Помоги проекту - поделись книгой:
У подъезда его дома, как обычно, сидели старухи. Кудахтали все разом. Выделялся резкий и пронзительный голос рыжей Мефодьевны, имени которой никто не знал, зато все были прекрасно осведомлены о том, что она сдает внаем две квартиры в центре Москвы, что нисколько не мешает ей собирать пустые бутылки, спекулировать билетами на футбольные матчи у касс находящегося поблизости стадиона «Локомотив». А в моменты особенных душевных просветлений даже просить милостыню, не брезгуя и заезжими кавказско-азиатскими гастарбайтерами. Мефодьевна экспрессивно всплескивала веснушчатыми руками и несла редкостную чушь:
— У первом подъезде говорили, что эти планетяне специально присланы для порядка. Я вот где-то читала или в сериале слышала, что души, значит, не умирают. Так, может, там, с этими планетянами, товарищ Сталин прилетел? Уж он бы этих дерьмократов…
— Да брось ты ерунду городить, Мефодьевна. Вечно ты начнешь чушь нести, как в лужу… И каждый день новое. Вчера вот ты говорила, что инопланетяне — это такой предвыборный трюк, дескать, предвыборная шумиха перед выборами в Госдуму. Они ж уже на носу… Так что не трынди! А вот мой внук говорил, что сам видел в телескоп. Говорит: ох!.. Корабль из других, значит, галактик. А мой внук в университете учится…
— Балбес твой внук. Курит… И пиво пьет. Нивирситет. Все они там пиво пьют и вообще наркоманы…
— А вот Олег Орестович! Олег Орестович, вы человек при службе, может, вы нам скажете?..
Грубин сделал изящный жест рукой (так обычно он делал, когда намеревался дать допрашиваемому в челюсть) и быстро ответил:
— Я скажу вам, бабушки: идите в жопу со своими инопланетянами!
И быстро, дробными шагами бросился в подъезд, потом в лифт. Вне работы Грубин мог себе позволить оправдывать фамилию.
Первое, что он увидел, войдя в прихожую, было белое лицо жены. Грубин с досадой смахнул со своего пиджака желтый кленовый лист. Перекошенная физиономия супруги была явлением весьма обыденным в семейной жизни Олега Орестовича. Г-жа Грубина была существом чувствительным и могла всю ночь прорыдать над очередной серией мыльной оперы, чего-нибудь вроде «Поцелуй ангела», «Кашель херувима» или «Храп серафима». Грубин открыл уж было рот с целью сказать жене сакраментальное, дескать, дура ты набитая, матушка, — но тут же отказался от этого благородного намерения. Цепкий его взгляд различил в выражении лица жены нечто такое, что подсказало тренированной интуиции Олега Орестовича: нет, неземными страданиями очередной Пердиты-Хуаниты или подгоревшим обеденным пирогом тут дело не ограничивается.
Увидев мужа, жена втянула голову в круглые толстые плечи. Уголки ее рта были загнуты книзу, как у кукольного паяца. В глазах стояла морозная одурь, остановившиеся белки глаз были мутны. Это лицо с отмершей мимикой можно было назвать
— Ну и?..
Вместо ответа она подняла руку и уставила толстый указательный палец в матово поблескивающую темно-коричневую дверь кабинета Олега Орестовича, виднеющуюся в конце скудно освещенного длинного коридора. Из гостиной слышался чеканный голос диктора теленовостей: «Каждые полчаса идут прямые включения из обсерватории, сообщающие… Опрос общественного мнения показывает, что пятьдесят пять процентов россиян не против контакта с… Даже выборы в Госдуму, до которых осталось не так много… Кандидаты… Инопланетные…»
Грубин пожал плечами, неловко потоптался на месте, а потом, не разуваясь, несколькими грохочущими шагами преодолел расстояние до двери, на которую показывал сосисочный палец дуры жены… Послышался ее натужный глухой всхлип, и Грубин, раздражившись вдруг и сразу, потянул дверную ручку вниз и на себя. Он вошел в кабинет и остановился в метре от собственного письменного стола, массивного, старинного, выполненного из темного резного дуба. Возле стола ядовито поблескивал аквариум. В первые мгновения Грубин не понял, что именно ему не нравится во внешнем виде его экзотической игрушки. Он напряженно сощурил глаза… Ну конечно. Темнота. Нет света. Подсветка — подсветка не работает! А ведь этого не может быть, потому что она идет от автономного источника питания, и даже если отключат электричество…
В стенку аквариума упруго плеснула волна. Сноп брызг вырвался из-под неплотно прикрытой верхней панели резервуара, и несколько капель попали на стол, на пол и на лицо следователя Грубина. Только тут он сообразил, что НИ ОДНА из рыб, живущих в этом аквариуме, не способна так возмутить свою среду обитания, поднять такую сильную волну.
Олег Орестович минуту постоял, чувствуя, как на несколько мгновений останавливает свой бой сердце, чтобы, вновь подпрыгнув, забиться с бешеной страстью, торопливо и жарко проталкивая кровь по сосудам. Потом Грубин решительно выдохнул и надавил на выключатель верхнего света.
Несколько изуродованных рыбок плавало на поверхности. Еще одна, жадно раздувая жабры, висела в гуще водорослей. Хвоста у нее не было. Энтузиаст аквариумного дела Грубин, знавший множество видов домашних рыбок, все-таки не мог нашарить в своей богатой эрудиции рыб, лишенных хвоста. Да и не до рыбок ему стало…
Да! Сидело среди водорослей, перевитое гроздьями пузырьков и заретушированное слоем темной, неосвещенной воды, мерзкое чудовище с длинной узкой мордой, неподвижными жабьими глазами, напоенными тупой злобой, и чешуйчатой зеленовато-коричневой шкурой. Метнулся во взбаламученной воде гребенчатый длинный хвост, когда тварь, подпрыгнув к поверхности воды и распластав вывернутые лапы, разинула пасть и перекусила пополам венец коллекции Грубина — мерцающую желтовато-красную рыбку, название которой, и бытовое и латинское, немедленно выветрилось из головы Олега Орестовича.
— Крокодил…
Да, крокодил. Судя по небольшим размерам (около полутора метров), это была не взрослая особь, а всего лишь детеныш, но сколько холодной и древней свирепости было в этой узкой морде, кривых зубах и рваных движениях неровного гребенчатого хвоста, похожего на горный хребет в громадном уменьшении!
— Крокодил, — приходя в себя, повторил Грубин, бросаясь к столу и выдвигая нижний ящик.
Уже хладнокровно, вслепую, не отрывая взгляда от мерзкой рептилии, невесть как попавшей в его квартиру, Грубин вставил обойму в табельный ПМ и, практически не целясь, целиком разрядил ее в аквариум. Брызнули осколки. По полу потекло, пенная волна вынесла тела еще бьющихся или уже мертвых, распотрошенных, рыбок. Сквозь жутковатый оскал разбитого стекла вывалился умирающий крокодил. Он тяжело упал набок, дрыгнул лапами, стегнул по ноге Грубина шипастым хвостом… Чешуйчатое тело дернулось, и гад, вытянувшись, издох и закоченел. Грубин вставил новую обойму и загнал в череп крокодила еще две контрольные пули. Эти твари живучие… Мало ли… Хотя и говорят, что крокодилы нападают на людей только в кино или по о-очень большим праздникам…
— Понятно, — выговорил Грубин, не выпуская пистолета, — понятно, что ничего не понятно… Что это за шутки?
Вошла жена. Одну ногу она волочила, словно перебитую. В руке сжимала упаковку таблеток. Грубин поднял к ней лицо:
— Это что же такое?
— Откуда ж я знаю, — прошептала она. — Я думала, это ты… Мне назло… Завел — вот — такую — тварь… Ну и страшилище…
— Зачем мне страшилище, мне и тебя вполне достаточно, — грустно сказал Грубин. — Ну и дела!.. Как эту ящерицу сюда забросили? Дверь — на сигнализации… консьержка в подъезде… двадцать восьмой этаж! Гм… стоп! А это что такое?
Он наклонился и снял с хвоста крокодила металлическую табличку, прикрепленную с помощью куска толстой проволоки. На табличке было аккуратно выгравировано, словно это была подарочная надпись: «БРОСЬ ДЕЛО КРЕЙЦЕРА. МАЛЬЧИК НИ ПРИ ЧЕМ. ВЫПУСТИ».
Грубин минуту рассматривал эту табличку, потом словно бы в рассеянности уронил на пол, прямо перед приоткрытой зубастой мордой околевшего крокодила. Так. Ну и дела. Что-то невиданное. Грубин несколькими мощными ударами ноги откинул труп рептилии к стене и бросил жене:
— Ну что ты стоишь? Хватай тряпку, тазик, быстрее выбирай воду. А то соседей зальем… Хотя… все равно уже поздно — протекло. Вытирай!
Жена, мгновенно всполошившись, с неожиданной для своих габаритов крейсерской скоростью бросилась в ванную. Грубин же, перейдя в гостиную и достав из бара бутылку коньяку, задумался.
«М-да, в самом деле чертовщина какая-то, — размышлял он, выпив стопку, — детеныш гребенчатого крокодила. Такие, если не ошибаюсь, в Африке да в Австралии… Долбаная ящерица! Но, черт побери, КАК?.. Не очень-то похоже, чтобы у этого Кости Гамова были серьезные покровители, а то, что сегодня какие-то фантомасы местного розлива мне подкинули эту тварь — та-а-акой сноровки требует!.. И эта табличка… Гамова взяли сегодня ночью. То, что его дело веду именно я, знает очень ограниченный круг должностных лиц… Никого посторонних. Этому уроду даже адвоката еще не давали… Гм… Еще коньячку, Олег Орестович? Пожалуй, Олег Орестович. Так-так… Допустим, что эти фокусники были информированы обо всем мгновенно. Допустим, что им каким-то образом удалось незаметно проникнуть в мой дом да еще проволочь сюда крокодила, будь он неладен, нильское отродье… Но… гм… Достать в Москве крокодила не так-то просто. Нужен предварительный заказ в спецпитомнике. Или некто ради вящего эффекту пожертвовал своим домашним любимцем? Зачем? Почему именно крокодил? Случайно ли — именно крокодил?.. Хотя, как говорят люди умные и бывалые, — нет ничего закономернее случайности… Гм… Таскать крокодила по столице средь бела дня? Подбрасывать в запертую квартиру? Зачем столько сложностей ради дешевого эффекта? Нет, не срастается… Думай, Грубин, думай! В конце концов, можно навести справки… Ведь это надо же — запустить эту тварь в аквариум! — В Грубине начала клокотать глухая, хищная ярость. — А кто поручится, что завтра эти любители экзотической фауны не подсунут мне в постель ядовитую змею или какого-нибудь вонючего скорпиона из эквадорских дебрей? Умеют, умеют, суки, произвести эффект! Так… Ладно! По последней, Олег Орестович, и работать, работать!..»
Дотянувшись до трубки радиотелефона, он набрал номер и, дождавшись, пока на том конце ленивый мужской голос не вытянет «да-а?», посыпал:
— Борис Анатольевич, это Грубин. Извини, что во внеурочное время беспокою, но тут у меня аврал. Дурдом тут у меня, говорю, короче! Требуется твоя помощь. Ты там по своим каналам можешь пробить, сколько в Москве зарегистрировано крокодилов, находящихся в частном владении либо приписанных к зоопаркам и террариумам? Я не пил… Какой запой? Три стопки коньяку! Да не шучу я, б…! Какие-то твари подбросили мне в аквариум живого крокодила. С зубами. Рыбок перекусал и сожрал, я его пристрелил из табеля… Нет, я не перетрудился. Это еще не все. У него на хвосте форменная угроза в мой адрес…
— Совсем с ума сошел, Олег, — ответил невидимый собеседник, из голоса которого совершенно улетучилась сонливость. — Хотя все сейчас с ума посходили. Телескопы скупают… Телевизор не включал, в Инете не смотрел?.. У меня самого ум за разум… Ладно. Ну излагай подробнее. Чем смогу, помогу…
Закончив разговор с Борисом Анатольевичем, Грубин откинулся назад, в глубокое удобное кресло, и вытянул ноги. Из-за стены слышалось старательное сопение жены, собирающей в тазик три кубометра воды. Дура… Ну пусть поупражняется. Соседей все равно ее пыхтения не спасут… Да они, кажется, и не в Москве сейчас, а на даче. Этот сосед снизу, Гена Снегирев, — знатный рыбак, все время ездит на Волгу да на Клязьму…
Грубин вдруг весь подобрался, рывком поджал ноги и, выставив подбородок, подался вперед. Гена?.. Где сегодня он уже слышал… Гена… Ах ну да! Генриетта, приемная дочь Крейцера. «На крокодила похожа, что ли?» — «Нет, что вы, она очень красивая…»
— Та-а-ак, — мрачно протянул следователь и резко и хищно отхлебнул коньяк прямо из горлышка бутылки. — Так!
Глава четвертая
ОТВЕТИТЬ ЗА ВСЕ
— Видишь ли, милый, — сказала Ориана, — конечно, мы инфицированы амиацином-пять. Скорее всего, это закончится гибелью. Но я сейчас не об этом. Мы можем умереть даже не от амиацина. Как только некоторые из них, недостаточно глубоко поверившие в тебя и возможности Академии, убедятся в том, что ты точно так же смертен и подвержен болезням, как только они поймут, что ты такой же, как и они, — произойдет раскол, и они убьют тебя. И Храм поможет, подтолкнет, наставит…
— Я тоже думал об этом, — признался Леннар, не глядя на Ориану. — Самое печальное состоит в том, что у нас нет противоядия. У нас и не было противоядия тогда, полторы тысячи лет назад, когда «Арламдор» только начал полет. Но тогда у нас был Элькан, и была технология погружения в анабиоз, позволяющий затормозить и преодолеть действие амиацина. Сейчас же у нас нет ни того, ни другого…
— Да, у меня до сих пор с трудом укладывается в голове. Что заставило Элькана так резко выступить против нас?
— Думаю, стоит подождать, пока придет в чувство Ингер. Хотя у меня и так есть устойчивое предположение.
— Не могу поверить, — машинально повторила Ориана, и перед ее глазами всплыло благообразное лицо Элькана, с тяжеловатым подбородком, массивными надбровными дугами и взглядом из-под них — пронзительным, умным и светлым. Леннар качнул головой и отозвался:
— Что ж… А я, напротив, порой предполагал что-то подобное.
— Ты предполагал, что Элькан вот так отречется от тебя и нашего общего дела?! — воскликнула она.
— Ты немного неверно формулируешь проблему и не так расставляешь акценты, — сказал он. — Дело в том, что Элькан, по мере того как остатки его второго «я», храмовника Караала, опадали с него, как старая шкура спадает со змей, — по мере того Элькан становился все более самостоятельным и независимым. В конце концов, наш с ним интеллект, наше умение управлять людьми и наши знания о мире вполне сопоставимы, а в чем-то он и превосходит меня. И порой существенно превосходит. Его разум, еще находящийся под спудом догматических нагромождений Храма, был взбудоражен тем, что я, именно я, оказался неким прообразом Ааааму, самой великой мифологемы этого мира. Элькану требовалось время, чтобы определиться в своем отношении ко мне, к нашему делу и нашей вере, а для этого ему требовалось прежде всего разобраться в себе — ВСПОМНИТЬ СЕБЯ, того, прежнего Элькана, великого ученого Леобеи, лауреата Мировой премии Яуруса! Когда же этот процесс самоидентификации неизбежно пришел к завершению, Элькан включил свой мозг на полную мощность. Он начал работать так, как считал нужным, и отсюда пошло расхождение. Наверное, он просто не умеет безоговорочно подчиняться, и здесь корень бед. Ну и, конечно, он почувствовал, что я склоняюсь к попытке хотя бы краткосрочного примирения с Храмом. Помню, как еще недавно он яростно отстаивал идею бросить Корабль, развернуть его и вывести за пределы этой планетной системы, а самим высадиться на голубой планете… Говорил он в общем-то убедительно… Кроме того, — медленно выговорил Леннар, — Элькан прекрасно просчитывает ситуацию на несколько шагов вперед. Возможно, он предучел, что для заключения мира мне придется пожертвовать им, бывшим жрецом-отступником. Что ж… я не исключал такой возможности. — (Большие глаза Орианы расширились до пределов, дозволенных природой, и в ее взгляде стояло: что ты такое говоришь, Леннар?..) — Тем не менее, невзирая на все это, я более чем уверен, — твердо подвел черту глава Обращенных, — что у него и в мыслях не было предавать меня. Да и предательство ли это?.. То, что случилось в лаборатории?.. Не было ли это тем, чего я опасаюсь более всего, — самоубийством?
— Разве он способен на самоубийство? Разменять свою жизнь на несколько минут преступной слабости?
— Не так давно ты говорила, что он не способен и на предательство… И… Да, Кван О! Что у тебя?
Высоченный наку, появившийся в проеме арочного входа, склонил перед Леннаром татуированную голову и произнес:
— Он пришел в себя. Он хочет говорить с тобой.
Ориана откинулась назад. Леннар бросил:
— Зови.
Вошел бледный и встревоженный Ингер. Он хотел приблизиться, но Леннар поднял руку и властно произнес:
— Не подходи ближе. Стой там, где стоишь. Кван О, и ты не приближайся к нему. Надеюсь, Кван О, ты проследил, чтобы никто из бывших в Круглом зале переговоров не наткнулся на Ингера?
— Я проследил, светлый сьор Леннар, — последовал ответ начальника личной охраны. — Он
— Ну что же, Ингер, — задумчиво произнес Леннар, — в некотором роде Элькан спас тебе жизнь, оставив лежать там, в лаборатории, а не ехать со мной на встречу с людьми Храма.
— Я… я не понял, — запинаясь, выговорил Ингер и повел широкими плечами. — Я хотел сказать… Элькан…
— Да я сам многого не понимаю. Мы слушаем тебя.
Перемежая свою речь божбой и проклятиями, Ингер поведал Леннару, Ориане и Квану О обо всем том противоестественном, нелепом и страшном, что развернулось почти что на его глазах в стенах экспериментальной лаборатории исчезнувшего Элькана. Леннар слушал, опустив глаза и время от времени проводя рукой по затылку. Казалось, что на его лице залегли глубокие серые тени.
— Обидно, что я думал О ТОМ ЖЕ, — сказал глава Обращенных сразу же после того, как Ингер закончил свой эмоциональный рассказ, поперхнувшись именем главного демона Илдыза и упоминанием всех его регалий. — Да-да, не смотрите на меня так. Я тоже думал о том, что наши Большие транспортеры несовершенны, раз они способны перебрасывать из одной точки пространства в другую только объекты, состоящие из неорганической, мертвой материи. Но это слишком сложная задача, и Элькан попытался разрешить ее без моего ведома. Значит, ставил опыты на добровольцах и попросту уничтожил четверых? Как жаль!..
— Ну… Конечно, жаль ребят…
— Как жаль, что я послал тебя, Ингер, а не поехал сам! Быть может, у меня с Эльканом состоялся бы совсем другой разговор! Телепортация живой плоти — эта одна из семи приоритетных задач, которые я поставил бы перед Академией и самим собой в ближайшем будущем. Как только скинул бы с себя бремя этой войны… Элькан, Элькан!.. И ведь даже не узнать, УДАЛСЯ ему его эксперимент или же он и убывшие с ним Инара и этот огромный нескладный великан… уже превратились в человеческие развалины, в уродливый и бессмысленный набор органов!
Ориана, Ингер и даже бесстрастный Кван О смотрели во все глаза… Казалось, Леннар скинул несколько лет, когда произносил эти горячие, искренние слова, и теперь его взгляд сиял совсем по-мальчишески, по-мальчишески же метался надо лбом смешной светлый хохолок и совсем юной, веселой и злой энергией был напитан каждый его жест, каждое движение и каждая интонация.
— Даже если Элькан и виновен в вивисекции, безоглядном растранжиривании молодых жизней, драгоценного человеческого материала, он уже оправдал себя тем, что сам бросился в горнило опыта, опыта великого и, повторяю, очень нужного всем нам! Вот так, — существенно снизив обороты, добавил он. — А теперь, теперь у нас только одна задача: выжить!
— Но… но что случилось? — медленно выговорил Ингер. — Я так понял, что в мое отсутствие произошло… произошло что-то серьезное… клянусь жирным гузном Илдыза!
— Угу… нашел чем клясться, — проговорила Ориана, тонкое лицо которой вдруг показалось всем присутствующим жестоким и почти грубым. У нее даже губы искривились и побелели, а точеный нос и подбородок будто бы хищно и несчастливо заострились, словно Ориана сильно исхудала. — Ты, Ингер, в самом деле не понимаешь, какой ты счастливчик. Так что иди и занимайся транспортным шлюзом. После исчезновения или гибели Элькана Леннар поручает руководство этими работами тебе.
— Да, именно так, — подтвердил Леннар. — Ты свободен, Ингер.
Тот тяжело задышал, на лице стали проступать красные пятна, а губы сделались толстыми и капризными, когда он произнес:
— Я не понял… значит, я попал… в немилость, что ли? Поймите, там ничего нельзя было сделать! Этот Элькан издевался над живыми людьми, нашими собратьями, между прочим. У нас в деревне был один колдун-коновал, который лечил скот. Когда у него умерла овца от неведомой болезни или же от травных снадобий, которыми он ее потчевал, народ вздернул его на вилы. А тут — сразу четверо погибших. Еще неизвестно, как они мучились перед смертью. Издеваться над людьми, как эти… сволочи… сардонары, новое отребье этого мира? Если бы вы только видели, во что он, этот ваш хваленый Элькан, превратил молодого Гоза!.. Вот гляньте, и тогда я послушаю, что скажешь ты, справедливый Леннар!
Наверное, впервые Ингер разговаривал со своим духовным вождем так дерзко и открыто. Он даже сделал несколько широких шагов по направлению к Леннару и Ориане и, выхватив из широкого рукава магнитную кассету, кинул ее в проявитель. Над гладкой поверхностью проявителя заклубилось сияние, соткавшееся в сгорбленную фигуру старика с нелепо изогнутыми руками и маленькой головой вместо одной из кистей. Ориана стиснула кулаки. Леннар же, удостоив трехмерный двойник уродливого старика Гоза лишь одним мимолетным взглядом, загремел:
— Я велел тебе приближаться?! Нет, я разве разрешил тебе подходить так близко?! Пшел прочь, болван!
Ингер сжал огромные кулаки, но тотчас же Кван О, не сходя со своего места, снял с бедра боевую секиру и спокойно подтвердил:
— В самом деле, Ингер, тебе лучше уйти. Леннар желает тебе добра. Но сейчас ты слишком взвинчен, чтобы узнать истину. Иди.
— Я сам найду тебя, когда придет время, — тихо добавил Леннар.
Ингер что-то сдавленно пробормотал себе под нос, склонил перед Леннаром и Орианой лохматую голову и огромными торопливыми шагами вышел прочь.
Ориана произнесла:
— Мне кажется, ты был слишком резок. Ингер и так только оклемался после паралитического кинжала Элькана. Его нервная и сигнальные системы еще не восстановились до конца. Конечно, ты прежде всего позаботился о том, чтобы он не инфицировался, приблизившись на критическое расстояние…
— Ингер один из Первообращенных, но даже ему нельзя давать большой воли и возможности зарываться, — жестко возразил Леннар. — Тем более что сейчас мне мало дела до обид и разочарований Ингера. Я думаю совсем о другом. Вот что: если в подвалах Храма сохранилась ампула амиацина, то, быть может, мы сумеем обнаружить и противоядие?..
— Ты же сам сказал, что противоядие ни от чего не спасает. Только оттягивает кончину…
— Ничего, — отчеканил Леннар, — у меня есть одна интересная идея.
— Только ты не говори, милый, что хочешь проникнуть в Первый Храм, что в Ганахиде, выкрасть оттуда высокую персону Верховного предстоятеля и дружно заразить его, а потом мягкосердечно выпрашивать противоядие для всех.
— Кстати, не могу сказать, что идея так уж дурна. Другое дело, что она практически неосуществима, да и если мы сумеем совершить нечто сродни чуду и проникнуть за стены Первого Храма, то все равно — очень мало шансов найти в его лабиринтах именно то помещение, где находится Сын Неба. Ты же знаешь, Ориана, он никогда не проводит две ночи подряд в одной и той же келье. Обычай древний, и очень чтится, а возник он уж конечно из соображений безопасности какого-то древнего первосвященника. Нет, — Леннар покачал головой, — силовые методы тут малоэффективны, уж я-то могу это утверждать со всей уверенностью. Собственно, я это припомнил еще и к тому, что мы не единственная боль Верховного предстоятеля.
— Но что же ты придумал?
Леннар улыбнулся:
— Самое интересное, что эту идею мне подал Ингер, которого мы только что с таким истовым гневом отсюда изгнали… Конечно, не напрямую. Слушайте. Тем более вы, наверное, прекрасно помните, кто такие сардонары.
Леннар говорил быстро, решительно, отрывисто, но тем не менее каждый, кто слушал его, по окончании его речи воскликнул в унисон со всеми прочими:
— Ты с ума сошел! Такого не бывает!!!
— Ну почему же? Тем более что среди них у меня есть свой человек. Да, лазутчик! Он не так давно в их стане, но уже пользуется доверием первого лица секты — Акила. Правда, ему пришлось пойти на жертвы… Неизвестно,
— Ты хочешь подвергнуться смертельной опасности?
— Отчего только я? Все мы. Все, кто инфицирован. Опасность большая, чем та, что
— Передавай кубок, пьяная скотина!
От стены дымного трактира отделился некто в пестро расшитых лохмотьях, в коих еще можно было определить некогда богатый камзол с дорогим золотым шитьем. В его руке возник требуемый кубок, грязная посудина вылетела из руки владельца лохматого камзола и, угодив точно в лоб какому-то толстому господину в драном плаще, грохнулась на столешницу. Впрочем, лоб толстого господина в плаще оказался крепок, а руки проворны: он успел перехватить кубок прежде, чем его содержимое выплеснется на стол, изрезанный ножами.
Толстяк был не кто иной, как омм-Гаар, бывший Стерегущий Скверну ланкарнакского Храма, а ныне несносный участник высокого Конклава высшего жречества. Брата Гаара всегда тянуло к общественным низам, хотя и привелось ему занимать самые высокие посты. Но только сейчас, лишившись своего высокого сана, получил он сладостную возможность удовлетворить свои давние желания, те самые, на которые храмовый устав налагает жесточайшие запреты, обязательные для всех братьев… Толстый Гаар, мучимый припадками буйства, ночными кошмарами и иными проявлениями очевидной душевной болезни, заливал свое горе вином в количествах совершенно умопомрачительных. Для поглощения излюбленного зелья выбирал он самые грязные и дешевые забегаловки и кабаки столицы Ганахиды, хотя по своим доходам мог позволить себе наслаждаться отличным вином во вполне пристойных заведениях, коими изобиловал Горн. Но нет!.. День за днем таскал Гаар свое жирное брюхо по питейным заведениям самого низкого пошиба, убивая время ненавистной жизни в компании отборных мерзавцев и проходимцев. В этом обществе Гаару казалось, что ненависть к Леннару, разрушившему все то, чем он владел раньше, отодвигается куда-то на дальний план, затемняется, глохнет… Нет, она была здесь, ей никуда не деться, этой оглушительной, жестокой боли и ярости, но винные потоки и истасканные лица вокруг притупляют ее, эту вечную и неизбывную занозу в отекшем и хмельном сердце омм-Гаара.
Конечно же никто из его собутыльников не мог и помыслить, кто делит с ними стол и кубок. Да, власть Храма пошатнулась, да, авторитет великого ордена Ревнителей был уже не тот, — но все равно даже самый дерзкий и бесстрашный проходимец из числа постоянных посетителей кабака «Пятиногий паук» не посмел бы говорить в присутствии действительного члена Конклава Храма все то, что произносилось за столом самым бессовестным образом:
— А толстяк-то перепил бы самого отпетого Ревнителя, а ведь они по вину гора-а-азды! Ишь хлещет!
Поделиться книгой: