Помоги проекту - поделись книгой:
— Я же давал присягу ордену. Если Конклав постановил, что Леннар должен быть уничтожен любой ценой, а мне стало известно средство, как это возможно сделать, то я не могу кривить душой. Не могу скрыть это роковое средство.
— Клянусь душой светозарного Ааааму, брат Алькасоол, — не выдержал первосвященник, — ты уже наговорил достаточно, чтобы быть отправленным сначала в пыточный каземат, а потом — во славу Ааааму — на площадь Гнева, на эшафот!
— О, я сознаю это, — немедленно ответил тот, — и знаю, что в вашей силе и в вашем праве поступить именно так. Ведь я уже побывал в подземелье Храма по воле жрецов, тех, что из партии «усталых» консерваторов. Только если вдруг окажется, что ваши силы уже не те, а право уже давно потеряло смысл, не окажусь ли я в рядах отверженных мерзавцев, в рядах тех, о ком мы только что подробно рассуждали — сардонаров, Ищущих Его и освобождения?
Сын Неба вздрогнул:
— Тебе известны их ритуальные присловья?
— Я же говорил, что подробно изучал эту секту, — глухо ответил омм-Алькасоол. — Я ознакомился с текстами, которые сардонары считают священными. Это — Книга Бездн…
И снова вздрогнул предстоятель.
— …это — апокрифический «Голос Бездн», по сути представляющий собой вольный комментарий к каноническому тексту запретной Книги. Сакральная экзегеза, написанная несколько веков назад и широко разошедшаяся в списках. Ну и — «Красная весть» и «Счастливая весть», экстатические сочинения Акила, свод жутких ритуальных псалмов и торжественных гимнов, исполняющихся во время молитвенных и карательных обрядов. Написано чрезвычайно завлекательно и страшно, притягивает мгновенно. У этого Акила кроме воинских доблестей есть и талант стихотворца… Я бы лично отрубил ему руки и отсек язык, чтобы он не смог более создавать ТАКОГО! — вырвалось у Алькасоола.
— Так… — протянул Верховный предстоятель, оглаживая свое голубое с алой каймой облачение. Он не смотрел на омм-Алькасоола, казалось, все его внимание сосредоточено на собственной одежде, на драгоценной ткани тончайшей выделки.
Алькасоол отвернулся к витражному окну, затянутому в фигурную металлическую решетку, и проговорил осторожно, словно колеблясь, словно еще не решив, стоит ли добавлять еще что-то к сказанному:
— Кроме того… кроме того, как мне кажется… Это — мое мнение, конечно же ты спокойно оспоришь его, пресветлый отец, или даже назначишь мне наказание, как ты уже упоминал…
— Говори.
— Я хочу сказать, в чем главная сила еретиков-сардонаров перед нами, служителями Храма. Кому, как не тебе, хорошо известно, что среди многих высоких сановников Храма утвердилось неверие в каноны, данные в Книгах Чистоты. Я сам слышал, как братья-Ревнители и высшие жрецы позволяли себе упоминать имя Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, и Святой Четы — в таких сочетаниях, от которых у благочестивого простолюдина волосы встанут дыбом, кровь заледенеет в жилах…
— Что? Куда ты клонишь, брат Алькасоол?
— Я к тому, что эти сардонары, в отличие от некоторых служителей нашего светлого Храма Благолепия по-настоящему веруют в то, что проповедуют эти двое — Грендам и Акил. Да и сами Грендам и рыжий Акил… Последний, если мне не изменяет память, был контужен лет пятнадцать назад в одном из сражений в Кринну, когда там шла гражданская война между сторонниками нынешнего короля Идиаманкры Пустого, который послушен нашей воле, и армией повстанцев, которыми командовал узурпатор Глок по прозвищу Тысячерукий. Контузия Акила, верно, дает о себе знать: иногда он впадает в экстатический транс, в котором и пишет большую часть своих ужасных стихов и гимнов… Они — фанатики, а вот былая энергия Храма истощилась с веками, да и вера ослабла и истерлась из многих душ, и сильных и слабых…
— Все верно, все верно, — прошептал Сын Неба, — я и сам много размышлял над тем, что ты тут жестоко и зримо преподносишь мне, мудрый брат. Значит, сардонары в самом деле верят в искупительную жертву своего божка, этого Леннара? Интересно, что будет с их сектой, когда станет известно, что их бог УЖЕ МЕРТВ?
— Но он же еще не умер. И подействует ли древний яд? И почему он, Леннар, отослал послов и велел им явиться через шесть дней? Я думаю, ему все сразу стало понятно. Хоть он и не убил их… Впрочем, к чему убивать? Если яд подействует на Леннара и его людей, то точно так же он убьет и наших жрецов… — Брат Алькасоол задумался и потом заговорил куда медленнее, слово за словом извлекая из своей обширной памяти: — Я нашел сведения о Камне Примирения, сосуде со смертью, в одной из памятных машин Академии… На тот момент я был первым, кто раскрыл эту запись: так сказала мне машина. Но был ли я единственным, кто прочитал запись об истинной природе древнего артефакта, что хранился в подземном схроне много веков? Впрочем, что гадать? — Брат Алькасоол потеребил мочку уха, тем самым успокаивая себя, и закончил: — В самом скором времени мы узнаем ответы на все вопросы.
На внешней лестнице, ведущей в покои Сына Неба, раздался дробный топот, он приблизился и взорвался грохотом распахнутой тычком двери, и в проеме показалась тучная фигура жреца. Его облачение сбилось с плеч, открывая мощные ключицы. Лоб и шея блестели от пота, и ярко сверкали обычно тусклые и малоподвижные глаза брата Геннаара, одного из трех Толкователей Первого Храма. Верно, произошло что-то действительно важное, раз первый Толкователь дал себе труд Доставить весть об этом своему духовному отцу.
Сын Неба поднял на него глаза и произнес:
— Ну что?
Переведя дыхание и смахнув пот с жирного раскрасневшегося лица, брат Геннаар выпалил:
— Дурные вести, пресветлый отец! Дурные! Какие-то мерзавцы взбунтовали народ, закинули слух, что служители Храма пустили мор, дурную хворь, которая выкосит всех. Злые языки говорят, что из-за нехватки провианта всему населению города не прокормиться и, дескать, братья-Ревнители с благословения жрецов и самого Верховного предстоятеля пустили заразу в город, чтобы уменьшить количество ртов, а сами частью заперлись в Храме, дворцах или отбыли прочь из Горна, якобы для продолжения войны с Леннаром. Всякое болтают, отец мой, но самое главное, что чернь взбунтовалась. Разгромили и сожгли два особняка, примыкающих к площади Двух Братьев, центральной площади города! Убиты трое Ревнителей и четверо Субревнителей! Правда, полегло до сотни бунтовщиков, но прочие не унимаются. Установлено, что зачинщики бунта — сардонары, еретическая секта, во главе которой Акил, в свое время изгнанный из Храма, и подлый Грендам, выдающий себя за пророка и прорицателя! Оба уже давно даны в розыск, а Акила едва не задержали, но он сумел вывернуться, при этом убил троих и тяжело ранил четверых стражников! Удивительно, просто удивительно и непостижимо! В городе множатся беспорядки, и унять бунтовщиков пока не может ни муниципальная стража, ни даже отряды Ревнителей, а ведь раньше хватало одного грозного вида братьев Храма, чтобы самая свирепая толпа рассеивалась и пускалась наутек!
Одним духом выпалив все это, Толкователь стал ожидать первой реакции главы Храма.
— Так… Ясно… Плохо, очень плохо, — медленно вымолвил Верховный предстоятель и бережно коснулся подушечками указательных пальцев сначала правого, а потом левого виска. — Неужели Ревнители никак не могут справиться с тупой толпой?
— Толпа толпе рознь, — отозвался брат Алькасоол, — толпа может быть очень хорошо направлена и заряжена соответствующими настроениями. И если бунт направляют именно сардонары, то дело серьезно… Долгое время еретики не решались на прямое противодействие Храму… Пробавлялись наскоками, набегами, проводили диверсии… Значит, пришло время. Гм… Они пустили слух об эпидемии? О том, что Храм применил амиацин… то есть Камень Примирения? Гм… Не исключено, что к этому приложил руку сам Леннар. Наверняка среди сардонаров есть его лазутчики. Я знаю почти наверняка… Скверно, сожри меня Илдыз!
— Ты полагаешь, брат Алькасоол, что сардонары могут действовать с ведома и при прямом участии Леннара? Но ведь они… но ведь он должен умереть от руки одного из них, как гласит их учение! Кроме того, сардонары нападали на Обращенных и…
— Это ничего не значит, — ответил бывший лазутчик, — вожаки сардонаров хотят власти, и они считают, что для достижения поставленных целей любое средство хорошо. А особенно — такое могущественное и действенное, как имя Леннара…
Глава пятая
В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ,
ИЛИ НЕМНОГО О ЖЕЛТОМ КВАДРАТИКЕ
Костя Гамов затряс головой и открыл глаза. Он был в холодном поту, а на затылке словно лежала, пережимая череп, чья-то тяжелая липкая рука. Ему приснился кошмар. Дядя, покойный дядя Марк, шел по радуге, держа в руке Костину голову, натянутую на кисть наподобие куклы из театра… Вокруг него сочными мазками было разбросано неверное сияние, то взрывающееся до ослепительного белого света, то бледно опадающее и затихающее, словно снятое с плиты молоко в алюминиевой кружке. Свесив голову с нар, Гамов увидел поднятую к нему похабную физиономию соседа снизу и услышал:
— Ну ты, б…. чмо!.. Че орешь? Мужики спят, а он там давит из себя!.. Ну? Усек, сука?
— Усек, — машинально ответил Гамов.
— Молодец, б…
Гамов снова закрыл глаза. Нет, наверное, все-таки не заснуть, как не мог он заснуть на протяжении вот уже трех суток — с тех самых пор, как произошел тот нелепый арест на даче. Сон… А есть ли он? Вот уже два дня и три ночи он не видит ни одного человеческого лица, да и можно ли считать за человеческие лица тот гуманоидный белковый материал, что злобно щерится с полок? Костя Гамов всегда был в определенной степени снобом, человеком, чрезвычайно четко очерчивающим свой круг общения. И вот теперь — такое… Дядя Марк, дядя Марк!
На допрос его больше не вызывали. Неизвестно по какой причине. Оставалось только гадать и прикидывать… Костя припомнил, что существует такой метод работы с подозреваемым: пытка ожиданием. Быть может, этот чудовищный следователь в самом деле попросту дожидается, пока клиент дозреет — или как это именуется в их профессиональном лексиконе?
— Курить нет? — вытягивая гласные, спросил сосед по нарам, хромой Степа, подозреваемый в пяти попытках грабежа плюс сюда же один автоугон.
— Нет…
Мысли Кости Гамова обратились к прошлому. Соседи по камере попались вполне приличные, насколько подобное слово вообще применимо к контингенту КПЗ — так что Константин мог предоставить себя размышлениям, почти не боясь быть потревоженным. Прежде всего он попытался сфокусироваться на событиях тех роковых дней, один из которых стал последним для его дяди, а для него, Кости, и не существовал вовсе, целиком погрузившись в цепкую трясину пьянства. Что он помнит? Откуда взялось это дикое наваждение, явившееся ему там, на даче, теплой осенней ночью; наваждение, сначала персонифицировавшееся в лице следователя Грубина, все столь же неуклонно маячившем перед глазами, а теперь разросшееся до обшарпанных стен КПЗ и обступившее его со всех сторон?
Дядя Марк… Костя вдруг обнаружил, что чрезвычайно смутно воссоздает в давшей течь памяти тот момент, когда Крейцер всплыл на горизонте его жизни. Даже события трех с половиной лет давности, о которых говорил следователь Грубин… Такое впечатление, что все это было не с ним, не с Гамовым. Да, Константин помнит, что у него возникли проблемы с законом по инциденту с этим несносным Васильевым, которого Гамов был готов убить сам, если бы кто-то заботливо не сделал это немного раньше, разрубив топором чуть ли не надвое. Да, еще и сейчас перед глазами мелькают, расходясь длинными рваными полосами, пульсирующие голубоватые стены психиатрической больницы, в которую непонятно отчего угодил он, Гамов, человек с весьма здоровой психикой. Но отчего Грубин поднял этот вопрос по событиям 2004 года?.. Дядя Марк… какие-то эксперименты… змеи… лингафонная аппаратура? Бред! Но в то же самое время Гамов прекрасно отдавал себе отчет в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах следователь Грубин не стал бы поднимать и цитировать этот «бред» ПРОСТО ТАК, без оснований и мотива.
