочек. Я слышал, что и сам их хозяин не прочь устроить доброе застолье и пригласить на него потаскушек послаще. Недаром он королеву Арламдора умыкнул… Губа у него не дура!..
— А эта… которую пробудили ланкарнакские жрецы… говорят, тоже красотка еще та!.. Я бы точно не отказался, — проговорил длинный и тощий парень с багровыми пятнами, раскиданными по всей его зверообразной морде.
За столом раздался гогот:
— Ишь ты! Как его повело!.. Саму Аллианн пожелал! С твоей-то рожей, как будто глистов наелся!.. Смотри, тебе даже кабацкая шлюха только по двойной ставке Дает, а он замахнулся на живую богиню!
— Да какая она богиня! — пробурчал длинный. — Это все подстроили жрецы, чтобы дурить головы нашему брату! Не удивлюсь, что и этот Леннар у них на содержании в роли этакого страшилища, чтобы было кем пугать народ!
— Ну загнул! Ай да Гулл, до чего красноречив! Наверное, слава блаженного прорицателя Грендама не дает покоя!
Брат Гаар шумно завздыхал у стены, завозился, путаясь в широких рукавах своей накидки, а потом выговорил неверным голосом, заплетаясь в словах и время от времени впуская в свою речь что-то вроде блеяния:
— Я… мне приходилось быть в Ланкарнаке, и я видел… видел эту… так называемую… Аллианн! Она… она состоит в связи с Леннаром… и потому не может быть… не может быть!..
Не доведя фразы до логического завершения, брат Гаар с силой врезал пухлым кулаком по столу и попал по краю грязной плошки, в которой в мутном бульоне плавали несколько шматков сероватого мяса. Посудина опрокинулась и на манер катапульты влепила все свое содержимое прямо в рожу длинному Гуллу, который, как несложно понять из написанного выше, и до того не был красавцем. Никто не обратил внимания на этот забавный инцидент, а брат Гаар, с пеной на губах и с фанатическим блеском в мутнеющих глазах, продолжал:
— Находятся уже мерзавцы и негодяи, которые говорят, что лучше пусть будет Леннар, чем в-в… возьмут власть эти неистовые еретики —
— Ну все… — протянул кто-то из угла и упал под стол. — Ну все, — продолжал этот достойный оратор уже из-под стола, — толстяк завелся. Поехало… Леннар, еретики… Теперь будет трепаться до тех пор, пока кто-нибудь не вызовет стражников. Интересно, почему тебя каждый раз отпускают? М-может, ты на самом деле — осведомитель братьев-Ревнителей?
Гаар наклонился и вытащил оппонента из-под стола.
— Что? — выдохнул он тому в лицо. — Ты… что-то?.. А если я!..
Тут открылась дверь, и в душный зальчик кабака ввалился высокий, до бровей закутанный в широчайший и в нескольких местах порванный плащ человек. На боку расплывалось бесформенное темное пятно, происхождение которого легко угадывалось… Конечно, кровь. Кто-то доброжелательный протянул ногу в проход между столиками. Вот через эту-то ногу и навернулся человек, завернутый в плащ.
— Бу!.. — успел выкрикнуть он и тотчас же, поперхнувшись собственным восклицанием, нырнул в темное зловонное жерло прохода. Он проехался по полу нижней губой и носом и врезался в ножку столика. За упавшим тянулся по полу прерывистый кровавый след.
Грянул хохот. Более всех веселилась компания, в рядах которой блистал остроумием тот шутник, кто и подставил ногу человеку в плаще.
— Бу… Бунт в городе… — тихо произнес он, еще лежа на полу. — Меня ищут… Зря смеетесь, болваны…
Проговорив это, он поднялся на ноги и вдруг вскинул вверх обе руки; скрестив их перед своим лицом, растопырил обе пятерни. Половина присутствующих при этом странном поведении вновь пришедшего вдруг странно примолкла, рассаживаясь поближе к стенам и вжимаясь в холодный, грубо тесанный серый камень, кое-где покрытый лепной штукатуркой. Прочие же продолжали как ни в чем не бывало опрокидывать чашу за чашей, гоготать и колотить по столу попеременно то одной, то Двумя руками, играя таким шумным манером в популярную здесь трактирную игру «кубарь». Человек, завернутый в плащ, медленно приблизился к столику, за которым сидел его обидчик. Он двигался как тень, бесшумно и безлико, да и несложно сделать это в диком гомоне кабака на окраине великого Горна… Он возник у искомого столика точно за спиной веселящегося шутника, молодого жилистого парня с широким простоватым лицом и близко посаженными к переносице узенькими глазками, в которых искорками прыгал пьяный смех. Он стоял там, за спиной, закутанный в полутьму, до тех пор, пока кто-то из сидящих за столиком не заметил его и не подал знак, и тогда один за другим пьянчуги стали поворачивать к подошедшему свои лица, подсвеченные выражением смутного любопытства. Стал поворачиваться и тот парень, за чьей спиной находился пришелец, объявивший о бунте в городе. Впрочем, он не преуспел в своем начинании… Взлетел широкий рукав плаща, выметнулось из него что-то блестящее, острое и завораживающее в своей молниеносности, и в следующее мгновение этот кинжал вошел в горло шутника. Брызнула кровь, ее тяжелые капли попали на стол, на лица сотрапезников, в чаши и в блюда с едой. Одно резкое движение, и горло было разрезано от уха до уха, и крик, который попытался было издать убиваемый, превратился в бессильное сдавленное шипение воздуха, выходящего из перерезанной трахеи… Отбросив обагренный кровью кинжал прямо в кого-то из сидящих за столиком, человек в плаще высвободил из рукавов мощные руки, поросшие густым белесым волосом, и, вогнав сомкнутые пальцы в края зияющей раны, раздвинул окровавленную плоть так, что показалось, будто на горле несчастного разверзся второй, темный и жадно захлебывающийся кровью, огромный рот. Кто-то завопил от ужаса, и тогда человек в плаще, нагнувшись, приник ртом к ране и несколько раз шумно заглотал кровь… Потом он резко выпрямился и, откинув капюшон плаща, показал всем свое лицо. Красивое, с точеными чертами лицо, которое не портили даже мощные надбровные дуги, нависающие над темными глазами. При виде этого лица среди тех, кто вжимался в стены с того момента, как пришелец скрестил руки, подавая опознавательный знак, — скользнули, разбегаясь, шепотки:
— Акил! Акил, заклинатель слов! Акил, шествующий рядом с пророком, сардонар!
— Акил!..
Тот, кого называли Акилом, вскинул голову, расплескались по плечам длинные рыжеватые волосы, а окровавленные губы разомкнулись, выпуская дикий, нечеловеческий звук, нечто среднее между скрипом открываемой двери и предсмертным воем пса:
— Иу-а-ккррр! Во славу Его!..
Не сходя с места, он" протянул длинную руку, перепачканную в крови еще агонизирующего парня, и схватил свой кинжал, торчавший
— Бунт в городе! Меня ищут. Меня и Грендама. Братья ордена, те, кто прокляты, хотят переложить вину за происшедшее на нас, сардонаров, Ищущих Его и освобождения!
Шум в трактире приник к полу, съежился и, накренившись к стене, покатился куда-то в угол, где и затих совершенно. Один за другим пьянчуги оборачивались к Акилу, и их темные лица неумолимо трезвели. Да, этот сардонар умел привлечь к себе общее внимание и мгновенно заворожить слышавших и видевших его. Акил проговорил, все так же не сходя с места и бережно уложив обе руки на плечи убитого им человека:
— В городе бунт. Нам, Ищущим Его и освобождения, стало известно, что грядет страшный мор. Доподлинно известно, что из тайных подвалов Храма выведена к свету страшная порча, напасть, которая погубит народ. И знак тому уже дан!.. На площади, на центральной площади Горна вы можете видеть подтверждение тому! Семена проклятия посеяны, и всякий, кто отшатнется, будет уподоблен тому, что лежит на центральной площади, на возвышении! Близ обломков древнего талисмана, именуемого Камнем Примирения!
Конечно же присутствующим сложно было понять все эти слова, экстатически выкрикиваемые Акилом. Говоря, он постоянно делал какие-то пассы, попеременно то плавные, то разрезающе-хищные. Казалось, что вокруг него ходит волнами мутный серый туман, похожий на кольца огромной змеи, исчадия Илдыза. Но вот кто-то самый трезвый и остропонятливый спросил:
— Но откуда такие вести? Кто знает, что творится в подвалах Храма? Доподлинно ли известно?..
Акил ответил неспешно и важно:
— Тот, кто первым принес вести о грядущем море, сидит среди вас. И ему истинно известно, что промыслил Храм! Вот он!!!
И Акил, вскинув руку, указал в ту сторону, где полулежал, привалившись к стене и бессмысленно шевеля влажными от вина и слюны губами, омм-Гаар.
— Толстяк? А он что?..
— Этот толстяк — не кто иной, как высокорожденный брат Гаар, бывший Стерегущий Скверну в Храме Ланкарнака, а теперь он заседает в Конклаве, — произнес Акил.
Несколько человек вскочили на ноги, мгновенно стряхнув в себя опьянение. Кто-то в замешательстве опрокинул столик, и с грохотом посыпались кувшины, раскатились плошки, зазвенел металл… Несколькими огромными шагами Акил преодолел расстояние, разделяющее его и омм-Гаара. Мощным пинком он отшвырнул ввинтившегося ему под ноги незадачливого Гулла и, присев прямо на краешек стола, тихо спросил у хмельного Гаара:
— Три дня назад ты в стенах этого же жалкого кабака говорил о том, что Храм готовит страшный мор, древний яд, хранившийся в подземельях Первого… Потом эти вести подтвердились… О том, что Храм готовится применить это средство, говорили на Конклаве? Отвечай!
Гаар, подбородок которого покоился на тучной груди, несколькими беспорядочными рваными рывками поднял голову так, чтобы его глаза сумели заглянуть в темные глаза Акила. Он пробормотал:
— Кто… ты? Чего тебе от меня надо?
— Я всего лишь хочу узнать, брат Гаар, когда и при каких обстоятельствах стало тебе известно о приближении большого мора, будто бы выпущенного из подземелий Храма? — на одном дыхании выговорил Акил.
Толстый Гаар попытался приподняться, но Акил сжал рукой его рыхлую шею, тряхнул так, что под заседателем Конклава содрогнулась и треснула скамья. Все крепче сжимая пальцы на горле Гаара, Акил цедил вопросы:
— Где ты услышал о Камне Примирения, содержащем в себе древний яд? Что хотел сделать с ним Храм?
У Гаара посинело лицо, глаза, налившиеся кровью и выкаченные, заворочались в орбитах. Акил чуть ослабил свою железную хватку, а потом, совершенно оставив Гаара, взял кувшин вина прямо из рук какого-то оторопевшего оборванца и плеснул в лицо Гаара. Потом, взяв бывшего Стерегущего за подбородок, оттянул нижнюю челюсть и влил здоровенную порцию хмельного напитка прямо ему в пасть. Омм-Гаар глотнул, поперхнулся и закашлялся. Акил ждал. Наконец откашлявшийся Гаар булькнул:
— Я… хвр-р-р… на Конклаве… добрый Акил!.. Кля… клянусь…
— Кой черт я тебе добрый? — прервал его Акил. — Не вынуждай меня идти на крайние меры. У меня мало времени. Я не поколеблюсь перерезать тебе горло, если ты попытаешься увиливать и запираться. В свое время я точно так же принадлежал к ордену Ревнителей, как и ты, так что ты знаешь: мы, братья ордена, не любим лжи и не любим ждать. Просто повтори, что ты плел вот в этом же трактире, когда напился пьян.
— Я… я сказал, что на Конклаве было решено передать Камень Примирения людям Леннара, чтобы… чтобы отравить… и…
— Камень Примирения? Вздор! — Акил запрокинул голову и расхохотался, показывая красивые крупные зубы. — Не далее как два дня назад мне донесли твои пьяные слова, а один мудрый человек, принадлежащий к нашему братству сардонаров, Ищущих Его и освобождения, растолковал мне, что такое сей древний талисман! Как и следует из его названия, его подносят врагу в знак примирения и с надеждой на долгий и прочный мир! Уж не хочешь ли ты мне сказать, Гаар, что Храм решил пойти на примирение с Леннаром?! Отчего же тогда разбитый камень лежит на центральной площади Горна, а рядом с ней — первая его жертва, чудовище, которое нельзя и назвать человеком?
— К-какая жертва? Ка… — хлопая белесыми телячьими ресницами, залопотал было Гаар, которого окончательно развезло от порции вина, коей щедро попотчевал его Акил. Договорить он не успел. Снаружи от дверей послышался шум, голоса, звякнул металл. Акил оттолкнул осовелого Гаара в сторону, а сам, широко шагнув к стене, протянул обе руки вперед, нащупав темную нишу. Он навалился плечом на серый камень и надавил на него что есть сил. Камень пошел вглубь, открывая за собой черную пустоту тайного хода. Из все расширяющегося прохода потянуло промозглым холодом и сыростью. Обернувшись, Акил показал что-то на пальцах хозяину гостеприимного заведения, прянул в проход, и его поглотила тьма. Когда в помещение вломились несколько муниципальных стражников под командой рослого Субревнителя, тяжелый камень, задвинутый изнутри расторопным Акилом, уже встал на прежнее место.
Субревнитель, высокий ладный молодец в темно-желтом камзоле, затянутом алым поясом, на ходу одним быстрым взглядом прощупал помещение кабака. После этого он, перейдя с пружинистого бега на неспешную вразвалку походку, какой обычно щеголяют франты на улице Камиль-о-Гон или в другом излюбленном месте для прогулок жителей Горна, приблизился к стойке. Из-за нее торчала угодливая физиономия хозяина. При виде господина Субревнителя он ощерил зубы, растущие весьма живописно — через один и даже через два, и проговорил:
— Чего изволит откушать господин Ревнитель? Или, быть может, вина? Осмелюсь порекомендовать…
— С чего ты взял, болван, что я буду есть дерьмо, которое отпускают в твоем хлеву под видом еды? — перебил его брат ордена. — Или пить кислятину, которой ты травишь своих вонючих клиентов? Ничего не нужно. Только одно: где тип в плаще и с распоротым боком, который, по сведениям, буквально только что шмыгнул в твой трактир? Где он?
— Ко мне каждый день приходят сто или двести посетителей, любезный господин Ревнитель, — льстиво и вкрадчиво заговорил хозяин, — и каждый из них готов оказать вам любую услугу…
Ревнитель медленно поднял глаза. Взгляд его был холоден и пронзителен. Мало кто из простых смертных может выдержать взгляд брата ордена. Но хозяин ничуть не смутился. Все так же плавала над пухлыми плечами в волнах смятой рабочей накидки, закрывающей горло, его массивная голова со всклокоченными темными волосами, все так же приветливо блестели масленые глазенки. Ревнитель недоуменно передернул плечами… Неужели он ошибся и в самом деле не было здесь никакого Акила? Ведь не может же этот негодяй трактирщик так убедительно и нагло врать — и кому, ему, Субревнителю, брату грозного ордена?.. Хотя времена меняются… Меняются. Еще недавно этот наглец не посмел бы так нахально таращиться на Ревнителя Благолепия.
— Опусти глаза, отродье Илдыза! — рявкнул он. — Опусти глаза! Не смей врать! Я доподлинно знаю, что он был здесь! Обыскать этот вонючий хлев! — приказал он стражникам, стоявшим у него за спиной. — Ну!..
Повинуясь приказу Субревнителя, стражники рассредоточились по помещению и, поставив всех посетителей лицом к стене, проворно и умело обшарили трактир мастера Вахила. Хозяин, все так же угодливо ухмыляясь, следил за их действиями, а хмурый Субревнитель, нервно пощипывая себя за нижнюю губу, смотрел куда-то поверх его плеча. Стражники с грохотом расшвыривали мебель, роняли на пол столы и скамьи; один из них проник на кухню, и оттуда послышался визг поварих. По всей видимости, бравый муниципальный страж принялся искать беглеца у них под юбками.
— Никого…
— Никого, господин Ревнитель!
Последний стиснул зубы и, подняв глаза на хозяина кабачка, мастера Вахила, процедил:
— Ведь ты его вывел! Вывел тайным ходом, так, скотина? Ведь не зря же он ринулся прямо к тебе! Что молчишь?
— А что я могу добавить к словам высокочтимого господина Ревнителя?.. — вкрадчиво осведомился тот, и в его голосе брату ордена послышалась скрытая издевка.
Ревнитель выдохнул короткое проклятие, и его рука, вымахнув из-под одежды с уже зажатой в ней саблей, буквально выстрелила в направлении хитрой физиономии хозяина. Нет, Ревнитель не хотел убивать трактирщика. Он просто вознамерился приложить его эфесом по переносице, дабы сделать рожу кабатчика еще живописнее и привлекательнее для посетителей. Человек, имеющий представление об уровне боевой подготовки братьев ордена, не попытался бы и дернуться, чтобы уклониться от молниеносного удара Ревнителя. Но — крайне неожиданно для последнего — хозяин мотнул головой и, вскинув перед собой скрещенные руки со сжатыми кулаками, парировал выпад Субревнителя.
Это характерное движение — вскидывание перед собой скрещенных рук со сжатыми кулаками, отточенное и стремительное, — совершенно не вязалось с простецкой неуклюжей фигурой мастера Вахила, да и не походил этот кабатчик нисколько на человека, который способен отразить какой бы то ни было выпад Ревнителя. Брат ордена побледнел от гнева и выговорил:
— Так вот оно что… Ты… ты — сардонар! Еретик!. Условный знак сардонаров!.. Тебе известно, что положено за сопротивление мне, Субревнителю Благолепия?!
— Известно, — спокойно ответил тот, стоя с все так же скрещенными руками, недвижно и невозмутимо. — Конечно, известно, почтенный господин Ревнитель. Смерть.
— Смерть, — кивнул тот, возвращая себе привычное спокойствие, приличествующее всем храмовникам. — Ты сам это сказал, подлый сардонар…
— Осталось только выяснить, кто из нас умрет первым! — вдруг звонко и мощно выкрикнул мастер Вахил, и на его шее вздулись, заходили синеватые трубчатые жилы. — Вали их, р-ребята, пока они… н-не завалили нас!
Выкрикнув это, он сорвал со стойки кувшин с вином и бросил в лицо брата ордена. Тот слегка качнул головой, и кувшин, разминувшись с перекошенной от ярости физиономией Ревнителя, угодил в каменную стену и разбился. Тотчас же добрая половина посетителей трактира, расхватав ножи, посуду и даже скамьи, накинулась на стражников, с которыми справиться было, несомненно, легче, чем с прошедшим боевую школу ордена Субревнителем. Кто-то уже выдирал у стражника саблю, кто-то, сопя, размеренно и деловито резал горло, какой-то здоровяк, вскинув над головой тяжелую скамью, опустил ее на голову стражника. Голова бедолаги разлетелась, как гнилая тыква…
Стражники настолько не ожидали нападения, что не успели даже пустить в ход оружие. Лишь Ревнитель, оскалив зубы и размахивая саблей, рванулся к двери, вовремя сообразив, что если чернь рискует нападать на представителей власти, то она идет до конца, ибо терять уже нечего… Сразу трое бродяг кинулись наперерез, преграждая дорогу к выходу. Один тотчас же упал с раскроенным черепом, второй попятился и, навернувшись через валявшийся на полу кубок, грянулся оземь. Это спасло ему жизнь. А вот третий оказался менее счастлив в своем стремлении задержать Ревнителя. Он вскинул над головой закоптелый глиняный котелок, в котором обычно разогревают похлебку, и попытался оглушить Ревнителя. Сабля брата могущественного ордена упала сверху как карающая молния. Отточенное лезвие разрубило окованную металлическим обручем кухонную утварь, будто тростинку. Удар бы такой силы, что бедолагу развалило едва ли не до пояса. Выдирая клинок из тела своей жертвы, Ревнитель на мгновение замешкался, и подоспевший к нему с тыла хозяин кабачка вонзил ему в бок острый вертел, еще хранящий на себе следы жира и мясного соуса.
По телу Субревнителя прошла крупная дрожь, и он, выпустив рукоять сабли и оставив ее в теле босяка, медленно повернулся к своему убийце. Из угла рта потянулась тонкая струйка крови… Мастер Вахил улыбался почти ласково, и с все той же щербатой улыбкой он еще дважды погрузил вертел в распоротый бок Ревнителя.
— Вот так, — приговаривал он, — вот так… вот тебе Акил, вот тебе слово и дело сардонаров, пес проклятого Храма!..
И последнее, что проскользнуло в голове слабеющего и нежно закутанного в липкий предсмертный туман Ревнителя, — это мысль о собственной правоте. Правоте в том, что времена изменились, раз толпа черни смеет нападать на него, живое воплощение грозной власти Храма. Живое… Пока еще живое. Но нет!.. Проклятые бунтовщики… Еретики… Проклятый Лен-на…
Имя вождя Обращенных замкнуло жизнь Ревнителя, как ключ замыкает тяжелую дверь. И уже не успел услышать он, как хозяин трактира выкрикивает надорванно и хрипло:
— Во имя Ищущих! Уходя, Акил показал мне знаком, что всем, кому не чуждо наше дело, надлежит прорываться к центральной площади! Что вы медлите? Или боитесь? Боитесь — чего? Так знайте: у нас нет выбора! Мы убили нескольких стражников и брата ордена Ревнителей, а такого они не прощают и не простят никогда! И никто не станет разбираться, как убили Ревнителя и кто виновен в его смерти! Вас просто умертвят как свидетелей небывалого и кощунственного! Теперь всем нам остается либо умереть, либо победить, для чего мы и выйдем на центральную площадь, площадь Двух Братьев, как велел Акил! Нельзя терять времени: Храм подтянет свежие отряды Ревнителей или даже введет в город регулярную армию!
— Что же, мастер Вахил, ты собираешься своими толстыми ручками задушить Храм? Остановить армию, подчиняющуюся Верховному? — спросил перепуганный Гаар, даже протрезвев от потрясения.
— Я — нет! Но если нас будет много!.. Среди сардонаров немало умелых бойцов, даже тех, кто прошел подготовку в Храме и потом отказался от лживой проповеди блюстителей Благолепия и повернулся лицом к истинной вере!
— Ты просто оратор, мастер Вахил… — пробормотал Гаар, и затряслись, затряслись его серые толстые губы. «Что-то будет! Зреет бунт! И где, где — здесь, в самом сердце Храма, в благословенном Горне!»
— Выйдем черным ходом! — проревел мастер Вахил. — Дойдут не все, но мы последуем за Акилом, кто шествует рядом с пророком!
— На площадь!..
— На пло-о-ощадь!
— Времена меняются, — пробормотал толстый неуклюжий Гаар, увлекаемый толпой собутыльников и едва не закупоривший своей тушей черный ход, в котором один за другим исчезали возбужденные посетители трактира. — Меняются… Они даже забыли меня убить…
…И как символ того, что время действительно меняется, причина затевающихся в городе кровопролитий и провозвестье событий еще более грозных, жертва — лежал посреди площади Двух Братьев, на возвышении, облицованном тяжелыми базальтовыми плитами, страшный труп. Ничего подобного не приходилось видеть даже закаленным бойцам, принимавшим участие в войнах в Эларкуре, на Дне миров, и сражавшимся против свирепых наку и злобных чудовищ-мутантов, воссозданных к жизни ядовитым дыханием отравленных Желтых болот. Тот, кто еще недавно был молодым и полным сил Гозом, распростерся на постаменте, раскинув ноги и отбросив чудовищную конечность, вместо кисти представлявшую собой маленькую человеческую голову с потухшими стеклянными глазами. Мерцали ногти на второй руке, светились, словно желтый болотный туман, редкие волосы, а на страшном лице с узким длинным носом, затиснутым меж огромных одутловатых щек, мутнела молочно-белая полоска глазного яблока. Было в этой неподвижной изломанной фигуре что-то непередаваемо жуткое, словно Гоз, как ароматным терпким вином, был облит дымящимся первородным страхом, известным страхом человека перед окружающим его миром. Подле чудовищного трупа лежали обломки пустотелого Камня Примирения, а в нескольких шагах, замкнув тело Гоза в кольцо, бушевала, клокотала и бесновалась толпа, забрызганная кровью, ревущая, свирепая… Под ногами хлюпала кровь. Тут же, на площади, промеж беснующейся черни, валялись растерзанные останки тех, кто попытался остановить это людское море — нескольких Ревнителей, прибывших на помощь уже умерщвленным стражникам… Неподалеку от тела Гоза был воздвигнут своеобразный человеческий курган, живая башня: около двух десятков человек образовали круг, им на плечи встала еще дюжина, и так далее — до высоты в три человеческих роста. Именно на этой высоте стояли двое: уже известный нам Акил и второй, в мешковатой рыжей блузе, высокий, скуластый, желтозубый, с разноцветными глазами: один — серый, другой — мутно-карий, темный. Это и был так называемый пророк Грендам, бывший плотник, благодаря своим многочисленным талантам, хитрости и совершенной беспринципности ставший одним из двух вождей сардонаров. Он потрясал какой-то табличкой и, без труда перекрывая своим мощным голосиной гул толпы, ревел:
— Вот доказательство!.. Вот доказательство подлого умысла Храма! Тут написано: «Камень Примирения да возвратится в Храм!» А нам доподлинно известно, что Камень Примирения — древний талисман, содержащий в своей сердцевине часть Великой пустоты, а в ней растворен древний яд! И вот Камень Примирения расколот, и вот возле него лежит первая, но отнюдь не последняя жертва! Видите, ЧТО сталось с этим несчастным, познавшим яд? Народ хотят выкосить, уморить, уничтожить, чтобы никто не мог принять сердцем истинно верное учение — учение сардонаров, Ищущих Его и освобождения! И, быть может, отрава уже течет в наших жилах, и мы умрем, если не решимся призвать храмовников к ответу! Если умирать, то лучше умереть с оружием в руках, чем забившись в вонючий угол и медленно издыхая от яда! Храм должен ответить за все, и нас не испугают Ревнители и их хваленое искусство боя! Они такие же люди из плоти и крови, как и мы, они точно так же смертны, как и мы, и я, тот, кто видел Леннара вот так же, как вижу вас, не могу лгать!..
В таком духе Грендам разглагольствовал уже довольно долго, и, отдать этому отпетому мерзавцу должное, он по-настоящему умел зажигать толпу. Смута — в этом Грендам всегда понимал толк.
— На Храм! — послышались разрозненные выкрики, впрочем все более учащающиеся и крепнущие.
— На Храм!
Предстоятель Первого, ганахидского, Храма, широко развел руки в заклинающем жесте и воскликнул:
— Ты в самом деле думаешь так, брат Алькасоол?! В самом деле?..
— Да, я считаю, что возможная смерть Леннара только повредит Храму. Конечно, я никогда бы не сказал такого на Конклаве, но с глазу на глаз с тобою, пресветлый отец… Леннар выстроил систему, разрушение которой может ударить прежде всего по нам, братьям ордена.
— Ты говоришь?..
— Я говорю о сардонарах. Об этой гнусной еретической секте, которая крепнет, несмотря на все усилия и на то, что она равно враждебна и Храму и сторонникам Леннара, и вообще — если брать шире и смелее — всему живому и мыслящему. В свое время я попытался доискаться истоков этой секты. Она древняя. То течение, которое мы вынуждены наблюдать сейчас, правильнее назвать новыми сардонарами. Примечательно, что я начал свои поиски, находясь в стане Леннара, в сердце его системы — в Академии. Аналитики Академии тоже занимались движением сардонаров и причиной возникновения этого движения. Понять Академию можно: сардонары тоже поклоняются Леннару и по этой простой причине являются врагами Храма. Вот только поклонение это имеет очень своеобразную форму. В центре учения новых сардонаров, поднятого из глубины веков и заново развитого их предводителями, Акилом и бесноватым Грендамом, стоит изречение самого Леннара, о котором я уже упоминал: «Познанный бог — мертвый бог. Неужели вы хотите меня умертвить?»
— Как же они могут быть древней сектой, если Леннар появился в нашем мире относительно недавно?
— Важен принцип, а не персоналия. Идея бога, которого нужно освободить, убив того, кто держит божество в темнице своего тела. На этом основании сардонар может убить ЛЮБОГО и будет оправдан своими духовными наставниками. Возродившаяся секта объявила Леннара такой темницей бога. Отцы-предводители вдалбливают своей пастве примерно следующее: Леннар — это воплощение истинного бога в нашем мире, и его тело является тюрьмой для божественной сущности. Чтобы божество засияло во всем своем величии, нужно уничтожить пленяющую его оболочку, то есть, попросту говоря, убить Леннара. Видите, пресветлый отец, у сардонаров есть общие с Храмом цели… Мечты об убийстве Леннара не мешают им возносить к нему молитвы и посвящать ему ритуальные оргии, кровавые и разнузданные… И вот что примечательно: ТОТ, кто убьет Леннара, получит титул Освободителя и станет голосом истинного божества в этом мире. То есть истинные мотивы отцов-предводителей секты опять все те же: стремление к неограниченной личной власти. Акил и Грендам говорят своим сторонникам: то, что окружает нас, иллюзорно, и истина, она же — Великое Извне, откроется только с разрушением тюрьмы бога, то есть с убийством Леннара. В стане Академии учение сардонаров называют антисистемой, то есть религиозной доктриной с негативным мироощущением. Их энергия направлена прежде всего на разрушение; тогда как сторонники Леннара считают себя созидателями. Конечно, и то и другое с точки зрения Храма считается ересью, заслуживающей самого сурового наказания, — подвел непременную догматическую черту омм-Алькасоол.
— Гм… Отчего же учение этих сардонаров привлекает людей?
— Ну… Очень просто… Ядро секты составляют люди, в свое время принимавшие участие в войне с армией Леннара. Это бывшие военные, разжалованные аристократы, есть даже Ревнители, причем носившие не самый низкий сан… В свое время их вывели из числа сильных мира сего за поражения от Обращенных. Храм карает сурово… Они лишились того, что было им привычно: положения, денег, ярких впечатлений и бурь в крови, которые приносит с собой война… Отступив от Храма, они не захотели примкнуть и к другому лагерю, к Леннару: слишком далеки они от тех идеалов, что несет с собой установленный Обращенными порядок. И тогда эти люди, среди которых немало по-настоящему сильных, опытных и искушенных жизнью профессионалов своего дела, решили слепить свой мир. Акил и Грендам по сути весьма неплохие руководители. Акил — бывший старший Ревнитель; великолепный воин, в свое время мне привелось видеть его в действии. Он очень хорошо умеет читать людские души, играть на человеческих слабостях и использовать сильные стороны тех, кто придан под его начало. Он умеет увлекать за собой. Он знает силу слова; он не только убийца, но и поэт. Грендам — иное: эта словоблудливая скотина очень любима чернью, еще в Ланкарнаке он прослыл за пророка, а теперь, когда он собственными глазами видел эшафот, на который возвели Леннара, и бездну, которая разорвала столицу Арламдора надвое… Словом, простой люд верит ему и чтит его как человека, прикоснувшегося к чему-то высшему. Ну и нельзя забывать, как они несут свою проповедь. У них очень яркие и завлекательные ритуалы. Акил и Грендам играют на самых низменных сторонах человеческой натуры, они затрагивают то, над чем не властен человек. Пограничные состояния. Ими Акил считает смерть и похоть. Он сумел найти что-то привлекательное даже в смерти, и те из сардонаров, которые объявлены искупительными жертвами, ОХОТНО умирают во время ритуальных оргий. Да, смерть и похоть… — повторил бывший лазутчик Храма Благолепия. — Не так давно вооруженный отряд сардонаров взял криннский город Шак-Лебб, занятый Обращенными. Они перебили почти весь гарнизон, а тех из Обращенных, кто уцелел, напоили допьяна винами и зельем, отдали им красивейших пленниц, а потом принесли в жертву во славу Леннара. Говорят, те умирали со счастливыми улыбками на устах… Когда же сам «виновник торжества», то есть Леннар, бросил к стенам Шак-Лебба один из своих летучих отрядов под водительством самого Майорга О-кана, то Акил отправил навстречу воинам Майорга часть своих людей, и те с гимнами во славу Леннара столкнулись с летучими. Боя не было: Майорг даже растерялся, не зная, что делать с людьми, которые славят твоего… гм… бога. А лидеры сардонаров под шумок удалились. Да, Акил и многие из них в самом деле искушены в военном деле, — закончил омм-Алькасоол.
— Во имя пресветлого Ааааму… — Сын Неба осенил себя охранным жестом и вдруг поперхнулся произнесенным именем. — Эти подлецы изуродовали все, во что мы верили! Иногда я ловлю себя на том, что мне некому молиться и не во что верить!..
— Да, в этом что-то есть, пресветлый отец, — медленно выговорил брат Алькасоол. — Зачастую, находясь в стане врага, я ловил себя на подспудной ненависти к Храму. Я воспитан в устоях, заповеданных нам нашими предшественниками в Храмовой и орденской иерархии, да! Но иной раз я думал о том, насколько мы обедняем себя и наш мир, следуя древним догмам, которые служили вполне определенным целям! А ведь эти цели давно отмерли, потеряли свою важность… Мы застыли на одном и том же витке нашей истории, и этот замкнутый круг, это вечное повторение угнетают! Леннар, если уйти от священных книг, которые он оскорбляет самим своим существованием, ведь в чем-то прав. И, быть может, — в итоге именно он может спасти от гибели наш мир… Мир совсем иной, нежели то требуют считать каноны Храма… Где-то в какой-то момент мы отдалились от истины…
— Отчего же, зная все это, — пресекая мысль собеседника, тяжело произнес Сын Неба, — отчего же ты подал мысль о том, как следует устранить Леннара, если сам полагал, что это только повредит Храму?
Алькасоол поднял голову и, не глядя на Верховного, сказал:
Поделиться книгой: