Крайние меры

А ведь это неправда! Нет лучших мастеровых, чем россияне. Что Кижи, Казанский собор, кремли по всем российским городам, архитектурные ансамбли Петербурга, Киева, да той же самой Москвы, заезжие турки строили?! Нет, своими силами обходились! И сейчас обошлись бы, мастера своего дела в России не перевелись, есть немало специалистов самой высокой квалификации, но…

Дешевая, демпинговая рабочая сила буквально затопила Москву и область. Кого только не встретишь! Тут тебе и таджики, и узбеки, и турки с курдами, и граждане бывшей Югославии. Китайцы, корейцы, вьетнамцы… Права у них птичьи, девяносто процентов живет безо всякой регистрации, а половина – вообще без документов. Соответствующие службы закрывают на это глаза, разве кавказцев изредка отлавливают и отправляют восвояси, напуганные терроризмом. Почему закрывают? А догадайтесь с трех раз! Что, одного девать некуда?

Хорошо, если один из трех таких «строителей» мастерок в руках держать умеет. Зато они дешевы и безответны. И очень солидную часть своих невеликих заработков отстегивают тем, кто обеспечивает им прикрытие, кто вербует их, перебрасывает в Россию и находит объекты.

Наши, отечественные строители – от каменщика высшей категории до последнего подсобника! – гастарбайтеров ненавидят всей душой. Их вполне можно понять, и не надо торопиться осуждать людей за такие чувства.

Здесь ситуация напоминает ту, что складывается с так называемыми "лицами кавказской национальности". Ведь почему в глазах обывателя любой кавказец – это враг? Примитивная бытовая ксенофобия? Да, и это тоже. Но не только и не столько! Беда в том, что мы имеем дело – на том самом бытовом уровне! – отнюдь не с цветом нации. К нам попадают все больше всевозможные психопаты, жулики всех мастей, наркоманы, грабители и убийцы по призванию и прочая законченная сволочь. Вот и с гастарбайтерами сходное положение складывается, да плюс еще конкуренция, демпинговый удар на рынке строительных специальностей по нашим русским мастеровым… Чего ж еще ожидать?

А кто-то бессовестный и хитрый наваривает на этом непотребстве колоссальные бабки!

"Вот этому "кому-то", – продолжал рассуждать Степан Владимирович, – наш холдинг, наша несбывшаяся «мамка» – МАМСФ застряла бы неизвлекаемой костью в горле. Как это, в боевом гимне чилийских патриотов времен президента Альенде? "Пока мы едины – мы непобедимы!" Именно что… Мы бы создали подобие профсоюза строительных рабочих Чикаго тридцатых годов прошлого века. Только лучше. И без мафиозного оттенка. Хрен бы вот получилось – сбивать цены на подряды. Хрен бы вот кто выставил на рынок бригаду залетных штрейкбрехеров, а рискнул бы на такое – горько бы пожалел. Без штанов остался бы. Сколько сил, нервов, сколько души я вложил в эту идею! Сколько, в конце концов, денег ушло на взятки… Хорошо сказал полковник вчера про госструктуры и ржавый бюрократический аппарат. Только ведь и мы не лыком шиты! На любую ржавчину найдется своя смазка".

Прав был Степан Владимирович. Иногда в единоборстве с чиновничьими структурами выгодно поступать предельно просто и наивно, безо всяких хитрых финтов. Определенная доля разумной наглости – бывает и такая! – зачастую куда полезнее в одурачивании бюрократии, чем любые официальные бумажки в кармане. Тут другие бумажки нужны. Разного достоинства, и, желательно, с портретом одного из американских президентов.

Так ведь все было, что называется, "на мази" и подмазано! Последние штришки оставались, после нанесения которых холдинг был бы зарегистрирован, а тогда… Попробуй, справься с нами! Но тут – как заколодило. И понеслось…

Так кто же? Кого просчитал покойный Леонид Рашевский? Кто срежиссировал кровавую драму?

"Кончай играть в прятки с самим собой, – зло подумал Степан Владимирович. – "С.Х."? Да, господин полковник, говорят мне эти две буквы, очень много чего говорят. Только вот верить не хочется! Неужели я оказался таким наивным дурачком, козленочком, предназначенным на заклание? Да ладно бы я один!"

Ему мучительно, до дрожи в руках, захотелось закурить. Но с тех пор, как три года назад от рака легких умерла его жена, Белоед дал себе зарок: ни одной сигареты! Валюша по две пачки в день высаживала, может быть, это ее и сгубило. Не было в доме сигарет, а то бы он зарок нарушил.

"Грош цена запоздалым прозрениям, – с тоской говорил себе Степан Владимирович. – Ничего, кроме едкой, как щелочь, горечи они не приносят. Пора действовать. Ни Валеру, ни журналиста я им не прощу. А пуще того, не прощу, что угробили дело всей моей жизни. Но – побоку эмоции. Сперва… Я хочу, я должен проверить все сам. Не передоверяя этого никому, старший он там оперуполномоченный или еще какой. Хоть верховный, хоть генеральный! Это – мое и только мое дело. Вендетта? Что ж… Пусть будет вендетта. Если я и козленочек, то с острыми рожками. Как бы кое-кому не пришлось в этом убедиться!"

Белоеду не надо было напрягать память. Все детали диалога, состоявшегося два с небольшим года назад, ничуть не потускнели, но теперь, после всего случившегося, приобрели новые, зловещие краски. Как тогда разговор сложился? А вот как…

– Теперь подпишем это, как его… соглашение о сотрудничестве.

– О намерениях, – небрежно поправил своего собеседника Белоед. – О сотрудничестве в другом месте подписывают. Вместе с обязательством о неразглашении. Ничего я тебе не подпишу. Слишком хорошо тебя знаю.

– Да ну? Какие, однако, познания… – В словах человека, сидящего напротив, послышалась злобная нотка. – Хорошо, кредит я тебе дам безо всяких официальных юридических гарантий. Наличкой, не учтенной у налоговиков, к тому же беспроцентный кредит, который ты, Степан, больше не получишь нигде и никогда. Ассоциация, говоришь? Ну-ну… Но все стройматериалы ты и твои партнеры станете покупать только у меня. Мало того. Мне нужны гарантии неофициальные, и поэтому ты возьмешь к себе в "Русский зодчий" моего человека. И не просто возьмешь, а своим заместителем. Устраивает? Если нет, то считай, что нашего разговора не было. Приснилось обоим.

– Ты что же, не веришь мне? Или в меня? В то, что я вытащу этот воз, создам и зарегистрирую холдинг, верну тебе деньги? – Белоед усмехнулся. – Мы с тобой со студенческой скамьи знакомы.

– Почему? Верить-то я тебе, Степан, как раз верю, но… не доверяю. Чувствуешь разницу? Скажу тебе по секрету: я самому себе доверяю через раз. А самая страшная тайна, – в его голосе почувствовалась откровенная издевка, – в том, что именно поэтому ты берешь у меня кредит. А не наоборот. Я не хочу оказаться в положении курицы-идиотки, которая по доброте душевной высидела яйцо коршуна. Знаешь, что он с ней сделал, когда подрос?

"Так что, Сережа, – спросил Белоед воображаемого противника, своего давнего знакомца, кредитора, деньги которому он давно вернул, – это не ты ли стоишь за всей гадостью, какая на меня свалилась? За двумя трупами? За Бибиревом? Ну, если это ты, тогда молись, сволочь!"

А как проверить? Кроме как при личной встрече не получится. Только вот чем она, встреча, закончится? Ох, не хотел бы Степан Владимирович такого противника поиметь! И ведь не на спортплощадке ташкентского политеха, где в свое время они мерялись силами, а здесь и сейчас. Если это и в самом деле враг… Совсем погано получается, господа!

У этого человека – Белоед-то знал! – исключительно хорошо была развита способность находить кратчайший путь к цели и неуклонно следовать по нему, не отягощаясь никакими сомнениями. Тем более – морального характера… Поначалу это могло показаться проявлением примитивного, почти животного чутья, обостренного природной наглостью. Однако, – понимал Белоед, – все было не так просто! Все решения "С.Х." вызревали совершенно осознанно, за ними стоял кропотливый перебор вариантов и тщательный анализ.

Что до наглости, то – конечно же! – наличествовала наглость, питаемая глубоким презрением ко всему роду человеческому. А может быть, и к самому себе. Это еще страшнее.

Да, Белоед знал его, как думалось, неплохо… Бывший однокурсничек представлял породу тех людей, которые ради достижения своих целей готовы разнести в мелкие дребезги все мироздание. И разнесли бы, если б могли. Хвала всевышнему – бодливой корове он рог не дает.

"А если дает? – спросил себя Степан Владимирович. – Тогда придется их пообломать! Теперь мне понятно, почему я вместо стали 09Г2 получал низколегированное дерьмо, почему цемент приходил не пятисотый, а трехсотый, в лучшем случае. Но куда смотрел Валерка, подписывая накладные и процентовки? Куда смотрел Рада Бояновский?"

– Вот туда и смотрели, – будто бы ответил ему чей-то ехидный голос. – Не на тебя же, старого наивного чижика, им смотреть! Нет, ты вспомни, вспомни историю появления двух македонцев! Кто их тебе сосватал? Кто навязал, а?! Вспомни, дурачина-простофиля, в каком состоянии был Егоров весь последний год! Что, до сих пор не догадываешься, почему? Сложи два и два, не стесняйся, хотя бы перед собой!

– Я не хочу верить, – вслух начал спорить с мерзким голосом Степан Владимирович, – верить…

– В то, что тебя предавали? – насмешливо раздалось в ответ откуда-то изнутри раскалывающейся от боли черепной коробки. – Ах, не хочешь!.. Ах, какие мы… Нам обидно! Христа, голубчик, и того предали. Чего уж про тебя говорить.

"Куда же я сам смотрел? Что же я, на старости лет совсем из ума выжил? – подумал Степан Владимирович. – Или полный дурак от природы?"

Белоед в ярости треснул по столу кулаком так, что чашка с недопитым «Липтоном» свалилась на пол. Еще хуже получалось, господа!

Он, по всему выходит дело, оказался не просто дураком, а дураком с инициативой, да к тому же страдающим манией величия. Как же, будущий глава могучего холдинга! Господин директор, мать-перемать… Да-а… Хуже и опаснее подобных типов только самозваные благодетели человечества, которых хлебом не корми, – дай только осчастливить народы… Славно, что хоть на народы у него фантазии не хватило, замах мелковат оказался, спасибо тебе, господи! Но уж московских строителей… Тех он бы точно облагодетельствовал! Леонид Рашевский куда умнее оказался, а ведь и половины не знал того, что знал он. Какой позор, стыдобища какая! Ладно еще, только двумя трупами дело обошлось.

"Впрочем, обошлось ли? – мрачно усмехнулся Степан Владимирович. – Если я не ошибаюсь в своих подозрениях, а выясню я это прямо сегодня, то нам с этим господином станет весьма тесно на одной земле. Кому-то из двоих придется переселиться в очень отдаленные места. И полковники уголовного розыска, хотя бы и симпатичные, здесь ни при чем! Сами справимся!"

Белоед подошел к углу между капитальной стеной и гипсолитовой кухонной перегородкой. Все же хорошо, когда владеешь всеми основными строительными специальностями… Вот, к примеру, удобный тайничок собственными силами оборудовать – так нет проблем! Пойди отыщи.

Он нажал на два чуть заметных пятнышка, теряющихся среди пестрого узора обоев. Подпружиненный кусок гипсолита послушно отъехал влево и вверх, открывая небольшую нишу в стене.

Степан Владимирович Белоед не любил оружия. Держак сварщика, мастерок «каменного», терка штукатура, нивелир, астролябия и теодолит были ему как-то более по руке. Но…

"Времена не выбирают, – вспомнилось ему стихотворение Кушнера, – в них живут и умирают…" Мне бы лучше монтажным пистолетом орудовать, которым дюбеля заколачивают".

Но… Раз уж пошли такие времена… Нет, господа хорошие, умирать мы подождем. А вдруг умрет кто другой? И потому придется…

Вот он лежит, завернутый в промасленную ветошь «глок-17». Ах, какая славная австрийская машинка! Полуавтоматический, самозарядный, в коробчатом магазине десять патронов. Наши патроны, родные, девять на девятнадцать.

Степан Владимирович который раз тихо порадовался, что не пожалел в свое время денег и прикупил-таки по случаю машинку. Чистенькую, непаленую, еще в заводской смазке.

Белоед еще и еще протер пистолет ветошью, это занятие успокаивало Степана Владимировича. Затем вздохнул и, как бы сжигая за собой мосты, решительно передернул затвор, досылая патрон.

А вот зря он это сделал! Точнее, дослав патрон, нужно было передернуть затвор еще один раз – «глок-17» все-таки не привычный «макар» или до сей поры любимый широкими бандитскими массами "Тульский Токарева", механика малость посложнее. У австрийской машинки есть одна отличительная особенность: перед выстрелом ударник находится в полувзведенном положении. Чтобы его взвести до конца, нужно передернуть затвор. Но это только в первый раз!

Дело в том, что ударно-спусковой механизм этого пистолета не имеет – в отличие от родимых «ПМ» и «ТТ» – ручных предохранителей. Зато включает три автоматических. Причем роль первого играет рычажок на спусковом крючке, откинутый вперед и блокирующий спуск. Первое передергивание затвора как раз и ставит рычажок в такое положение. И теперь, чтобы выстрелить, нужно вторично отвести затвор назад – на половину его хода, если желаешь одиночными. На полный – это если короткой очередью. Степан Владимирович Белоед этого не знал.

Положив пистолет в карман куртки, Белоед почувствовал себя увереннее. Стоит ли позвонить в офис? Э, нет! Там сейчас македонцы, а если его подозрения оправданны… Лучше, чтобы Рада с Иваном не знали, куда он собрался. Нет его, заболел, запил, загулял. Пусть думают что хотят. Он даже Сашу Забугина предупреждать ни о чем не станет.

Может быть, перед решающим разговором позвонить полковнику Гурову? Так, для страховки? Тоже – нет! Вот после их с "С.Х." окончательной разборки – пожалуйста. Если ее участники останутся живы…

Замечательно, что свою «восьмерочку» он продать не успел, хотя не миновать этого: всех доходов – одни долги. Больно уж далеко добираться: самая окраина Москвы.

"Как же я прошляпил, наивный лопух, – подумал Степан Владимирович, выруливая на Варшавское шоссе, – что прямо у меня под носом варится такая поганая каша, такое зловонное месиво, что и гиена побрезговала бы? Не-ет! С шеф-поваром я разбираться буду сам. Он мне за все ответит. И за всех".

* * *

А хорошее выдалось утро! Веселое мартовское солнышко пригревало уже вовсю, сгоняя серебристый узор изморози с ветрового стекла гуровского «Пежо». Выругав себя за то, что никак не соберется упросить Станислава отрегулировать движок, Гуров вырулил на Садовое кольцо. До редакции – всего ничего, пять минут, если в пробку не попадешь. Как раз хватит времени, чтобы решить: что, собственно, он хочет узнать от Татьяны Дубравцевой?

Она была не до конца откровенна со Станиславом? Да, скорее всего. А с какой бы стати ей быть откровенной до конца? Может быть, ей есть чего бояться? Его задача сейчас – убедить любовницу Рашевского в том, что он ей не враг. Что враги – если она действительно знает что-то важное – совсем другие люди, которые для нее могут стать не в пример опаснее. Неужели Татьяна не знала, чем Рашевский занимался весь последний год? Странно!.. А еще более странно, что уже от трех человек он слышал весьма негативные отзывы о Дубравцевой… Но ведь что-то нашел в ней Леонид Рашевский! Если неглупый мужик его возраста – а уж дураком покойный журналист не был – влюбляется в женщину, то она, как правило, этого заслуживает.

"Тут самое ошибочное, – повторял себе Гуров, настраиваясь на встречу с Дубравцевой, – сразу отнестись к человеку предвзято, с антипатией. Люди сразу чувствуют это, особенно – женщины, и особенно неглупые. После чего начинают относиться к тебе так же, замыкаются, выставляют защитные барьеры. Которые хрен пробьешь. Так что отбросим временно все, что говорили про Дубравцеву "друг и соратник", дама с собачкой, старший брат Леонида. Попробуем взглянуть на эту женщину глазами убитого журналиста. Это даст фору в психологической дуэли".

Гурову почти удалось задуманное: Дубравцева понравилась ему, по крайней мере, внешне. Высокая, стройная, с волнистыми темно-русыми волосами, оттеняемыми очень бледной кожей лица. Голос низкий, с хрипотцой:

– Я же говорила вчера вашему… коллеге? сослуживцу? – Она досадливо пожала плечами. – Мне нечего сообщить вам. Поймите, мне больно и тяжело. Зачем ворошить прошлое, то, что было между нами? Тем более с вами, людьми посторонними? Вы что, патологически любопытны? Поверьте, это не я убила Леонида. Так чем же я могу вам помочь? А вы мне?

"Ах, как ты ошибаешься, – подумал Лев. – Прошлое? Людям часто свойственно считать, что их прошлое умерло. Кому приятно любоваться разлагающимся покойником? Над прошлым торопятся насыпать могильный холм. Только эти похороны всегда оказываются преждевременными: наше прошлое не умирает, пока мы сами не умрем. Или не умрет тот человек, с которым было связано слишком многое. А еще наше прошлое умеет жестоко мстить за брезгливое пренебрежение к себе, за попытки вычеркнуть его из памяти".

– Что же вы меня так неласково встречаете, Татьяна Тарасовна? Вон у вас взгляд холодный какой, с ледком… – Лев широко, обезоруживающе улыбнулся. – Вы курите? Нет? Я, представьте, тоже практически не курю, а жаль! Угостил бы сейчас вас сигареткой, подымили бы вместе, глядишь, ледок бы и растаял.

Она поглядела на Гурова исподлобья, слабо улыбнулась.

– У вас на первом этаже, – продолжил Лев, – симпатичная кафешка расположена, под загадочным названием "У Бенито". Надеюсь, не Муссолини в виду имеется… Давайте спустимся туда, выпьем по чашечке «эспрессо» с коньяком и пирожными. Я угощаю. Там и поговорим.

Но нет, не получалось разговора, не помог «эспрессо». Дубравцева на все расспросы Льва о деталях последнего года Рашевского отвечала уклончиво. Да, пожалуй, Леонид был чем-то серьезно обеспокоен. Да, он говорил ей как-то раз о том, что готовит сенсационный материал, который выведет кое-кого на чистую воду, а его самого вознесет на верхние этажи журналистской иерархии. Нет, о чем конкретно хотел Рашевский поведать миру, она не знает. Тем более – против кого лично был нацелен упоминаемый Леонидом материал. А расспрашивать Рашевского она не хотела. Это противоречит профессиональной этике.

– Хорошо, – устало сказал Гуров, когда ему надоело слушать смесь уверток и недомолвок. – Тогда я сам расскажу вам, чем реально занимался Рашевский и за что его убили. Кстати, расскажу, и каким образом это сделали, хоть поначалу не хотел вам аппетит портить. Может быть, тогда вы призадумаетесь.

– Мы теряем время, – произнесла побледневшая женщина, выслушав короткий рассказ Гурова. – Я не понимаю, зачем…

– Все вы прекрасно понимаете, – насмешливо бросил Гуров. – Но, раз уж вам доставляет удовольствие валять дурака… Так и быть, не буду портить вам настроения, объясню таким образом, что и до полного дебила дойдет. Нет, вы не обижайтесь, выслушайте! Вы всерьез полагаете, что со смертью Леонида Рашевского все, чем он занимался, закончено и забыто? Что никого более не интересует, в чем он копался и что отрыл? Вы так наивны?

– Нет, – тихо ответила женщина, – не полагаю.

– Вот и замечательно. Это доказывает, что вы неглупый человек. Если кратко резюмировать то, что нам удалось выяснить, выходит, что антирекламная тематика отошла у Рашевского на второй план. Хоть вы упорно утверждаете обратное. Ваш убитый любовник занялся мафиозными структурами в стройиндустрии. Наткнулся на что-то, представляющее серьезную опасность для тех, кто, испугавшись разоблачения, его убил. Поймите: пока еще ваши собратья из СМИ молчат, это заслуга моего ведомства. Но это только пока! Убийство Леонида Рашевского столь сенсационно и обставлено такими «вкусными» подробностями, что долгое время сдерживать журналистскую братию не удастся даже нам. Свобода печати, будь она неладна! «МК», "МН", не говоря уже об откровенно бульварных изданиях, желтой прессе, мимо такого ароматного куска не пройдут. То же самое относится к "Эху Москвы", REN-TV и прочим. Как только организаторы убийства узнают, что нам о нем известно, они всполошатся. У меня есть основания думать, что убийца или убийцы не ожидали, что сам факт насильственной смерти Рашевского обнаружится столь скоро! Но стоит преступникам сообразить, что на них начата охота… Сделайте следующий логический шаг, поставьте себя на их место! Церемониться не станут, а то, что вы были тесно связаны с Рашевским, хорошо и широко известно. Если я уверен, что вы были в курсе направления его журналистского расследования, то сходный вывод может сделать и… противоположная сторона. В этом случае как бы вам не оказаться в опасной ситуации. Это для Рашевского все кончилось, и подумайте – как страшно кончилось. Для кого-то другого все может только начинаться. Доходит до вас эта простенькая истина, Татьяна Тарасовна?

– Пожалуй, – помедлив, ответила Дубравцева. Видно было, что женщине стало не по себе. – Хорошо, я готова подтвердить, что Леонид действительно занялся той темой, о которой вы говорили. Строительством. Махинациями на рынке стройматериалов. Загадочными авариями и несчастными случаями. Да, он говорил мне об этом, даже советовался со мной. Теперь вы довольны? Но… Я не хотела бы оказаться впутанной в это дело. Я говорю с вами в сугубо неофициальном порядке. Вы понимаете меня?

– Вполне, – слегка поморщился Гуров. – Я сыщик, а не репортер, в отличие от вас. Я занимаюсь сбором и анализом информации, а не ее распространением. Доволен? Чем, о господи? Двумя фразами, которые из вас клещами тянуть приходится? Тем более, ничего нового вы мне не сообщили. Меня интересует конкретика! О чем именно Леонид советовался с вами? Что вы ему отвечали? Вот, например: упоминал ли Рашевский о ком-то с инициалами "С.Х."? Вам эти буквы о чем-то говорят?

В глазах Татьяны трепыхнулся страх. Она отрицательно покачала головой. Слишком торопливо… Чувствовался наигрыш!

– "С.Х."? Н-нет… Никогда и ничего подобного от него не слышала. Понятия не имею, кто бы это мог быть. А советы… – Она изобразила на лице выражение глубокой задумчивости, напряженной работы памяти. – Да так, по мелочи… Сейчас уже и не припомню. Но я точно говорила, что он сует нос не в свое дело.

Затем их беседа, словно описав круг, вернулась к начальной тональности. Вновь многословные, излишне подробные и малоинформативные разглагольствования Дубравцевой о неуравновешенности Рашевского, о сложном положении, в которое он попал на радиостанции после подачи своих антирекламных материалов… Она явно пыталась уйти от опасных тем, затронутых Гуровым. Лев изредка вставлял в ее монолог ироничные реплики, свидетельствующие о том, что она-то, может быть, и уйдет от тех самых опасных тем, а вот его увести – не удастся.

Врать тоже надо уметь. Особенно если врешь такому асу психологической борьбы, как полковник Лев Иванович Гуров. Слабая, безграмотная ложь может сказать умному и опытному человеку не меньше, чем правда. Грамотная, впрочем, тоже.

Нет, Татьяна прекрасно держала себя в руках, но обмануть профессионала ей не удалось. Долгие годы сыскной работы, опрос бесчисленных свидетелей, психологические дуэли с преступниками – все это выработало у Льва Гурова способность безошибочно распознавать фальшь и неискренность в чужих словах. Да и глаза Дубравцевой стали какими-то затравленными, хотя лицо оставалось спокойным. Женщина словно бы смотрела сквозь Гурова, мимо него, на что-то, видимое только ей. И это что-то было страшным.

Гуров постучал ложечкой о кофейную чашку, прерывая излияния Дубравцевой, а затем долго глядел в глаза Татьяны, дождался, пока она опустила их, и печально произнес:

– Лгать грешно. А вы, даже если впрямую не лжете, то и всей правды сказать не хотите. Совершая тем самым серьезную ошибку. Я не вижу смысла в продолжении нашего разговора. Вот вам моя визитка, если надумаете сообщить мне что-то важное, звоните на мобильник в любое время суток. Я даю вам время подумать, поскольку дело серьезное, требует некоторых… размышлений. Только не размышляйте слишком долго! Постарайтесь освежить свою память, помочь нам – это ваш человеческий долг перед любившим вас человеком, которого зверски убили. Если это не аргумент, то подумайте о собственной безопасности.

– Да я поклясться вам готова…

– Вы не на исповеди, не надо клятв. Просто, когда надумаете, говорите правду, – закончил Лев, поднимаясь из-за столика. – Приятно было познакомиться. И помните: сейчас меня больше всего интересует загадка двух букв – "С.Х.".

Глава 8

В свой кабинет Лев Гуров входил в настроении далеко не радужном: разговор с Дубравцевой не дал, по большому счету, ничего нового. Мало того, оставил чувство тревожной незавершенности, как и вчерашняя беседа со Степаном Владимировичем. Оба этих человека, понимал Гуров, каждый – по своим мотивам – скрыли от него что-то важное. Как вызвать их на откровенность?

– Станислав, а ты что здесь делаешь? – удивился он, увидев "друга и соратника" сидящим за компьютером. – Договорились, что созвонимся. Ты же должен был встретиться с парнями, которые расследуют дело об убийстве главбуха!

– Уже встретился, – коротко ответил Крячко. – Вот, познакомься. – Он кивнул головой в сторону высокого темноволосого мужчины с майорскими погонами, сидящего рядом. – Павел Косицкий, зам по розыску Добрынинского РУВД, старший бригады, которая занимается этим делом.

– Наслышан о вас, Лев Иванович. – Майор встал и протянул Гурову руку. – Для меня большая честь – работать с вами. А работать, как меня убедил Станислав Васильевич, лучше вместе. Похоже, ниточки наших дел торчат из одного клубка!

Лев, пожав руку майору, вопросительно посмотрел на Станислава:

– Но ты же сначала должен был выходить на губэповцев…

– …Точно, – кивнул Крячко. – И посетить Мосгортехнадзор. Где мы с майором и встретились, совершенно случайно. Видишь ли, умные мысли не только нам с тобой в голову приходят. Майор тоже решил, что хоть один из мотивов убийства Егорова тянется оттуда, из прошлого. Связан с его работой в "Русском зодчем".

– А самый яркий и неприятный эпизод в истории этого ООО, – закончил Косицкий, – печально прославленный инцидент в Бибиреве. Тем более, если ваше предположение верно, и там имела место диверсия.

– Но, замечу, – Крячко с досадой прищелкнул пальцами, – что на губэповцев наши рассуждения большого впечатления не произвели. Хоть я очень старался. Так старался, что на меня косовато поглядывать начали. Дескать, вот навязался нам на голову упертый псих из криминальной милиции, по привычке всюду злоумышленников ищет. По их мнению, все куда проще и обыденнее. Там по-прежнему считают, что причина обрушения в чем угодно: растаскивании материалов, нарушении СНиП, преступной халатности… Но злой умысел исключают. А зря! Я теперь уверен, что он был!

– Почему? – заинтересованно спросил Лев. – Открылось что-то новое?

– Ты обратил внимание, у Рашевского целых две статьи о технологии изготовления цемента из сети были скачаны? И в своем незавершенном наброске журналист писал, что все дело в качестве раствора, которое было ни к черту. Теперь сравни это с актами губэповских экспертиз. Качество оказалось не просто плохим, его, можно сказать, вообще не было! Словно кирпич клали на чистый песок… Поэтому стена и рухнула, там небольшого толчка достаточно было. Конечно, парни из ГУБЭП и Мосгортехнадзора сразу же на такой милый фактик внимание обратили. И сразу же решили, что причина подобного безобразия самая простая: поперли гаврики почти весь цемент. Это объяснение на поверхности лежит и прекрасно укладывается в русло национальных традиций. Но… Слишком уж прекрасно!

Гуров хмыкнул. Он-то отлично знал по опыту, как опасно порой хвататься за самые простые и естественные объяснения фактов, которые словно подсовывает тебе кто-то, тычет в них, словно щенка в блюдечко с молоком. Молодые неопытные сыщики часто с радостным визгом в такое блюдечко суются и… захлебываются. Не-ет! Когда причина некоего события, да еще в криминальном контексте, лежит слишком уж на поверхности, трижды подумай – а не положил ли ее кто туда? Сыск – не академическая наука, в которой действует принцип бритвы Оккама: "Не множь сущностей без необходимости, всегда выбирай самую простую причину произошедшего из возможных". В их работе другие законы, и "множить сущности" порой бывает очень полезно.

– У тебя, значит, есть другая версия? Но там же специалисты, а мы с тобой в строительстве вообще и в цементном растворе разбираемся слабо!

– Может быть, это и не так плохо, – неожиданно вклинился майор. – Зато вы и я, смею надеяться, в психологии немного лучше разбираемся. Кроме того, у губэповцев глаза «замылены». Они привыкли иметь дело с ворьем, с расхитителями и всюду видят только их. А мне не дает покоя такой вот момент: не станет каменщик приличной квалификации класть стену на таком бедном растворе! Просто побоится. Чтобы получились настолько плачевные параметры прочности шва под нагрузкой, там действительно ничего, кроме песочка, быть не должно. Вот, сами посмотрите, Лев Иванович. Это из заключения Мосгортехнадзора железно следует. Что, каменщик – рехнувшийся самоубийца? Не понимает, что постройка не сегодня, так завтра на него же и грохнется?

– Так и произошло, – согласился Гуров. – Грохнулась. Как раз на каменщиков, которые чудом в живых остались. Я с вашим рассуждением, в принципе, согласен, однако как случившееся объясните? Ну не томите. Я же вижу, что вы вдвоем уже додумались до чего-то… оригинального.

– Только одним способом можно объяснить! – возбужденно сказал Крячко. – Вот если сначала, когда идет кладка, раствор вроде как вполне нормальный и никаких подозрений не вызывает, а вот потом, через некоторое время, уже застыв в шве, начинает стремительно терять прочность… Все становится понятным и естественным!

– Такое возможно? – В голосе Гурова слышались хорошо знакомые Станиславу нотки, появляющиеся, когда след добычи становился все теплее.

– А что я, по-твоему, рыщу по сети? – усмехнулся Крячко. – В поисках порнографических сайтов? Так возраст уже не тот… Мы с майором кое-что обнаружили! И материалы Рашевского тоже помогли, он, вероятно, сходным образом рассуждал, почему и скачал статьи о цементе! Хороший бы сыщик из этого репортера получился, умел Рашевский нестандартно мыслить.

– Оказывается, Лев Иванович, – вновь вступил Павел Косицкий, которому не терпелось похвастаться перед признанным асом сыска своими свежеобретенными познаниями, – строительный раствор можно отравить, как человека. Во время обжига клинкера при изготовлении цемента специально добавляют особые присадки, чтобы получить "сульфатостойкий портландцемент". Потому что сульфаты, которые всегда есть в воде и песке, для раствора – яд! Они разрыхляют его, причем не сразу, а постепенно. Результаты получаются как раз такие, которые мы имеем в Бибиреве. Раствор застывает, а некоторое время спустя… Манная каша из него получается.

– Так что, – не понял Лев, – у них был бракованный, плохой цемент? Без защитных присадок?

– Э, нет! – Крячко сделал энергичный отрицающий жест. – Все куда интереснее. Цемент-то у «Зодчих» был самый нормальный. Но тут вопрос в дозе отравы! Если в бетономешалку сыпануть пакетик любого растворимого сульфата, то никакие присадки не спасут. Или в ведро с водой, если они вручную раствор месили, или в кучу песочка. Да мало ли как! Не проблема, было бы желание.

– Сульфаты, скажем, калия, стоят копейки и продаются в любом хозяйственном магазине. Очень распространенные удобрения, – закончил майор. – Я как-то сам покупал, капусту на даче калием подкармливать.

– Теперь смотри, – Станислав подвинул к Гурову лист ксерокопии, – вот результаты экспресс-анализа, который провели только что в нашей химлаборатории. Еле упросил, чтобы поскорее и неофициально, даже на Петра ссылаться пришлось. Сделали за двадцать минут, на японской аппаратуре.

– Почему неофициально? – удивился Лев.

– Потому, что небольшой кусок засохшего раствора из Бибирева я в Мосгортехнадзоре попросту стащил, – улыбнулся Станислав. – Действуя по принципу "быстрота и натиск". Пока бы мы с тобой организовали все межведомственные согласования, акт передачи по всем правилам… Не меньше недели. А тут смотрю: лежат две кирпичные половинки от обрушившейся стены, у них такая специальная полочка там, в соответствующем отделе есть, вроде как у нас для вещдоков. Только мы свое добро в сейфы запираем, а они – нет. Я подумал – вдруг пригодится? – да и сунул в карман, точно подтолкнул кто-то… С кем поведешься, от того и наберешься… Мелкоуголовные наклонности взыграли! Вон, майор свидетель. Ты, Паша, не рассказывай никому, а то для опера по особо важным делам и полковника как-то несолидно получается.

"Уже Паша, – весело изумился Лев. – Нет, порой позавидуешь умению Стаса располагать к себе людей и налаживать контакты. А майор мне нравится. Сразу видно – с башкой мужик".