Дядя… А еще чуть позже, несколько раз беспокойно перевернувшись с боку на бок и вызвав недовольное ворчание того, кто лежал на нарах ярусом ниже, Костя Гамов понял, что не знает о своем родном дяде практически ни-че-го. Нет, бесспорно, многие стороны характера и особенности времяпровождения г-на Крейцера были ему известны более чем хорошо. Однако же не было в фигуре покойного Марка Ивановича ни одной черты, ни одной грани натуры, которая не содержала бы в себе противоречий, противоречий глубоких и коренящихся, верно, в прошлом профессора Крейцера, в том прошлом, которое было для Гамова совершеннейшими потемками. Начать хотя бы с рода деятельности покойного. Вне всяких сомнений, он был ученый, обладал значительной эрудицией и, как и положено истинному ученому мужу, был наделен кучей эксцентрических привычек. Но стоило копнуть поглубже, как начинались странности. Каким ученым был Марк Иванович Крейцер? Какая наука или комплекс таковых привлекали его в его работе? Гамов искал и не находил однозначного и аргументированного ответа на этот вопрос, и это тем более нелепо, что сам Константин работал в НИИ своего дяди не менее полугода. Собственно, в экспериментальных помещениях НИИ он и не появлялся, его делом было сидеть на проходной и проверять пропуска сотрудников и посетителей. Впрочем, чтение пропусков не вызывало у Кости значительных затруднений, так как у него была степень кандидата филологических наук и семилетний журналистский стаж. Гораздо проблематичнее было понять, ГДЕ он работает и какой профиль деятельности у частного НИИ, коим и заправлял профессор Крейцер.
Марк Иванович имел степень доктора физико-математических наук, это было известно многим, и не в последнюю очередь его племяннику. Однако же непосредственно в квартире Крейцера имелся достаточно мощный телескоп, стоявший неподалеку книжный шкаф был забит справочниками и атласами по астрономии на четырех языках. Судя по некоторым неосторожным репликам Марка Ивановича, куда более продвинутое обсерваторское оборудование стояло у него на работе. Но по коротким обрывкам брошенных фраз Гамов совершенно точно знал, что это всего лишь увлечение. Хобби. НИИ явно занимался не этим… Да и само увлечение, оно было каким-то болезненно-притягательным для Крейцера. Однажды выпив на своем дне рождения (что водилось за ним крайне редко), дядя принялся возбужденно вещать о какой-то системе оптико-голографической фильтрации и новейшем электронно-оптическом комплексе, которые якобы требуют существенных улучшений по всем параметрам. К чему профессор Крейцер завел речь о предмете, в котором Гамов разбирался примерно так же, как китайский крестьянин со склонов Кунь-Лунь в структурализме Пражской школы лингвистики, Костя так и не понял. Ибо юбиляр довольно свирепо прервал сам себя и совсем не к месту сказал, что молодежь пошла больно любопытная!.. Впрочем, что греха таить, у Марка Ивановича было много странностей. Достаточно упомянуть, что даже сама дата рождения у него носила плавающий характер, и Крейцер совершенно спокойно мог объявить о своем юбилее и зимой и летом. Собственно, Гамова это никогда и не волновало. Не заглядывать же в дядин паспорт, в самом деле!
Определенно разбирался Марк Иванович и в химии. На его руках не раз виднелись характерные следы, оставленные теми или иными химикатами. Однажды ему доставили на дом какой-то внушительный контейнер, в котором что-то булькало и шипело, словно там извивался клубок голодных змей. От контейнера, разгерметизировавшегося в дороге, невыносимо тянуло какой-то едкой гадостью, которой мгновенно провонял весь дом. Вопреки ожиданиям профессор Крейцер не разозлился и не принялся орать на доставщиков, выпучив глаза. Он даже дал им сверх причитающегося за работу. Хорошо дал…
От собственных внушительных познаний в точных науках, за исключением своих профильных — физики и математики, — Марк Иванович, впрочем, старательно открещивался. Если заходила речь — он либо сконфуженно говорил что-то о коллеге, который попросил, чтобы с оказией, если удобно, заранее благодарен, и проч., и проч. Либо выкатывал глаза, вытягивал шею и, ни на кого не глядя, начинал орать и нести ахинею.
Зато профессор Крейцер с удовольствием копался в том, в чем он совершенно ничего не понимал. Пример. Будучи начисто лишенным кулинарных талантов, он очень любил стряпать, и всякий раз получалось что-то совершенно чудовищное и неудобоваримое. Яичница в его исполнении была похожа на заживо изжаренную медузу, а жареная рыба навевала ассоциации с гаревым лесом в районе падения Тунгусского метеорита. Кроме того, Марк Иванович очень любил петь. Но даже голоса котов в подворотне казались сплошь божественными басами Шаляпина и тенорами Паваротти по сравнению с теми дребезжащими руладами, что выводил профессор Крейцер. Далее. Профессор Крейцер очень любил животных, но, к несчастью, братья меньшие не отвечали ему взаимностью. Те же коты, упомянутые выше, шипели ему вслед, а после того как на Марка Ивановича напали подвальные крысы… Гм… Даже кроткие голуби и те норовили клюнуть его в ботинок, а домашний попугай Гамова при появлении дядюшки отворачивался в угол и, нахохлившись, чистил клювом перышки, а иногда позволял себе выкрикнуть возмутительное: «А вот казззел идет, сука бородатая!» И даже в этом зоологическом несоответствии сказывалась непонятная неприязнь представителей животного мира к профессору Крейцеру.
— …А мне вот пацаны вчера сказали, что типа какие-то обкуренные астрономы, голландские или там французы… нашли около Луны инопланетян. Типа корабль, — коснулся слуха Гамова голос рябого соседа, которого все именовали завлекательным в условиях КПЗ кулинарно-масленичным прозвищем Блинчик. — Че-то шарится на орбите… Потом, может, к нам двинет, как в кино, б…
— Да ладно тебе заправлять, Блинчик! У нас тут один недавно сидел, так он вообще говорил, что инопланетянин. С планеты Бррр-Кукк, что ли… Во лепила порожний, б… Планетянин! Нарк обычный… Все вены ушли. На эйче, герыче то бишь, сидел, а еще грибы жрал. Требовал, чтобы его отправили в зону на Марсе…
— И че?
— А ему почки отбили и перекинули в «семерку». Это под Ярославлем, кажись.
— Да, Ярославль — это не Марс, — глубокомысленно заметил кто-то тонким голосом.
— Нет, мужики, про инопланетных в натуре такая маза была?
— Да вот чтоб мне!..
— А я так думаю, — сказал Блинчик, — что большего косяка, чем наша с вами нынешняя жизнь, не будет. Такой порожняк!.. Может, эти, которые у Луны маются, порядок наведут, а? Высадятся, построят кого надо, там… типа… амнистию объявят? Мне-то в любом случае чалиться придется с пяток годков, не меньше…
— Ну ты загнул, черт! — отозвался хромой Степа. — А мне вот кажется, что беспонтово это! Даже если это не лажа, то лучше не будет. Лучше б сбить этих уродов прямо на Луне, а то у нас и так грязно! Я так в фильмах видел, что они страшные, как моя жизнь, с щупальцами и вообще редкие мрази, еще хуже нашего правительства!
— Теперь выяснится, чья вера истинная, — с заметным кавказским акцентом отозвался носатый Исламхан. — Если это посланцы Аллаха, о которых сказано в Коране, тогда все мусульмане сплотятся и…
— А я вот слыхал, — проговорил тоненький длинноносый паренек, которого, судя по внешнему виду, более логично было бы обнаружить в зале библиотеки, а не в вонючей камере предварительного заключения; даже интеллигент Гамов на фоне длинноносого казался сорванцом, — а я вот считаю… что пришельцы не могут быть злыми и агрессивными… Более высокие степени развития цивилизации всегда предполагают и значительный морально-этический уровень и… следовательно… никакой агрессии…
— А ну!.. — рявкнул на него хромой Степа. — Ты давай тут по-человечески разговаривай, чушкарь!
— А насчет соотношения морали и цивилизованности я бы поспорил, — неожиданно для себя вступил в разговор Гамов, и, надо сказать, сделал это не самым удачным манером. — Все зависит от системной организации общества. Никто не будет спорить, мужики, что гитлеровская Германия находилась на более высоком цивилизационном этапе и располагала куда более совершенными технологиями и принципами организации социума, чем, к примеру, татаро-монголы. Однако же многократно охаянные историками монголы никогда не позволяли себе таких подлостей и зверств, как фашисты. Проще говоря… те же монголы считали самым страшным грехом убийство послов противника, а вот, например, благородные мушкетеры семнадцатого века, описанные Дюма, делали то же без угрызений совести… Монголы… Собственно, война между Русью и Степью и началась после того, как русские и половцы убили монгольских парламентеров и потом поплатились разгромом на Калке. И если представители различных земных этносов не могли толком вычислить поведенческие схемы и психологию друг друга, то что уж говорить о гипотетических инопланетянах. Конечно, — тут в его голове всплыл умопомрачительный термин, услышанный от дяди, — конечно, сравнительная социомеханика цивилизаций…
— Еще один, б…!
— Да ладно, Блинчик, забавно он так толкует. Че ж не послушать умного человека? А то вы, кроме терок между собой, ни х… не можете.
— Посланцы Алла-а-а…
— Я хочу сказать, что мы едва ли сможем вычислить, как поведут себя эти пришельцы, если они вообще существуют и все это не утка, — договорил Костя.
Степа и Блинчик заговорили одновременно, невнятно и громко, на губы спорщиков выбивалась пена. Ни о какой «сравнительной социомеханике цивилизаций» речь уж конечно не шла, самыми сложными словосочетаниями, которые можно вычленить из спора, были «лунная падла», «провокация эбэ» и «всеобщий п…ц».
Гамов снова закрыл глаза и окунулся в свои мысли. Счастье, что он может вот так отключаться. Облик покойного профессора Крейцера вдруг живо и выпукло воссоздался перед мысленным взором Кости Гамова. Вся его невысокая, плотная, несколько тяжеловатая фигура, массивная голова с выпуклым лбом, крепкий, четко очерченный рот. Немец? У него светлая кожа очень своеобразного оттенка и рыжеватые волосы, но миндалевидный разрез глаз указывает на присутствие восточной крови. Крупный, мощный череп, тяжелые надбровные дуги сродни тем, что бывают у питекантропа, если упоминание этой безмозглой скотины, когда-то числящейся в прямых предках человека с легкой руки мистера Дарвина, вообще уместно в отношении такого существа, как профессор Крейцер. У профессора Крейцера были неожиданно длинные и гибкие пальцы, не очень гармонирующие с плотной его фигурой, широкой в кости; казалось, эти пальцы, приличествующие больше хирургу, чем ученому-физику (а все-таки физику ли?), могут гнуться не только вперед, как у нормальных людей, но и назад и даже вбок.
Что еще? Гм… Женщины? В любом преступлении, как сказал кто-то из отцов-основоположников криминологии, следует искать след женщины. Но… Было бы кого искать… За те пять лет, что Гамов водил знакомство со своим эксцентричным родственником, ни одной женщины с ним он не видел. Похоже, они его просто не интересовали. Впрочем, как же? Есть одна, которая очень даже интересовала профессора Крейцера. Его приемная дочь — Генриетта. Опять же — приемная?.. Отчего приемная?.. И был ли вообще когда-либо женат профессор Крейцер?.. И — о Генриетте. Так. По порядку… Она, конечно, славная, но тоже не без странностей. Внешностью смахивает на китаянку… Очень светлая кожа… Определенно прослеживаются черты сходства с Марком Ивановичем. Приемная? Если — родная, то — почему скрывают? Или?.. В свое время у Кости Гамова уже зарождались в мозгу нехорошие и не очень чистоплотные подозрения касательно взаимоотношений Генриетты и Марка Ивановича, но все последующие события не только не подтвердили эту скверную гипотезу, но и опровергли ее совершенно.
Заскрежетала дверь. Запрыгал ключ в замочной скважине, и зычный голос рявкнул:
— Гамов! На выход!
Сегодня следователь Грубин выглядел как никогда любезным. Улыбка буквально не сходила с его губ, а когда Гамова ввели в кабинет, он даже приподнялся навстречу, словно приветствовал дорогого гостя, а вовсе не подозреваемого в тяжком преступлении.
— Присаживайтесь, Константин Алексеевич, — произнес он. — Ну как вы там?
Гамов угрюмо молчал. В голове крутилась фраза, кажется Собакевича, о том, что ты, мол, братец, мне лягушку хоть сахаром обсыпь, так все равно я ее есть не стану.
— Ваше дело существенно продвинулось, — произнес Олег Орестович таким вкрадчивым и почти нежным голосом, что Гамову как-то сразу сделалось совершенно и бескомпромиссно ясно, что ни хрена оно, это дело, не продвинулось и что барахтается следствие в такой мутной и мелкой луже, что ею побрезговала бы и упомянутая лягушка. — Ваше дело продвинулось, но существует ряд неясностей, которые следует снять. Вы можете помочь. Вы ведь, конечно, уже поразмыслили над помощью следствию? Уверен, что так. Ну что же… — Грубин покрутил в пальцах заточенный карандашик, потом неспешно поковырял его тупой стороной в ухе и продолжил: — Вернемся к тому, на чем мы закончили прошлую нашу беседу. К НИИ.
«Вообще-то мы закончили показаниями моих соседей по даче, а потом истерикой», — подумал Гамов. Следователь вел свое:
— Как бы ни поверхностно вы были знакомы с профилем работы этого частного института, все равно вы должны были задаваться определенными вопросами. На какие средства ведется работа? На каком основании набирается персонал? Почему такая секретность, тем более что НИИ находится в частном владении? Кто делает заказы?
— Вы знаете, Олег Орестович, — не выдержал Гамов, — в свое время я уже проявлял максимум любопытства. Когда работал в одном солидном издании. Разрабатывал я одну очень интересную тему… Для начала меня чуть не убили, а потом просто турнули с работы с такой рекомендацией, что теперь по профессии меня примут разве что в печатный орган типа «Вестник комбайнера» из села Нижние Челюсти. Так что я теперь поставил себе за правило не лезть туда, куда меня не просят. Тем более что мне за это недурно платят… Платили, — исправился он, существенно сбавив тон и заметив, что Олег Орестович смотрит на него с неподдельным интересом.
— Гм… вот попробуйте и дальше так же бойко, — посоветовал он Гамову, — и так же бойко отвечать на все вопросы. Так вот… Не упоминал ли ваш дядя в каком-нибудь приватном разговоре… выпив или, скажем, просто расслабившись… не упоминал ли он, откуда берет деньги для работы возглавляемого им НИИ? Ведь требуются очень серьезные средства!
— Н-нет, — без раздумий ответил Костя. — В это он меня никогда не посвящал. Да я и не интересовался.
— Хорошо. Пущу ближе к сути. Фамилия Монахов вам знакома?
— Монахов? А, Сергей Петрович, что ли?
— Вы с ним знакомы?
— Нет, просто у дяди Марка дома лежит книга, подарочный альбом Сальвадора Дали, репродукции с комментариями на испанском. Так там надпись: «Профессору Крейцеру от Сергея Петровича Монахова на долгую память».
— А известно вам, кто этот Монахов?
— Нет. Хотя примерно догадываюсь…
— Монахов — соучредитель одного из весьма крупных столичных банков, и, как выяснило следствие, именно от него могли поступать деньги на счета НИИ. Так или иначе, но вот из МУРа нам скинули информацию об очень некрасивой истории. Не далее как месяц назад институт Крейцера закупил оборудование в Германии на очень солидную сумму. Примерно в те же сроки из депозитария банка Монахова самым непонятным образом исчезла круглая сумма, вполне сопоставимая с теми деньгами, что были уплачены за оборудование для Крейцера. Позже выяснилась еще более интересная деталь: поставка из Германии была оплачена наличными, и значительное количество купюр было из тех же серий, что и банкноты из депозитария. Совпадение очень откровенное, грубое и нарочитое. Мало какой дурак будет расплачиваться ворованными деньгами, да еще наличными в таком количестве. Вот я и хотел бы узнать: как, по вашему мнению, может быть Монахов причастен к смерти Крейцера?
Костя Гамов стиснул зубы, смиряя участившееся дыхание, и наконец ответил:
— Во-первых, мое мнение будет не особо ценно, так как я не знаю ни этого Монахова, ни его взаимоотношений с моим дядей. Во-вторых, если теперь вы подозреваете Монахова или его людей, то почему в КПЗ сижу я?
— Ну на этот вопрос очень легко ответить. Банкир Монахов исчез. Его три дня не могут найти, а между прочим, исчез он из собственного особняка в поселке Жуковка, особняка, сам понимаешь, прекрасно охраняемого. С ним исчезли начальник его охраны и еще двое.
— Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что это я выкрал их из элитного коттеджа в Жуковке?
Следователь ощерил свой длинный кривой рот в усмешке и отозвался язвительно:
— Рад, что у тебя еще хватает запала шутить, Гамов. Значит, с Монаховым не знаком? Привычек, наклонностей его не знаешь? А вот что: никто из знакомых Марка Ивановича не любил животных? Экзотических животных?
Говоря это, Олег Орестович полуприкрыл глаза тяжелыми веками и вид принял сонный, рассеянный, отстраненный — словно то, что должен ответить на его последний вопрос Гамов, совершенно не интересовало следователя. Однако же те, кто знал Грубина, отмечали, что никогда он не бывает более внимателен и сосредоточен, чем в те моменты, когда надевает на свое лицо серую маску нарочитой сонливости.
Гамов заморгал:
— Животных? Экзотических? Там разных павианов, лам, бегемотиков и прочих крокодилов?
— Особенно последних. Ну да. Крокодилов. Крокодил — хищное пресмыкающееся, обитающее в поймах теплых рек. Ну?
— Спасибо, разъяснили… Вы знаете, у меня таких знакомых вообще нет. Вот Шурик Артеменко котов любит. А что касается Марка Ивановича, то у него, как я говорил, был чрезвычайно ограниченный круг знакомств. И, насколько я знаю, никто из его знакомых не держит экзотических животных. Вот, правда, у доктора Ревина очень свирепая жена…
— Кто такой доктор Ревин? — резко спросил Грубин.
— Один из сотрудников института. Я с ним обращался-то раза два, оба раза он был с женой, но и двух вполне хватило…
Тут Олег Орестович Грубин изменил себе. Несмотря на то что не было и намека на приступ боли в ноге, он хлестко ударил ладонью по столу и произнес:
— Вот что! Хватит валять дурака! Ты тут уже трое суток и провел их с относительным комфортом, и я не шучу, когда говорю это! Судя по всему, у Крейцера имеются солидные покровители, которые не хотят, чтобы подробности этого дела всплывали на поверхность! По крайней мере, ордер на обыск в здании института удалось получить только сегодня! — («И то выписывал его не прокурор, который внезапно заболел, а его дурак заместитель, — договорил про себя Грубин. — Муть какая-то…») — Ты можешь быть выпущен под залог, — продолжал он, поднимая мутные глаза на Константина, — но существует много «но»! И советую тебе все-таки подбирать приличного адвоката! А сейчас поедешь с нами в НИИ своего дядюшки, может, что и припомнишь на месте! Может, и из своего прошлого что-нибудь вспомнишь, выудишь, — вдруг добавил он, явно делая отсыл к теме дачных приключений образца весны 2004 года. — Черт знает что творится на этом свете, — подвел трепетную философскую черту Олег Орестович, поднимая глаза к потолку, — фигуранты дела один за другим как сквозь землю проваливаются, в аквариумах плавают крокодилы, а по всем каналам только тем и заняты последние дни, что трындят про какой-то гигантское НЛО, обнаруженный на орбите Луны! Черт знает что!
Поделиться книгой: