Помоги проекту - поделись книгой:
Вплоть до XIV века война и сражение оставались двумя совершенно различными явлениями военной деятельности. В своей недавней книге Ж. Дюби удачно заметил, что война заканчивалась, когда начиналось сражение: оно было «мирной процедурой», настоящим «Божьим судом» [75]. Дать или принять сражение означало положить конец запутанному конфликту, рискуя при этом за несколько мгновений утратить достижения многих месяцев или даже лет, полностью полагаясь на суд Божий, приговор коего будет уже невозможно оспорить. Таким образом, сражение возводилось в ранг священного, и сопровождавшие его обряды выглядели неким священно-действом: выбиралось особое, ровное и просторное место; проводились долгие торжественные приготовления (речи военачальников, церковные таинства покаяния и причащения); на протяжении всего сражения не прекращались настойчивые увещевания священников с обеих сторон; наконец, войско побежденного противника в полном составе бежало с поля битвы, дабы обозначить всю полноту законного права победителя. Ведь победа делала законным все, предшествовавшее сражению, и все, что следовало за ним. В течение изучаемого периода крупные сражения между христианами случались редко, очень редко. Можно даже сказать, что всего однажды: при Бувине, в воскресенье 27 июля 1214 года. Факт весьма показательный: это было первое значительное сражение, данное королем Франции после поражения при Бре-мюле за сто лет до этого, в 1119 году, когда войско французского короля Людовика VI потерпело сокрушительное поражение от солдат короля Англии Генриха I Боклерка. Ту же ситуацию мы найдем и в рыцарских романах. Средневековые авторы, в частности Кретьен де Труа, крупным битвам предпочитали дуэли, турниры, небольшие военные столкновения. И только в 1230 году в романе «Смерть короля Артура» появляется описание крупномасштабного сражения: битвы при Солсбери. Впрочем, оно щедро вознаградило все ожидания, поскольку речь шла о сражении поистине гигантском, «самом крупном из всех, когда-либо бывших», оно и положило конец приключениям Артура и его рыцарей, что повлекло за собой исчезновение королевства Круглого стола.
Так обстояло дело в литературе. Рассмотрим теперь, как же все происходило в реальной жизни.
Тактика тех времен довольно проста. Перед началом сражения войско строилось в три ряда. В первом, сидя на корточках, располагались копейщики, вооруженные рогатинами и крюками, о которых уже говорилось выше; во втором ряду стояли лучники и арбалетчики; в третьем ряду находились всадники: тяжеловооруженные (рыцари) – в центре, остальные – по флангам. Именно они и только они выполняли наступательную функцию. Выстроившись по одной линии, они должны были совершать последовательные нападения на врага при поддержке с флангов собственной пехоты, за ней они могли укрыться в случае не очень удачной атаки. Лучники и арбалетчики не двигались со своего места; их действия сводились к защитной функции: сдержать натиск вражеской конницы и защитить свою. Единственное, что они могли сделать, – растянуться вдоль флангов (иногда даже замыкая круг), в том случае, если коннице со всех сторон угрожала опасность.
Довольно быстро, после двух-трех атак с обеих сторон, сражение становилось всеобщим и распадалось на ряд отдельных схваток. При этом каждый вассал или оруженосец старался не отдаляться от знамени своего сеньора и сражаться рядом с ним, что, впрочем, удавалось не всегда. После первого же столкновения опознавательные знаки (знамена, шпоры, рубашки с изображениями гербов) приходили в негодность. И это служило причиной многочисленных ошибок. Можно было, конечно, использовать боевые кличи, но они, скорее, устрашали врага и поднимали общий дух войска, нежели служили ориентирами в гуще сражения. Если эти кличи не являлись политическими или религиозными призывами – как, например, знаменитое «С нами Бог!» крестоносцев, то возглашались названия феодов, иногда сопровождаемые определениями. Так, люди графа Генегаусского гордо восклицали: «Благородный граф Генегаусский!», а фламандские военачальники, намекая на герб своего предводителя, кричали: «Львиная Фландрия!»
Но даже когда в сражении все перемешивалось, каждый рыцарь старался сразиться только с одним рыцарем из противоположного лагеря. Причина этого не столько в соблюдении правил рыцарской чести, которых, в принципе, не существовало, сколько в стремлении к достижению корыстных целей: захватив пленника, следовало потребовать выкуп и тем самым насколько возможно обогатиться. Противников не убивали, а брали в плен и затем продавали. Таким образом, в самых ожесточенных рукопашных схватках постоянно совершались всевозможные сделки: стоило пленнику пообещать заплатить выкуп, его сразу же освобождали, и он снова брался за оружие, чтобы, в свою очередь, пленить того, чей выкуп возместит его собственный ущерб. К тому же суровая военная реальность иногда заставляла изменять даже самым нерушимым клятвам в верности и оказании помощи. Когда сражение становилось слишком жарким, а удача – неверной, сеньору вновь приходилось договариваться с сопровождающим его войском о поддержке! Деньги – вот основная движущая сила сражения. В реальной жизни не существовало воинской доблести Говена, Ланселота и их соратников. Конечно, воины были достаточно храбрыми (в конце концов, кольчуга защищала практически от всех ударов), однако отвага еще не стала необходимой добродетелью. Каждый пытался выйти из боя невредимым, как в денежном, так и в физическом отношении: ловко увернуться от стрел, выпущенных из арбалета (единственного по-настоящему смертоносного оружия), постараться, чтобы тебя не выбил из седла кто-нибудь из пехотинцев противника, которым с началом всеобщей схватки полагалось валить лошадей и стаскивать всадников. В хрониках можно узнать о рыцарях «весьма осторожных» (читай «трусливых»), которые во время боя прятались один за другого.
В этих сражениях больше всего страдала пехота. Ее калечили всадники, топтали кони, и добивали свои в случае общего бегства. Если лучники и копейщики попадали в плен, за них не требовали выкуп у пехоты противника, их просто убивали на месте, чтобы ограбить. У рыцарей, наоборот, раны – многочисленны, смертельные же исходы – редкость. Если верить хроникам, возможно, такое случилось всего один раз, в битве при Бувине. Как бы то ни было, по приблизительным подсчетам, вероятность смертельного исхода составляла около двух процентов. Впрочем, сражение длилось не дольше двух часов, а участвовало в нем не так много войска. Недавние работы показали, что в своем распоряжении Филипп Август имел всего 1300 рыцарей, 1200 обычных конных воинов и около пяти тысяч пехотинцев, в рядах же англо-германской коалиции, возглавляемой От-тоном Брауншвейгским, насчитывалось такое же количество всадников и на одну-две тысячи больше пехотинцев. Эти цифры представляются довольно скромными и весьма далеки от размаха битвы при Солсбери, повлекшей упадок Круглого стола, где, как пишет Вас, сражалось около 100 тысяч воинов и, по свидетельству неизвестного автора «Смерти короля Артура» [76], после целого дня братоубийственной схватки погибли все рыцари легендарного короля.
Глава 8. Некоторые развлечения аристократии
Однообразная и унылая жизнь средневекового общества вместе с тем бывала и праздничной, и веселой даже для низших слоев населения, поскольку официально существовало время, предназначенное для труда, и время для развлечений. Каждый день им посвящались послеобеденные и долгие вечерние часы, а каждую неделю – день обязательного воскресного отдыха. Кроме того, любая важная церемония сопровождалась коллективными увеселениями, собиравшими рыцарей и вилланов, горожан и деревенских жителей. Литература дает нам, правда, несколько идиллическое, но довольно верное представление о том, как проходил праздник в конце XII века.
Так, по случаю свадьбы Эрека и Эниды «всех местных менестрелей, всех, кто был сведущ в искусстве развлечений, созвали ко двору Артура. В огромном зале царила атмосфера всеобщей радости. Каждый блистал своими талантами. Один прыгал, другой падал, третий фокусничал; этот пел, тот свистел; один играл на свирели, другой – на флейте, третий – на волынке, четвертый – на роте [77]. Девушки танцевали фарандолу. Все участвовали в общем веселье. Не жалели ничего, что могло бы послужить для увеселений (…). Весь день двери не закрывались. Войти в них могли все: и богатые, и бедные. Король Артур ни на что не скупился. Он приказал раздавать всем желающим мясо, хлеб и вино. Никому ни в чем не было отказа. Всех оделяли в изобилии…» [78].
Большинство развлечений являлись общими для всех социальных категорий: прогулки и зрелища (театр, жонглеры, животные), музыка и пение, танцы, но, кажется, любимое развлечение средневековых жителей – это азартные и домашние игры. Все они хорошо известны, и мы не будем на них останавливаться. Однако существовали развлечения, присущие лишь аристократии и не всегда правильно понимавшиеся историками. О трех из них и пойдет речь.
Турниры
Турниры служили основным развлечением рыцарей. В большей степени, чем война – где настоящие сражения были редкостью, – они составляли основу военной жизни и наиболее верный способ приобрести славу и состояние. Поэтому рыцарские романы и, в частности, цикл Круглого стола посвящают им значительную часть своего повествования. Происхождение турниров известно довольно плохо. Возможно, они связаны с воинскими обычаями германцев. Их средневековая форма получила распространение на территории между Луарой и Маасом во второй половине XI века. И с этого времени, несмотря на многочисленные запреты церкви и некоторых суверенов, популярность их неуклонно росла. Там, где из-за введения Божьего мира частые войны прекратились, турниры предоставляли рыцарям единственную возможность реализовать свою излишнюю агрессивность, а также отличный предлог покинуть замок с его наскучившей монотонностью. Впрочем, на протяжении XII и XIII веков церковь порицала эти пустые встречи для игры в сражение, часто служившие причиной смерти, порождавшие упорную ненависть и ослаблявшие силы христианского рыцарства, единственной заботой которого должна быть защита Святой земли. Однако эти запреты не приносили ощутимых результатов. И если некоторые суверены, например, Генрих II Плантагенет или Людовик Святой, поддерживали их, то большинство оказывались более терпимыми, даже те, кто, как Людовик VII или Филипп Август, относился к самим турнирам без особого уважения. Ведь именно их вассалы становились инициаторами, организаторами, а иногда и главными участниками подобных развлечений. Действительно, во второй половине XII века именно Франция, ее северная и западная части, представляли собой поистине райское местечко для любителей турниров.
Но кто же участвовал в этих состязаниях? В основном молодые, неженатые рыцари, не имевшие феодов, те, кто, объединившись в неугомонные банды, отправлялись на поиски приключений и богатых наследниц. Об этом мы уже говорили. Под предводительством какого-нибудь графского или княжеского сынка, они участвовали в турнирах на протяжении пяти, десяти, а иногда даже пятнадцати лет, ожидая возможности сделаться владельцем семейного феода. Для Уильяма Маршала такая полная странствий «спортивная молодость» продолжалась целых двадцать пять лет.
Турнир действительно можно назвать видом спорта. Даже командным видом спорта, поскольку конных поединков, где сражались бы один на один, не существовало до начала XIV века. А турнир XII века – это противостояние не отдельных воинов, но нескольких, хотя их правильное построение перед началом сражения быстро превращалось в беспорядочную свалку, где, как и на настоящем поле боя, бились небольшими группами, активно используя при этом различные опознавательные знаки. Скорее всего, именно турниры, а не войны стали в XII веке главной причиной распространения гербов среди представителей знати. Этот командный вид спорта приносил и денежную прибыль. В этой области существовали свои профессионалы, продававшие собственные услуги тем группам участников, которые предлагали наиболее высокую цену. Некоторые из них, объединившись вдвоем или втроем, специализировались на каком-нибудь одном определенном виде боя. В этом случае они особенно ценились. Кроме того, турнир, возможно, в большей степени, чем война, служил источником обогащения участвовавших в нем рыцарей. Противника захватывали в плен, отнимали оружие, сбрую, коня. Множество сделок и взаимных обещаний совершалось как в пылу сражения, так и после его окончания. На этом делались целые состояния. Например, «История Уильяма Маршала» повествует о том, как за десять месяцев будущий регент Англии, участвуя в турнирах вместе со своим грозным напарником, фламандцем Роже де Гаити, сумел получить выкуп с трехсот рыцарей [79]! Конечно, подобная доблесть сопровождалась определенным риском, ведь турнир – исключительно опасный вид спорта. Многочисленные раненые, убитые – не редкость, причем церковь зачастую отказывала им в христианском погребении. Использование «куртуазного» оружия с тупыми остриями и лезвиями и даже сделанного из дерева очень медленно получало распространение. Вплоть до середины XIII века вооружение участников турниров ничем не отличалось от оружия настоящих воинов.
Однако если турниры и напоминали войну, они не были ею. Турниры воспринимались как радостное событие. Кроме периода Великого поста, их устраивали с февраля по ноябрь каждые пятнадцать дней на территории своей же провинции, но не в крупных городах, а возле одиноких крепостей, на границе двух княжеств или феодов. Их не проводили ни на сельской площади, ни на подступах к замку, а выбирали ровное поле, ланды или луг, где пространство не ограничено. Самому турниру предшествовала серьезная подготовка. Сеньор, бравший на себя его организацию, за несколько недель должен был объявить по всей округе время и место его проведения. Также ему следовало послать гонцов в соседние провинции, обеспечить жилье участникам (иногда их съезжалось несколько сотен) и тем, кто их сопровождал, запасти продовольствие, подготовить трибуны, палатки, конюшни, светские развлечения и увеселения для народа. Каждый турнир становился праздником, собиравшим множество людей. И если в самом сражении участвовали только аристократы, то «поболеть» за них разрешалось выходцам из любых социальных слоев. Этот праздник служил, кроме того, и ярмаркой, за счет которой существовали целые толпы артистов, фокусников, поваров, торговцев, нищих и преступников.
Турнир продолжался в течение нескольких дней, обычно трех. Сражения начинались на рассвете, сразу после утрени, и заканчивались только вечером, перед церковной службой. Несколько лагерей – созданных по географическому или феодальному признаку, – сражались друг с другом, сначала по очереди, затем одновременно. На поле царила такая неразбериха, что герольдам, специальным глашатаям, приходилось вести для зрителей своеобразный репортаж: описывать основные воинские подвиги и выкрикивать имена тех, кто их совершил. Вечера посвящались перевязыванию ран, пирам, музыке, танцам, любовным интрижкам. На следующее утро все начиналось заново. Вечером последнего дня, когда каждый подсчитывал свои доходы, самая знатная дама вручала рыцарю, отличившемуся в бою особой доблестью и куртуазностью, символическое вознаграждение. В литературных произведениях в этом качестве выступает щука, обладавшая, как полагали, свойствами талисмана. Ланселот, когда он участвовал в турнирах, всегда выходил победителем. Если же он отсутствовал, приз доставался его кузену Борсу, реже – Говену. В целом, романы артуровского цикла как бы несколько опережали действительность: уже в конце XII века они описывали частные поединки, воспевали личную отвагу и предоставляли женщинам главную роль в определении победителей. А в реальности турниры станут приносить славу и приобретут куртуазный и утонченный оттенок только в следующем веке.
Охота
Охотой, в отличие от войн и турниров, занимались во все времена года. У большинства она превращалась в безграничную страсть, и ради нее многие рыцари решались терпеть любую непогоду и самые ужасные опасности. Так, Филипп Август, не падкий на иные развлечения, охотился каждый день после обеда, как в период войн, так и мира, как во Франции, так и в других странах, не делая исключения даже для Святой земли.
Впрочем, занятие охотой диктовалось не только страстью, но и необходимостью. Ведь круглый год стол сеньора следовало обеспечивать крупной и мелкой дичью, поскольку питались в основном мясным. Иногда же целью было уничтожение некоторых хищных зверей (лисиц, волков, медведей), угрожавших урожаю, домашней птице, а порой и крестьянам. Именно в таких случаях в полной мере раскрывался дикий, опасный и азартный характер охоты.
Особое место следует отвести соколиной охоте, появившейся на Западе в начале XI века и очень быстро ставшей одним из излюбленных развлечений аристократического общества. Занятие действительно в высшей степени благородное, жестокое и красивое одновременно, коим не пренебрегали даже дамы. Подобная охота представляла весьма сложное искусство, и будущему рыцарю приходилось посвящать ему не один час занятий. Он должен был знать, как поймать птицу, как ее кормить и ухаживать за ней, как научить ее слушаться жестов и посвистываний, распознавать жертву и охотиться на нее. Этой тонкой науке, считавшейся самой изысканной в куртуазном воспитании, посвящены многочисленные трактаты, большинство из них составлены на Сицилии, а некоторые сохранились и до наших дней [80]. Они сообщают нам, как именно должна происходить выучка молодого сокола. Его брали из гнезда, желательно сразу после рождения. После первой линьки ему подрезали когти, привязывали к лапке колокольчик (на случай, если он потеряется) и зашивали веки (чтобы хорошо выучить птицу, ее нужно сделать временно слепой). И лишь затем начиналась собственно выучка: сокола приучали сидеть на специальной жердочке и на руке, обучали посвистываниям, которые он должен уметь различать; далее, освободив веки, заново приучали его к свету, дразнили при помощи искусственных жертв. На все это уходил почти целый год. Наконец наступало время первой охоты. Сокол, накрытый капюшоном, сидел на руке хозяина. Когда появлялась дичь, накидку снимали. Птица взмывала в небо, выслеживала жертву, бросалась на нее и терзала до тех пор, пока свист хозяина не приказывал вернуться обратно.
В большей степени, нежели собаке и коню, именно соколу выпала честь стать любимым животным рыцарей. Вилланам запрещалось владеть этой исключительно благородной птицей. К тому же на покупку хотя бы одного сокола требовалась значительная сумма, а подарок подобного рода расценивался как поистине княжеский. Смерть сокола становилась для хозяина горестной утратой. Не случайно трактаты, посвященные дрессировке этих птиц, содержали множество советов, как продлить их жизнь, хотя в отличие от описания техники обучения они оказываются недостаточно серьезными и зачастую противоречат друг другу. Вот несколько рецептов по уходу за простудившимся соколом из трех разных трактатов.
Первый скромно рекомендует: «Возьми горячего вина, смешанного с толченым перцем; влей эту смесь в глотку соколу и держи, пока тот ее не проглотит. Тогда он излечится» [81].
Второй отдает предпочтение мясному средству: «Смесь воды с содой для стирки и золы от лозы виноградной сгоревшей влей ему в глотку. Подожди, пусть проглотит, затем ящерицу съесть ему предложи. И излечится он» [82].
Третий, наконец, предлагает полный курс лечения: «Возьми четыре куска сала, обмазанного медом и посыпанного металлическими опилками; вложи их ему в глотку. Поступай так в течение трех дней, исключая всякую другую пищу. На четвертый день пусть он проглотит небольшого цыпленка, которого следует предварительно напоить большим количеством вина. После этого перед огнем разотри ему горячим молоком грудь. Остальные дни корми его воробьями и другой мелкой птицей. Он верно излечится» [83]
Шахматы
Среди многочисленных домашних игр наибольшей популярностью пользовались кости. В ту эпоху они имели такое же значение, какое впоследствии приобретут карты. Представители всех социальных категорий в хижинах, замках, тавернах и даже монастырях предавались этой игре с губительной страстью, тщетно порицаемой суверенами и прелатами-реформаторами. Здесь проигрывались деньги, одежда, лошади и жилища. Многие, как, например, несколько позже поэт Рютбеф [84], жаловались, что потеряли в этой игре все, чем владели. К тому же играть в нее было еще и опасно. Хотя игроки пользовались рожком, нередко встречались случаи мошенничества, особенно из-за поддельных костей: одни имели намагниченную поверхность, у других одна и та же грань воспроизводилась дважды, у третьих одна сторона утяжелялась за счет примеси свинца. В результате возникали многочисленные распри, порой перераставшие даже в частные войны.
Гораздо более безобидной считалась игра «марель» («la marelle»), не столько азартная, сколько требовавшая размышлений: победителем считался тот, кто первым составлял геометрическую фигуру из перпендикулярных или наклонных линий при помощи трех (иногда пяти) пешек. Впрочем, это было не так уж сложно. Больших усилий требовала загадочная игра «табль» («tables»), литература придавала ей особое значение, однако ее правила практически неизвестны. В какой-то степени она напоминала игру в триктрак [85], участвовали двое или четверо игроков, используя несколько костей и много жетонов. Иногда этим же словом обозначали игру в шашки, в них в XII веке играли точно так же, как и сейчас.
Однако лучшая домашняя игра, в отношении которой авторы просто неистощимы, – это шахматы. Во Франции они появились в XI веке, а вовсе не во времена Карла Великого, как это иногда утверждают. Очень скоро они сделались любимым времяпрепровождением аристократического общества. Умение играть в шахматы считалось одной из составных частей воспитания юного рыцаря. Чтобы достичь в нем совершенства, нужно, как говорится в «Песне о Ли де Нантейле», начать обучение в возрасте шести лет [86]. Возможно, именно так и произошло с Бедуайеном, коннетаблем короля Артура, ведь во всех романах Круглого стола он предстает как лучший игрок своего времени [87]. В литературе описание шахматных партий занимает значительное место. Это одновременно и забавный эпизод, и драматическое действие. Иногда эти партии начинались из-за столкновения серьезных интересов: в них могла разыгрываться судьба женщины, пленника, армии и даже целого королевства. Часто проигравший в ярости от своего поражения ранил или убивал противника. В «Рыцарстве Ожье» Шарло, сын Карла Великого, проиграв Бодине, сыну Ожье Датчанина, «схватил обеими руками шахматную доску, бросил ему в голову и проломил ее так, что брызнул мозг» [88]. Реальная жизнь менее жестока. В ней не разыгрывались ни человеческие жизни, ни королевства, ни даже деньги. Тем более что церковь это запрещала. Дамы и молодые женщины без малейших колебаний садились за шахматную доску и часто показывали себя более искусными игроками, чем мужчины.
По легенде Алиенора [89] заставила потерпеть поражение в шахматах самых влиятельных князей Англии и Франции.
Однако интересно выяснить, как именно играли? Как выглядели шахматные фигуры? В чем заключались отличия от современного варианта этой игры?
Шахматная доска из дерева или металла считалась предметом роскоши. Владелец демонстрировал ее с неизменной гордостью, даже если сам не умел пользоваться ею. Она делалась больших размеров и часто служила верхней частью богато украшенной шкатулки, внутри которой находилась табль, а на противоположной стороне – марель. До конца XII века шахматная доска была однотонной (обычно белой), и прорезанные (иногда отмеченные красным) линии делили ее на 64 клетки. Современный вид – чередование черных и белых клеток – доска приобрела только в начале правления Филиппа Августа. Это не изменило правил игры – и сегодня можно играть в шахматы на одноцветной доске – однако облегчило видение и проверку ходов. Сами ходы несколько отличались, поскольку фигуры имели несколько иной характер и правила передвижения. Прежде всего «ферзь» (от персидского слова, обозначавшего визиря) двигался не во всех направлениях, а только по диагонали и не больше, чем на одну клетку за ход. Сила этой фигуры на шахматной доске была невелика. Так же и «альфен» (alfln), заменявший современного слона, продвигался по диагонали на две клетки через две (и мог при этом перепрыгивать через другие фигуры). Зато король, ладья, конь (вместе с рыцарем на спине) и пешки ходили точно так же, как и в современной игре, если не считать некоторых незначительных отличий. Например, король и ладья могли делать рокировку в любом положении, а пешкам в начале игры разрешалось передвижение только на одну клетку, не допускалось также взятие на проходе. Цель игры, как и сегодня, – поставить мат королю противника, и так же, как и сегодня, говорили «шах», если ему угрожала непосредственная опасность.
Форма фигур зависела от местности и уровня игры. Для повседневных игр уже делали стилизованные фигурки из кости или дерева, и никаких правил их изготовления не существовало. Для парадных же игр фигурки вытачивали из слоновой кости, эбенового дерева, янтаря или яшмы. Каждая из них служила определенным символом. Три оставались практически неизменными: король всегда с короной на голове; конь – всадник верхом на коне; пешки – в виде легковооруженных солдат. Форма остальных трех фигур варьировалась. Ферзя мог представлять сидящий человек с лицом, как у короля, но без короны, иногда – под влиянием куртуазной культуры – вместо него выступала дама. Alfin изображался в Англии и Западной Франции как епископ, во Фландрии и Рейнской области – как граф; в других районах – как пожилой человек, дерево или животное. Наконец, ладья могла быть сделана в виде тяжеловооруженного солдата или животного с башенкой на спине, а чаще представлялась целой сценой с участием двух персонажей: Адама и Евы, святого Михаила, убивающего дракона; двух переплетенных чудовищ, двух рыцарей, сражающихся копьями. У каждого играющего имелось по 16 фигур, перед началом партии их расставляли так же, как и в современной игре. Причем с одной стороны выстраивались белые, а с другой – не черные, а красные. В области шахмат царили те же символы, как и во всем остальном: до XIV века в сознании западного человека белому цвету противопоставлялся не черный, воспринимавшийся отсутствием цвета, как такового, а красный – цвет цвета.
Глава 9. Куртуазная любовь и эмоциональная сфера
В первой главе нашей книги мы рассказывали о бракосочетании, его религиозном, экономическом и юридическом аспектах. Мы намеренно не упоминали о любви. Во времена рыцарских романов, как и в любую другую эпоху, семейная жизнь и сердечные склонности – это две совершенно различные области, которые могут находиться между собой как в полной гармонии, так и в абсолютном разладе.
Говорить о любви в конце XII века – значит, вести речь о куртуазной любви, воспетой трубадурами, труверами и романистами, то есть о новой манере любить, в чем-то довольно современной. Действительно, литературные произведения представляют историку самую полную и самую пленительную картину эмоциональной жизни. Но насколько она верна на самом деле?
Литературный феномен
Выражение «куртуазная любовь» никогда не употреблялось средневековыми авторами; они предпочитали говорить «bonne amor, vraie amor» – прекрасная любовь, истинная любовь, и особенно «fine amor» – утонченная любовь. Термин «куртуазная любовь» является изобретением современной критики, причем довольно неудобным, поскольку включает в себя несколько различных понятий. В целом, можно сказать, что «куртуазная любовь» обозначает любовь, основанную на преклонении перед дамой; подобную любовь нам представляют поэты и романисты XII—XIII веков. Однако даже сама литературная проблема гораздо сложнее. Здесь необходимо принимать во внимание и социальное положение автора, и жанр, к которому он обращается; помнить о его таланте и намерениях; и, главное, уметь различить сквозь тонкую пелену символов и иносказаний живую, полную нюансов, изменчивую и трудно поддающуюся определению материю – любовь.
Ее древнее происхождение практически неизвестно. Однако можно с уверенностью утверждать, что первые появления в литературе «куртуазной любви» в самом начале XII века явились своего рода реакцией на религиозную мораль и обусловлены желанием изменить нравы и, возможно, саму область чувств. Действительно, для церкви любовь являлась «опасным» чувством: как причина супружеских измен, она посягала на таинство брака и ставила под угрозу спасение душ, даже между супругами ей полагалось сохранять умеренность и стыдливость. Вместе со святым Бернаром церковь XII века опиралась на цитату из святого Иеронима: «К чужой жене всякая любовь постыдна; к своей она должна быть умеренна; тот изменяет, кто слишком горячо любит свою супругу» [90].
Первыми против этого учения выступили именно лангедокские поэты. Любовь для них не безумие, но мудрость. Она не обесценивала личность, а наоборот, укрепляла способности ума и сердца. С 1100 по 1280 год шесть поколений трубадуров утверждали, что любовь есть живительное начало, источник всяческих добродетелей, она делает человека великодушным и утонченным, покоряющим и покорным, радостным и чистосердечным одновременно. «Fin'amors» трубадуров не была только платонической, поэтому она требовала подчинения желаний строгой дисциплине. Влюбленный, полностью покоряясь даме, должен в течение длительного времени служить ей, не будучи при этом уверен в вознаграждении. Все свои силы ему следует посвятить тому, чтобы жить этой неопределенностью, совершенствуя свои моральные качества в соответствии с предписанным ему воздержанием и борясь со встречающимися препятствиями. Подобная этика покоилась на преклонении перед достоинствами дамы, неизменно всегда самой прекрасной и самой благородной. У некоторых поэтов она оказывается возведенной на абсолютную высоту: воздыхатель, находясь в состоянии, близком к религиозному созерцанию, влюблен в это собственное состояние влюбленности, или, в крайнем случае, он желает только желания. У других авторов влюбленный теряет всякую волю и индивидуальность, он не более чем ребенок, с которым любимая женщина делает все, что захочет: «Ради нее я готов быть лживым и искренним, полным верности и готовым к изменам, грубым и любезным, трудолюбивым и праздным, ведь именно ей дана власть унижать и возвышать меня» [91].
У романистов Северной Франции куртуазная любовь имеет менее возвышенную форму. Плотское наслаждение, хотя и не являлось главным, тем не менее занимало у них значительно большее место. Неуловимое сладострастие лирических поэтов превращается у них в настоящую чувственность. К тому же знание психологии становится подробнее и глубже, а персонажи – в частности женские образы – приобретают более отчетливые черты. Если трубадуры смогли заново изобрести любовь, то северные авторы всемерно способствовали возвышению женщины в литературе.
Однако любовь в рыцарских романах еще очень похожа на ту, что воспевали провансальские поэты. В ней также видели источник радости, доблести и добродетелей. Хотя иногда она и основывалась на супружеской верности (как в «Эреке» или «Ивейне» Кретьена де Труа), любовь чаще всего связывалась с понятием измены. То, чем владели, любили редко, поэтому супружеским узам противопоставляли пылкое преклонение влюбленного перед дамой. В более поздних произведениях часто встречается сравнение Ланселота, совершенного любовника, остающегося верным Геньевре даже когда ему угрожает бесчестие, и его антипода Говена, галантного кавалера, ветреного соблазнителя, неизменно пускавшегося в многочисленные любовные авантюры. Наконец, любовь, как у провансальских поэтов, так и у авторов рыцарских романов, развивается только в том случае, если сталкивается с различными трудностями: замужество дамы и ревность мужа, разница в социальном положении (воздыхатель всегда находится ниже дамы на социальной лестнице), дальние расстояния, злословие ненавистников, непонимание друзей.
Однако в литературе популярность этой манеры любить продержалась недолго. Еще в первой половине XIII века она начинает выходить из моды. Романы приобретают более реалистические черты в угоду вкусам новой читательской аудитории, более «мещанской», которая, видимо, дороже ценила домашние качества законной супруги, нежели невыразимые чары капризной и недоступной любовницы.
Физическое влечение и критерии красоты
Если дама, перед которой преклонялись трубадуры, чаще существо эфемерное, идеальное, возвышенное, то героиня северных романистов – это всегда создание из плоти и крови. По крайней мере, рыцарь очаровывается не только ее моральным совершенством, но и плотской красотой. Любовь рождается на основе физического влечения. Сам Говен, солнце всего рыцарства, частенько предпочитал хорошенькое личико красоте души. Впрочем, во второй половине XII века большинство авторов и, вероятно, читателей были искренне убеждены в том, что красивое равносильно хорошему. Прекрасная наружность лишь отражает глубокие внутренние красоты. И только в 1220—1230 годах это совершенно платоническое представление исчезает из куртуазных романов. Взамен появляется так называемая тема «дьявольской красоты». Теперь привлекательность считается неразрывно связанной с пороком лицемерия. Так, «Ланселот в прозе» повествует о том, как блестящие рыцари ведут себя низко и коварно, а слишком хорошенькие девушки оказываются «дьявольскими девами», что на пятьдесят лет раньше было совершенно немыслимо. Возможно, это изменение связано с антифеминистическим движением монахов и развитием культа Богоматери. Идеальная женщина вновь становится таинственной и менее реальной. Кроме того, умильная снисходительность романистов к неверной жене под влиянием богословского учения о браке сменяется воспеванием строгой добродетели.
Однако мы заглянули далеко вперед, в конец XIII века. Вернемся же к нашей эпохе, когда красота еще равнялась доброте, что, впрочем, приносит историку некоторое разочарование. Действительно, авторы описывают красоту своих персонажей довольно условно. Это связано с тем, что читатели вовсе не стремились представить точный физический облик рыцарей и дам. Чтобы вызвать симпатию, достаточно обладать красотой, а для этого нужно лишь соответствовать модным стереотипам. У куртуазных героинь всегда светлые волосы и кожа, удлиненный овал лица, маленький рот, голубые глаза и красиво очерченные брови. Мария Французская в лэ [92] о Ланвале так представляет самую красивую на всей земле девушку: «Она хорошо сложена, у нее узкие бедра и шея белее снега. У нее серо-голубые глаза, светлая кожа, приятный рот и правильный нос. У нее темные брови, чистый лоб и светлые волнистые волосы. При свете дня они переливаются подобно золотым нитям» [93].
Такие описания, составленные из одних штампов, нередки у Кретьена де Труа и его подражателей. Следовательно, нам важно понять, насколько эти клише действительно отражают вкусы времени. Если предположить, что между ними есть некое соответствие, то были ли они реальными жизненными критериями, оказавшими влияние на литературу, или же, наоборот, эта мода началась с появлением литературных представлений? Естественно, ответить на этот вопрос довольно трудно. Поэты и романисты всегда отражают действительность, но ведь они одновременно и создают ее!
Авторы очень редко описывают женское тело, обычно изображая только лицо. Большинство целомудренно лишь слегка бросают взгляд на то, что находится ниже шеи. Изучив отдельные исключения из этого правила, можно сделать такой вывод. В XII веке мужчины любили женщин стройных, с тонкой талией, длинными ногами и высокой маленькой грудью. Впрочем, романы следующего века отличаются более подробными и реалистичными деталями, отражающими некоторое изменение общих вкусов: в это время ценят более пышные формы, «позволяющие полнее вкусить любовные игры» [94].
Критерии мужской красоты определить еще труднее. Куртуазный рыцарь уже значительно отличается от эпического героя, привлекательность которого заключалась в физической силе и презрении к страданиям и смерти. Говена и Ланселота нельзя сопоставлять с Роландом и Кшомом. Они притягивают не силой мускулов, а изяществом юности, изысканностью нарядов. Романисты чаще описывают не сильное тело, а роскошную одежду. Блестящий рыцарь – тот, кто молод, любезен, изящен и хорошо одет. Об остальном умалчивается.
Описание реальной красоты встречается довольно редко, зато авторы очень часто изображают уродство, приводя, как правило, множество подробных деталей, причем не прибегая ни к штампам, ни к повторам. Чаще всего такими предстают портреты вилланов. И не имея точного понятия об эстетических нормах фигуры, мы хорошо знаем, каких изъянов следует избегать рыцарю, если он надеется выглядеть привлекательным: большая голова, огромные уши, рыжие или слишком черные волосы, длинные брови, поросшее щетиной лицо, глубоко посаженные глаза, маленький и сплющенный нос, развитые ноздри, большой рот, мясистые губы, желтые и неровные зубы, мощная и короткая шея, сгорбленная спина, выступающий живот, короткие руки, тонкие ноги, узловатые пальцы и толстые ступни.
Эти черты присущи не только мужскому уродству. Кретьен де Тру а в «Повести о Граале» изображает самую уродливую девушку из всех, когда-либо живших: «Ее шея и руки были чернее самого черного металла (…) Глаза ввалившиеся и маленькие, как у крысы. Нос как у обезьяны и кошки одновременно; уши, как у осла или быка. Зубы желтее яичного желтка, а на подбородке росла борода, как у козла. И на груди, и на спине ее торчал горб. Действительно, ее плечи и талия были созданы, чтобы заправлять балом!» [95]
Плотские удовольствия
Куртуазную любовь, рожденную из физического влечения, нельзя назвать только духовной и платонической. Союзу душ сопутствовало и единение тел. Две недавние работы показали, что даже у трубадуров, чье восторженное поклонение представляется самым бесплотным, целью служения даме тем не менее являлось физическое обладание. Некоторые, например, Бернар де Вентадур, этого нисколько не скрывали:
Другие говорят о желаемом вознаграждении более сдержанно. Пейре де Валерья очень изящно пишет:
Впрочем, оба надеются на одно и то же. Однако оригинальность и одновременно сложность большинства лангедокских поэтов заключаются именно в том, что они гораздо больше значения придавали самому желанию, а не его реализации. О плотских удовольствиях чаще мечтали, нежели переживали их в действительности. И, следуя запутанному и искусному развитию мысли, некоторые теоретики доходили даже до того, что допускали все чувственные радости физической любви, кроме финального удовольствия, якобы противоречащего понятию «fin'amors».
Северные авторы оказываются менее щепетильными. Трувер Конон де Бетюн откровенно говорит, что его тело «всегда желает греха». Часто романисты без стеснения намекают на плотское завершение описываемых ими страстей. Хотя большинство, конечно, ограничиваются изображением взаимных поцелуев и со скромностью или иронией умалчивают о «дальнейшем». Так, автор романа «Жофруа», сообщив о том, что королева Англии оказалась в постели своего героя, пишет, прикидываясь неосведомленным:
«Я ничего не скажу о том, что произошло с графом и его подругой. Меня не было ни под кроватью, ни где-нибудь поблизости, и, следовательно, я ничего не слышал» [98].
Однако находились, особенно в XIII веке, и такие авторы, которые без колебаний описывали конкретные детали придумываемых ими эротических сцен. Приведем дословный отрывок из «Книги Артура»: «Он положил ей руку на грудь и на живот и ощутил ее мягкое и белое тело» [99]. Впрочем, этот случай является исключительным. В куртуазных романах автор редко выходил за рамки приличий. Если же плотские удовольствия и упоминаются, они не выглядят ни вульгарными, ни похотливыми, ни двусмысленными. Тем более что близость тел, как правило, становилась результатом близости сердец.
Эмоциональная сфера
Куртуазная любовь представляла собой литературную тему, доступную лишь узкому кругу читателей. Сами авторы признавали, что она служила проявлением чувствительности, предназначенным лишь для элиты. Допустить, как это порой случалось, что такая любовь оказывалась реальным жизненным переживанием, довольно трудно. Даже в аристократическом обществе она была не более чем светской игрой. Из-за этого историку практически невозможно найти верный источник для изучения реальной любви в XII – начале XIII века. Воображение слишком часто берет верх над достоверным свидетельством. Любой источник нужно дополнять и исправлять, используя для этого другие материалы: хроники, фаблио [100] частные и общественные записи, юридические и теоретические тексты, произведения изобразительного искусства, демографические документы и т. д. Но если они и могут пополнить наши знания о проявлениях любовной жизни, они не сообщат ничего о реальных чувствах. Как и всегда, когда пытаешься найти в истории правду души и сердца, документы молчат. Литература предлагает свои лучшие версии, но это всего лишь версии.
Недоступными оказываются многие области жизни. В том числе и внебрачные любовные связи. С одной стороны, по многим признакам можно предположить, что супружеской привязанности не существовало вообще: разница в возрасте супругов, роль родителей в заключении брака, значение денег, равнодушие к детям, частое вдовство и второй или третий брак. Однако, с другой стороны, существуют документы, свидетельствующие о том, что довольно часто заключались «внеплановые» браки – без согласия родителей, семьи или сеньора. Они получили такое распространение, что в 1215 году четвертому Латеранскому собору пришлось вынужденно ввести предварительное оглашение перед предстоящей церемонией. Таким образом, если были союзы по расчету, точно так же существовали и те, что заключались по любви. Почему бы в этом случае не предположить, что в XII веке складывалась такая же ситуация, как и сегодня: супружеские пары отличались друг от друга: одни семьи искусственно связывались юридическими или экономическими обстоятельствами, а другие объединялись узами искренней привязанности? Почему супружеские отношения тогда должны отличаться от тех, что существуют сейчас? Народные сказки и фаблио часто высмеивают те семьи вилланов, где муж относится к жене как к вьючному животному или где жена – «мужик в юбке». Конечно, следует избегать анахронизмов, учитывать материальные условия, продолжительность жизни, особенности сознания, но почему нельзя допустить, что семейные пары в XII веке испытывали такие же чувства, какие всегда питают друг к другу муж и жена: страсть или прохладность, нежность или равнодушие, любовь или презрение?
Картина нравов, известных лучше, нежели сердечные склонности, дает представление о любовной жизни, весьма далекое от морали святого Иеронима. Несмотря на церковное осуждение измены, супружеская верность не служила главным жизненным правилом. Измены случались на всех социальных уровнях. Таким образом, многочисленны были внебрачные дети, однако общество не желало выделять им место в своих рядах. Поскольку основой семьи служил брак, то дети, рожденные вне брака, юридически не имели ни семьи, ни рода, ни сословия (кстати, внебрачный ребенок из семьи сервов считался свободным). К тому же теоретически они не могли ни получить наследства от родителей, ни стать священнослужителями, ни занять гражданский пост. Некоторые обычаи даже запрещали им передавать своим собственным детям накопленное имущество. Однако в действительности положение такого ребенка зависело только от его происхождения. Внебрачного сына короля никто не посмел бы приравнять к побочному сыну виллана, и в княжеских семьях дети, рожденные вследствие «шалостей дворянства», имели те же права, что и законные наследники. Им даже не отказывали в почестях. Вильгельм Длинный Меч, вероятно, сын Генриха II и его постоянной любовницы, красивой и загадочной Розмонды Клиффорд, стал графом Солсбери и одним из самых влиятельных баронов Англии; так же и Пьер Шарло, сын Филиппа Августа и «девушки из Арраса», получил епископство Нуайона, одно из самых значительных в королевстве.
Таким образом, воздержание нельзя назвать самой распространенной добродетелью. Хотя церковь и проповедовала его, но, похоже, следовали этой проповеди далеко не все. Несмотря на грегорианскую реформу, немногие священники, жившие среди мирян, соблюдали обет безбрачия. В конце XII века некоторые тексты с восхищением сообщали о священниках, сохранивших целомудрие до самой смерти.
Однако на этом картину нравов того времени еще нельзя считать завершенной. Сладострастие трубадуров, чувственность романистов, грубость голиардов [101] и, напротив, гнев проповедников и угрозы богословов заставляют усомниться в распространенных штампах и их достаточности для создания точной картины, необходимой историку. Относительно использования контрацептивов и практики абортов, известных уже в XIV и XV веках, сведений о рассматриваемом периоде практически не сохранилось. Также никогда серьезно не изучалась проблема гомосексуализма, который каноническое право расценивало как высший грех. Есть некоторые литературные намеки, но, видимо, гомосексуализм не имел тогда широкого распространения. Однако какова причина его зарождения? Существовавшие семейные структуры? Религиозные запреты? В любом случае, если богословы и считали его самым тяжким пороком, следует отметить, что князья-гомосексуалисты – например, английские короли Вильгельм Рыжий и, возможно, Ричард Львиное Сердце – никогда не обращали внимания на религиозные санкции, предаваясь противоестественным удовольствиям. Что это: пренебрежение или привилегия?
Глава 10. Область мечты
Люди XII века, будь то клирики, рыцари или крестьяне, редко оставались довольны своей жизнью. Слишком тяжелой, мрачной, суетной и обманчивой была повседневная реальность, а окружающий мир – печальным. Все мечтали о чем-то ином: о новом королевстве, где человек свободен от капризов природы и общественных обязанностей; о земном Иерусалиме, где мир и покой установлены на многие тысячи лет; о таком удаленном и идиллическом месте, где слова, люди и вещи обретают свое истинное значение, совсем другое, чем они имеют в этом мире.
Эту потребность в истине, жажду забвения и ностальгию по «золотому веку» каждый выражал по-своему. Существовало достаточно способов бегства от реальности. Литература и фольклор изобилуют повествованиями о чудесных краях, населенных необыкновенными животными и сказочными существами, о странах, в которых власть и богатство доступны каждому, и каждый по собственной воле может стать императором, героем или волшебником. К тому же маги и чародеи водились не только в литературе: множество шарлатанов, ересиархов и ясновидцев странствовали по всему Западу, предлагая вилланам, монахам и сеньорам различные снадобья, реликвии, идеи и новые мечты. В целом, общество всегда проявляло готовность поддержать тех, кто умел тронуть его чувства. Каждый, вне зависимости от социального положения, стремился убежать от жестокой реальности, чтобы найти по ту сторону бытия скрытый смысл собственной судьбы.
Перемещения и путешествия
Путешествие – вот главная и наиболее осуществимая мечта в обществе, еще не ставшем до конца оседлым. На самом деле не стоит думать, что жители XII века были привязаны к своим феодам, замкам или деревням. Напротив, все постоянно перемещались. В первую очередь суверены – самые неутомимые европейские странники. Королевское правление представляло собой лишь очень долгое путешествие по собственным доменам, феодам вассалов, соседним королевствам, а иногда и странам за пределами христианского мира. Наиболее показателен пример Ричарда Львиное Сердце. Установлено, что из 117 месяцев своего правления (6 июля 1189 года – 6 апреля 1199 года) он 6 месяцев провел – в Англии, 7 – на Сицилии, 1 – на Кипре, 3 – в плавании по различным морям, 15 – в Святой земле, 16 – в тюрьмах Австрии и Германии, 68 – во Франции, из которых 61 – в собственных феодах. Таким образом, английский двор находился не в Лондоне или Йорке, а там же, где и король: в Бордо или Линкольне, в Кентербери или Руане. Этому правилу постоянного передвижения подчинялись и подданные Артура в литературных произведениях. Он и его соратники непрерывно «курсировали» по королевству Логров от Карлиона до Винчестера, от Кардуэла до Эскалота, от Тинтангеля до Камелота.
Впрочем, не только короли странствовали из города в город, из замка в замок. Крупные землевладельцы следовали за ними и подражали их примеру, точно так же в пределах своих феодов и сеньорий поступали бароны более низкого ранга. Да и вилланы не считали себя раз и навсегда прикрепленными к выделенному им участку земли; они могли его покинуть и поселиться на вновь раскорчеванной земле в соседней деревне или даже сеньории. Причина этих перемещений не столько в собственных прихотях людей, сколько в требованиях экономической деятельности и политической жизни. На любом уровне земельная собственность являлась лишь временной уступкой более сильного и могущественного.
Кроме периодической смены места жительства следует упомянуть и повседневные перемещения людей. Несмотря на то, что качество дорог оставляло желать лучшего, самих дорог все же не хватало: королевские экипажи, посланники и чиновники, военачальники и солдаты, рыцари, жаждавшие приключений, крестьяне, искавшие новые земли, торговые караваны, группы ремесленников, каменщики, плотники, землекопы, дровосеки, студенты, монахи и клирики, покинувшие свои церкви и монастыри, простолюдины и разбойники, прокаженные, нищие, так называемые «деклассированные элементы» – все беспрестанно двигались во всех направлениях из конца в конец христианского мира. Границы тогда еще не были точно установлены, и они не воспринимались существенным препятствием. Границы, проходившие по водным путям, чаще всего оказывались зонами взаимопроникновения двух властных соседей. А некоторые границы было вообще невозможно определить из-за множества анклавов и запутанности феодально-вассальных отношений, как, например, границу между Бургундским герцогством и Бургундским графством. Другие границы зависели от рельефа местности и изменялись, если раскорчевывали лес, осушали пруд или прорывали канал.
Более того, не всегда совпадали границы королевств и церковных епархий и диоцезов, а главное, феодов и сеньорий. Так, земли, принадлежавшие графам Фландрии и Шампани, располагались на территории и Франции, и Германской империи. То есть Запад представлял собой некую огромную целостность, и ее внутренние границы оказывались условными для людей, товаров и, конечно же, идей. Поэтому настоящие приключения начинались только за пределами христианского мира.
Впрочем, трудности возникали гораздо раньше, так как между высокой подвижностью населения и низким уровнем развития средств передвижения существовал значительный контраст. Зачастую путешествие становилось лишь непрерывной чередой сменяющих друг друга препятствий, помех и опасностей. Несмотря на то, что строительство множества каменных мостов в конце XII века несколько улучшило положение, в целом, дорожная сеть не соответствовала «транспортным» требованиям. Во Франции вместо превосходных римских дорог, в конце первого тысячелетия большей частью уже заброшенных, постепенно начали использоваться новые дороги, проложенные паломниками, торговцами или сеньорами, а центром их стал уже не Лион, а Париж. И чаще всего это лишь небольшие дорожки или даже тропинки, немощеные, извилистые, узкие, непроходимые зимой и довольно неточные. Впрочем, существовало также несколько более прямых и широких, даже кое-как мощеных дорог, возникших в связи с возведением крупных соборов для доставки камня из карьеров, находившихся в 20, 30, а то и 50 километрах от места строительства. Однако их было слишком мало, и они требовали постоянного ухода, расходы на который покрывались за счет взимания с проезжающих высокой пошлины. В Англии римская дорожная сеть сохранилась несколько лучше, зато там не хватало маленьких тропинок, и путешественникам приходилось брести наугад через ланды, леса и луга.
Помимо неудовлетворительного состояния самих дорог, необходимо также учитывать небезопасность их окрестностей и обилие пошлин, взимавшихся по любому возможному случаю: при переправе через мост, брод, перевал, пересечении долины и даже леса, вход в город или сеньорию. В результате маршруты приобретали весьма запутанный характер: главную дорогу обычно стремились обойти, чтобы избежать уплаты слишком высоких пошлин, грабительских вымогательств владельцев замков или встреч с разбойничьими шайками. Для большей безопасности путешествовали только в светлое время суток, объединившись в группы и избирая обходные пути. Вперед продвигались очень медленно. Люди ехали верхом или шли пешком; товары перевозили на вьючных животных или повозках. С XI по XIII век в обиход широко вошли конские хомуты и подковы, а также четырехколесные тележки, что позволило увеличить пусть не скорость передвижения, но, по крайней мере, вес перевозимых грузов.
Когда позволяли время года и особенности ландшафта, в основном старались пользоваться водными путями, более безопасными и дешевыми. Реки, в частности, превосходно подходили для торговых перевозок, по ним транспортировали такие товары, как вино, соль, зерно, лес и шерсть. В этих случаях сухопутные дороги лишь соединяли реки, а во Фландрии для этой цели уже существовали каналы. По возможности путешествовали по морю, что позволяло не платить пошлин. Но только по Ла-Маншу и Балтийскому морю суда курсировали во всех направлениях, а в других местах боялись выходить в открытое море и ограничивались прибрежным плаванием, иногда на довольно дальние расстояния. Вплоть до появления в 1220 году больших судов корабли имели незначительное водоизмещение, будь то парусники в водах Ла-Манша и Атлантики или галеры с веслами и парусами на Средиземном море.
Итак, люди и товары путешествовали много. Однако, несмотря на интенсивность движения, скорость оставалась очень низкой. По сухопутной дороге обоз мог проехать за день от 25 до 40 километров в зависимости от особенностей местности и возможных препятствий. Один из документов конца XII века сообщает, что для перевозки товаров из Труа в Монпелье по расчетам некоего возчика необходимо было 23 дня. Гонец, совершавший свой путь в одиночку, двигался быстрее, преодолевая в день до 60– 70 километров. Известно, правда, что в 1197 году посланник Филиппа Августа смог добраться от Парижа до Орлеана за один день, но это исключительный случай. Как правило, в 1200 году требовалось не меньше трех дней, чтобы попасть из Парижа в Руан, около 10 дней – из Парижа в Лондон, две недели – из Парижа в Бордо и более 20 дней – из Парижа в Тулузу; одна неделя – чтобы добраться от Йорка до Лондона, более месяца – от Лондона до Рима и, в зависимости от попутного ветра, 20—50 дней, чтобы по морю дойти из Венеции до Святой земли. Однако все это не ослабляло страсти к путешествиям. Люди XII—XIII веков не спешили. Если же им действительно нужно было двигаться быстрее, то они находили способ это сделать. Следует также заметить, что вышеупомянутая средняя продолжительность поездок оставалась неизменной вплоть до середины XVII века.
Паломничество и почитание святынь
Паломничество служило основным предлогом, чтобы, покинув повседневную рутину, отправиться в более или менее удаленные места на поиски идеалов, недостижимых ни в замке, ни в деревне. Однако чаще всего речь шла о наказании, а не о развлечении. Главным мотивом совершения паломничества являлось стремление принести покаяние. Даже предпринимаемое добровольно, оно было вызвано желанием, высказанным или тайным, получить прощение за совершенные грехи, которые могли помешать спасению души. Причем чем дальше отправлялись паломники, тем большую духовную пользу они получали. Цель же паломничества к близлежащим святыням заключалась в том, чтобы снискать милость того или иного святого, дабы преуспеть в своем начинании, или получить его чудесную помощь в разрешении безвыходной ситуации.
В XII веке маршруты паломничеств постепенно стали охватывать всю территорию христианского мира. Во Франции чаще всего посещали святые места, связанные с поклонением Божьей Матери или особо почитаемым святым: святому Мартину – в Туре, святому Фуа – в Конке, Богоматери – в Пюи, Марии Магдалине – в Везле, Рокамадуре, Мон-Сен-Мишеле, святому Марциалу – в Лиможе, святому Сернему – в Тулузе. В Англии паломники, как правило, отправлялись к могилам святого Кутберта в Дераме, Эдуарда Исповедника – в Вестминстере и Фомы Бекета в Кентербери, после его канонизации в 1173 году. Кроме того, в конце XII века появилось паломничество особого рода – с целью посещения аббатства Гластонбери, находившегося на границе Уэльса, где в 1191 году были якобы обнаружены могилы короля Артура и королевы Геньевры.
Кроме того, существовало множество других, менее значимых объектов поклонения в отдельных местностях или районах. Действительно, для большинства населения культ святых составлял основу всей их религиозной жизни. В любом диоцезе самыми важными считались праздники, связанные с перенесением мощей какого-либо святого. Поэтому каждая церковь стремилась обзавестись собственными реликвиями, пусть даже путем не слишком честных сделок, впрочем, осуждаемых современниками. После того как в 1204 году Константинополь был разграблен участниками Крестового похода, христиане, обосновавшиеся на Востоке, регулярно снабжали Запад разнообразными реликвиями весьма сомнительной подлинности. Так, Филипп Август получил от императора Бодуэна I частицы голгофского креста и плащаницы, волосы самого Иисуса и мощи (зуб и ребро) святого Филиппа. Известно также, что в 1239 году Бодуэн II продал Людовику Святому «подлинный» терновый венец за 20 тысяч фунтов чистого серебра, в то время как неподалеку от Парижа уже имелось два экземпляра этой «уникальной» реликвии: один находился в Сен-Жермен-де-Пре, второй – в Сен-Дени. Если верить сообщению Ригора, последний был хорошо известен парижанам, поскольку в период правления Филиппа Августа использовался при проведении довольно интересной церемонии:
«В следующем месяце, 23 июля (1191), Людовик, сын французского короля, был поражен весьма тяжелой болезнью, которую врачи именуют дизентерией. Казалось, что он в безнадежном состоянии, и тогда решили прибегнуть к следующему средству. После долгих молитв и поста монахи из Сен-Дени, взяв почитаемые реликвии: гвоздь распятия, терновый венец Спасителя и руку святого Симона, босиком, обливаясь слезами, в сопровождении огромной толпы верующих и клириков направились к церкви Сен-Лазар, расположенной в окрестностях Парижа; епископ Морис, каноники, духовенство, клирики и просто жители также пришли туда босиком, в слезах, с мощами многих святых. Собравшись в единую процессию, с пением и плачем они подошли к королевскому дворцу, где при смерти лежал Людовик. Перед народом была произнесена проповедь, после которой все со слезами принялись молиться Спасителю о выздоровлении юного принца. Затем ребенок приложился к святыням, принесенным из Сен-Дени, посредством которых его живот был осенен крестным знамением. Вскоре после этого опасность, угрожавшая его жизни, миновала. Более того, в этот же день и час отец его, Филипп, находившийся в Святой земле, был исцелен от той же болезни» [102].
Однако истинным паломничеством, требовавшим определенного героизма и готовности к трудностям, считалось путешествие на весьма далекие расстояния: в Рим, Компостелло или Святую землю. Отдельные богословы утверждали, что каждый достойный христианин должен приложить все усилия, чтобы хотя бы раз в жизни совершить одно из этих паломничеств. Во всяком случае, именно в эти места суды отправляли преступников для искупления наиболее тяжелых провинностей. Чаще всего паломники шли в Компостелло, где в IX веке якобы открылись мощи святого Иакова Старшего, так как эти паломничества были организованы лучше других. Впрочем, не менее привлекательным местом считался Рим, куда приезжали поклониться могилам апостолов Петра и Павла, а также первых христианских мучеников.
Паломники отправлялись в путь небольшими группами. Их легко узнавали по таким отличительным признакам, как широкополая войлочная шляпа, мешок, перекинутый через плечо, и посох – большая палка с набалдашником, которым они обычно пользовались при ходьбе. Накануне отъезда паломники обращались к священнику с просьбой благословить их дорожную одежду, при этом к головным уборам и капюшонам все прикрепляли особые знаки – кресты из ткани или металла, ракушки или какие-либо другие особенно дорогие предметы, которые они хотели бы приложить к святыням. На протяжении всего пути паломники могли бесплатно останавливаться в аббатствах и храмах, расположенных вдоль основных маршрутов. Нередко их приглашал к себе какой-нибудь гостеприимный владелец замка с просьбой украсить семейный вечер рассказом об увиденных странах и пережитых злоключениях. Ведь, несмотря на то, что личность и имущество паломников защищались законом, они, как и другие путники, не могли избежать дорожных опасностей. Всякого рода нежелательные встречи и неприятные истории случались довольно часто, тем более что к благочестивым странникам нередко примыкали искатели приключений всех мастей, причем не только безобидные клирики и монахи, покинувшие монастырь, но и жестокие разбойники с большой дороги.
Самым трудным, но в то же время самым эффективным считалось паломничество в Иерусалим. Впрочем, оно требовало денег, определенных средств защиты и было доступно не каждому. Именно поэтому оно считалось в основном привилегией аристократов, хотя в Англии, Франции и особенно Италии уже появлялись первые организации, устраивавшие паломничества в Святую землю для людей всех сословий. Надо отметить, что на протяжении всего XII века именно эти паломничества в значительно большей степени, нежели Крестовые походы, способствовали появлению западных рыцарей в Святой земле. В этих далеких и загадочных местах они мечтали осуществить свое истинное предназначение, казавшееся им слишком высоким и поэтому невозможным для реализации в условиях рутинной и монотонной жизни на Западе. И хотя идея Крестовых походов уже не пользовалась такой популярностью, а крупные военные экспедиции во главе с суверенами оканчивались лишь жалкими поражениями, Восток продолжал столь сильно воздействовать на мысли и чувства рыцарей, что это напоминало своего рода коллективный психоз.
Очарование Востока и чудеса географии
Очарование Востока не оставляло равнодушными и тех, кто не имел возможности отправиться в путь. Его влияние мы обнаружим в любой области творчества: литературной, художественной, фольклорной, научной. Оно повлияло и на бытовавшее в то время представление о мире в целом. На некоторых сохранившихся европейских картах земля представлена в виде круга, центром его является Иерусалим, а «вершиной» (там, где в наше время изображается Северный полюс) – место, откуда приходит свет, – Восток в виде высокой горы, на вершине которой лежит земной рай. Мир, как и общество, представлялся состоящим из трех частей. Соответственно, существовало и три континента: Европа, Африка и Азия, территория которой равнялась примерно двум другим вместе взятым, и три водных пространства: Средиземное море, расположенное в центре, Индийский океан – между Азией и Африкой и «кругообразный» океан, охватывающий планету со всех сторон. Наиболее верно, конечно же, изображались контуры Западной Европы и Средиземноморского бассейна.
Книги по географии, в частности, многочисленные «Картины мира», составленные в XII– XIII веках по различным источникам, служат еще одним подтверждением распространенности этих ложных для современного человека знаний. Территории по другую сторону Дании, Сахары, Кавказа и Каспийского моря были, можно сказать, неизвестны и служили источником самых причудливых описаний и фантастических легенд. К тому же вкус читателей к чудесному поощрял фантазию и наивность авторов, способствуя постоянным преувеличениям уже и без того невероятных россказней предшественников.
Из всех удаленных стран наиболее привлекательной и таинственной считалась Индия. Каждый год здесь бывало по две зимы и два лета. В высоких, достававших до самых облаков лесах росли удивительные деревья: у одних – листья шириной с дом и даже больше, у других – огромные и красивые с виду плоды, внутри полные пепла, третьи снабжали необыкновенным углем, горевшим целый год без перерыва. Орехи там росли величиной с человеческую голову, а виноградные гроздья – такие тяжелые, что за один раз можно унести не больше одной. У змей вместо глаз – драгоценные камни. А все реки, кроме Ганга, выкатывали на берег золотые самородки; Ганг же славился огромными угрями длиной более 300 футов (100 метров). Кроме того, Индию населяло множество народов, один чуднее другого. Некоторые из них были людоедами и поедали своих родителей; другие, обросшие волосами, питались одной сырой рыбой и соленой водой, третьим для продолжения жизни требовалось вдыхать аромат свежего яблока. Одни обладали единственным красным глазом посреди лба; другие имели по шесть пальцев на ногах; у третьих рот помещался на груди, а глаза – на плечах; у четвертых была только одна нога, но зато такая широкая, что ею можно легко воспользоваться в качестве зонтика или щита. Эфиопию, по мнению большинства авторов, располагавшуюся на юге Азии, между Индией и Египтом (последний обычно представляли как часть азиатского континента), населяли существа не менее удивительные. Так как там все животные обходятся без ушей, а некоторые – и без глаз, источником драгоценных камней служат не змеиные глаза, а мозг драконов, но их, впрочем, не так-то легко поймать. Люди там питаются мясом львов и пантер, по причине чего рычат, как хищные звери; одежды они совершенно не носят и абсолютно ничего не делают; у одних королем считается пес, у других – гигантский циклоп, что же касается тех, кто живет на востоке в пустыне рядом с антиподами, то они едят исключительно сушеных кузнечиков и потому доживают лишь до 40 лет.
В большей степени, чем эти дидактические компилятивные работы, предназначенные для более или менее сведущих читателей, распространение получили легенды, основанные на географических мифах, заимствованных и переработанных народной культурой. Такова, например, история о пресвитере Иоанне (первые упоминания о ней появились в середине XII века), повествующая о некоей сказочной стране, якобы расположенной в Центральной Азии, где королем является священник по имени Иоанн, который, будучи христианином несторианского обычая и великим противником ислама, мог бы оказаться весьма ценным союзником в завоевании Святой земли. В XIII веке многие западные суверены отправляли своих послов в эту воображаемую страну, но, не найдя ее в Азии, в следующем веке решили перенести ее в Африку.
Другая, не менее распространенная легенда, влиявшая на географические традиции вплоть до конца Средних веков, повествует о святом Брендане. Она связана уже не с Азией, а восходит к кельтскому христианскому фольклору первобытной Ирландии. Святой Брендан, настоятель одного ирландского монастыря, в VI веке якобы отправился за моря искать земной рай вместе с 14 другими монахами. В течение семи лет он плавал на весьма утлом суденышке и пережил за время этой одиссеи приключения еще более необычайные, нежели те, что выпали на долю самого Одиссея. Например, встречу с гигантским китом, чью спину он принял за остров и высадился на ней со своими спутниками в день Пасхи, чтобы отслужить праздничную мессу. Конечным пунктом его плавания стал остров Счастья, расположенный в стране, где никогда не заходит солнце. Там ему явился ангел с повелением вернуться обратно и рассказать о виденных чудесах. «Плавание Св. Брендана», безусловно, наиболее популярная в Средние века книга о путешествиях. Ее латинский текст, составленный в X веке, постепенно перевели на все языки Западной Европы [103].
Животные и чудовища
С географическими чудесами тесно связаны описания чудесных животных, причем их можно найти у авторов всех социальных категорий. Действительно, животный мир оказался той идеальной областью, куда без риска могли устремляться любые верования, надежды и фантазии людей, для которых мечта являлась просто насущной жизненной необходимостью.
Впрочем, человек XII века общался с животными довольно близко и постоянно, но окружавшая его фауна не представляла собой ничего фантастического. Домашние животные были практически те же, что и у нас сегодня, хотя кошки еще редко жили в домах, а для охоты на крыс и мышей частенько использовали более или менее прирученных ласок. Кроме того, приручали ворон и галок примерно так же, как позднее попугаев. Зато собаки, похоже, не привлекали к себе особого внимания вплоть до середины XIII века; в дома их не пускали и часто использовали при совершении не самых благородных действий. Например, Сугерий рассказывает о том, как убийцу графа Фландрии Карла Доброго привязали к столбу вместе с собакой, которую истязали, и она от боли впивалась в лицо преступнику [104]. Наибольшим уважением среди животных пользовались конь и сокол; а с научной точки зрения лучше других была изучена свинья: поскольку вскрытие человеческого тела запрещалось церковью, именно это животное, считавшееся наиболее похожим по строению на человека, медики использовали для изучения анатомии. Диких зверей знали не хуже домашних. И если в Англии в X веке волков уже полностью уничтожили, то на континенте они встречались практически повсюду, иногда даже поблизости от городов. Также во всех лесах Европы во множестве водились медведи и кабаны. Да и крупные хищники были знакомы средневековой публике. Многие монархи владели собственными зверинцами с животными, вывезенными из Азии или Африки, и в дни увеселений открывали их для народа. В частности, сохранились сведения о зверинце английского короля в Кане и Филиппа Августа в Венсене. Наконец, нередко встречались люди, водившие из деревни в деревню для показа гепардов, обезьян, змей и экзотических птиц.
Однако такое конкретное знание животного мира ничуть не уменьшало массового интереса к произведениям на зоологическую тему, где чудесное явно преобладало над реальным, – бестиариям. Эти трактаты, под видом описания нравов и повадок животных, как неизвестных, так и хорошо знакомых, стремились внушить читателю определенные религиозные символы и моральные предписания. И хотя им несколько не хватало оригинальности (поскольку по большей части их составители заимствовали содержание у античных писателей и авторов раннего Средневековья), такие произведения пользовались большой популярностью и оказывали значительное влияние и на более сложные формы художественного творчества, и на наивные истории народной мифологии. Эти небылицы о животных были вполне способны поразить воображение крестьянина, очаровать рыцаря, пленить художника и вдохновить проповедника.
Ниже мы приведем некоторые отрывки из книг Гуго Сен-Викторского и Гуго из Фольето, романских бестиариев Филиппа Танского, Гийома Леклерка и Пьера из Бовэ, а также работы «Liber de propnetatibus rerum» («Книга о пророчествах») Варфоломея Английского [105]
Сначала о волке, по мнению средневекового человека, наиболее жестоком и хитром животном. Он всегда ходит по ветру, чтобы его след не могли учуять собаки, а когда начинает выть, то подносит лапу к пасти, чтобы создать впечатление, будто бы он не один. Его укус страшно ядовит, поскольку он питается жабами и, как собаки, часто подвержен бешенству. Этот зверь обладает такими дьявольскими свойствами, что даже трава не растет там, где он когда-либо проходил. У человека, встретившего волка на своем пути, есть один шанс уйти от него: заметить волка первым, тогда зверь теряет свою агрессивность и убегает. Однако если более зорким окажется волк, человек останется парализованным и, скорее всего, будет съеден, а если же по счастливой случайности этого не произойдет, он будет немым до конца жизни.
Следующим идет медведь, хорошо известный людям того времени. Это животное с сильными лапами. Причем считалось, что большей силой обладает медведица: поймать ее практически невозможно, к тому же от нее идет отвратительный запах. Медведя же, наоборот, можно приручить, если выколоть ему глаза и до отвала кормить медом. Чем больше его бить, тем толще и сильнее он станет, и тогда он отлично годится для использования в качестве тяглового скота. А после смерти медведя из него можно получить жир, который, если прикладывать его к голове, представляет собой лучшее средство от облысения. Медведица вынашивает своих детенышей всего лишь 30 дней, и поэтому они появляются на свет мертвенькими. По величине они не больше крысы и не имеют ни глаз, ни шерсти. К жизни их возвращает сама мать путем многодневного тщательного вылизывания.
Подобное воскрешение из мертвых имело, по всей вероятности, христологическое значение. Аналогичные примеры можно найти в разделах, посвященных львам или пеликанам: в первом случае животное оживляет мертворожденных детенышей собственным дыханием, а во втором – птенцов убивает их отец, а мать, клювом пронзая себе грудь, собственной кровью возвращает их к жизни.
Однако чаще всего символом Христа считался олень. Он ненавидит змей – порождение дьявола, поэтому охотится на них и поедает. Но если в течение трех часов после этого он не выпьет воды из источника, то его ждет верная смерть. Если же ему удается это сделать, он обретает не только жизнь, но и молодость, что является причиной его долголетия.
Поделиться книгой: