Там, где нас нет

Мальчик смотрел снизу-вверх на незадачливого взрослого, которому было на вид около шестидесяти лет. Внезапно возникший собеседник был одет в свитер болотного цвета, в брюки, сильно отдающие нафталином, и плетеные сандалии. На голове его была аккуратно причесанная шевелюра с проседью. Незнакомец улыбался, пытаясь выражать дружелюбие. Мальчик же, глядел на него, не выражая никаких эмоций.

— Почему ты сидишь здесь один? — задал очередной вопрос мужчина.

— Я жду своего отца, — ответил мальчик таким же монотонным голосом, — Он оформляет документы на страховку.

В зале ожидания банка стояло несколько деревянных столиков, многие из которых в настоящее время пустовали. Играла негромкая, всё время повторяющаяся музыка, состоящая из нескольких мелодий. Зеленые цвета плакатов и перегородок приятно радовали глаз. В одной из кабинок сейчас находился отец мальчика, буквально в нескольких шагах от этого самого столика.

— А я жду, пока мне пересчитают пенсию, — с печальным вздохом произнес собеседник, затем указал на соседний стул, — Можно, я присяду?

— Да, конечно, — ответил мальчишка, предлагая место поудобнее.

Грузно опершись о поверхность стола, который мгновенно отдался скрипом, мужчина плюхнулся на предложенный стул, едва не раздавив его своим весом. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, словно изучая, затем собеседник, вдруг вспомнив о знаках приличия, протянул пухлую руку:

— Я, Виктор Егорович.

— Миша, — мальчик быстро пожал предложенную руку.

Тяжелое и громкое дыхание мужчины указывало на проблемы со здоровьем, а его серая кожа местами шелушилась. Он был полноват, из-за чего и казался таким медлительным и болезненным, учитывая даже свой преклонный возраст.

— С тобой случилось что-то нехорошее? — Вдруг произнес Виктор Егорович, чем и обескуражил мальчика.

Но Миша быстро пришел в себя, и его секундное замешательство едва ли было настолько очевидным, чтобы собеседник сумел его разглядеть. Выдержав небольшую паузу, он поинтересовался:

— С чего вы взяли?

Мужчина едва заметно улыбнулся, и произнес:

— Я прожил долгую жизнь, и многое повидал на своем веку. А еще я был в Афганистане, когда там велись боевые действия. Служил командиром подразделения в отряде пехоты в семьдесят девятом году. У местных ребятишек, которые росли под градом пуль, был такой же взгляд, как у тебя — взрослый, рассудительный, но в то же время испуганный.

Мужчина замолчал, вопросительно смотря на мальчика, ожидая от него ответа. Секунды повисли вечностью и, если бы не играющая мелодия, над ними бы сгустилась душащая тишина.

Мимо прошла молодая пара; они улыбались друг другу, и выглядели такими счастливыми, что слезы наворачивались на глаза от умиления. По залу разнесся голос программы, оповестивший, кому из очереди стоит подойти к операционному окну.

Миша сжался в комок, борясь со своим внутренним «я»: можно ли открыться этому незнакомому человеку? В итоге он сдался и, громко выдохнув воздух из легких, кивнул:

— Да, вы правы.

Виктор Егорович выжидающе смотрел, всем своим видом подталкивая мальчика на продолжение. Но юноша колебался; по его виду было понятно, как тяжело даются эти воспоминания, с чем бы они ни были связаны. На какое-то мгновение его мальчишеское лицо отобразило все пережитые муки; губы плотно сжались, а на лбу выступили маленькие капельки пота. Но все это сошло так же быстро, как и появилось. И вот уже, это был тот самый мальчик, спокойный и рассудительный, с неимоверно осознанным и взрослым взглядом.

— Полгода назад я был похищен, — тихим голосом Миша начал свой рассказ, — Как мне рассказали впоследствии, меня должны были продать на органы…

— Какой ужас, — Виктор Егорович побледнел прямо на глазах, качая головой. Он не верил своим ушам, — Как это произошло?

— Я это смутно помню, — пожал плечами мальчик, — После прогулки возвращался домой услышал лишь резкий свист тормозов со спины. Не успел даже обернуться, как почувствовал укол в район плеча. Это последнее, что я помнил.

— Ты сумел как-то сбежать от похитителей?

Мальчик отпил еще немного яблочного сока, затем вытер губы тыльной стороной ладони и стал рассказывать совсем не по-детски:

— Не совсем… Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я пришел в сознание, было холодно. Меня бил озноб, продирая до самых костей. Вокруг стоял запах сырости, похожий на тот, что я впервые почувствовал, когда хоронили бабушку. Затем я осмелился открыть глаза, но лучше бы не делал этого. Потому что ничего не изменилось — вокруг было темно. Я испугался, что ослеп, и всегда останусь таким, и заплакал. Потом заложило нос, и стало трудно дышать. Я стал звать на помощь, но не услышал даже своего эха. Звук моего голоса просто тонул в темноте. Я звал на помощь до хрипоты. Через некоторое время слезы остановились. Казалось, плакать стало попросту нечем. Где-то, неподалеку капала вода, словно протекающий кран на кухне. В школе нам рассказывали, что долго лежать на холодном полу нельзя. Было много случаев, когда люди застужали себе почки, а потом всю жизнь мучились. Добавить к слепоте болезнь почек не хотелось, поэтому, собравшись с силами, я решил принять сидячее положение. Жутко хотелось пить, во рту была пустыня, а в горле стоял непроходимый ком. Мелкая пыль, поднимаемая с пола руками, забивалась в нос и в рот, попадала в глаза, и от этого приходилось очень часто моргать. С каждой каплей воды, звук которой доносился с самого пробуждения, утекала надежда на спасение. По своей наивности, я рассуждал, что скоро придут родители, и вытащат меня из этого кошмара. Но, откуда они могли понимать, где я находился, если даже сам не мог того знать? Мне хотелось вскочить на ноги, и бежать, но бежать-то было некуда. Темнота, хоть «глаз выколи». Дрожа всем телом, я обхватил себя руками, стараясь хоть как-то согреться. Под пальцами ощущалась «гусиная кожа», плотной пленкой покрывшая все тело. Прощупывая пол перед собой, я начал было свое движение вперед, но в этот момент случилось то, к чему и подходит мой рассказ… Прямо на моём пути, в темноте вдруг вспыхнули яркие желтые глаза. Первой реакцией была радость, что все-таки не ослеп, но в следующее мгновение накатил животный страх. Глаза смотрели прямо на меня, их обладатель молчал. Я застыл на месте, в надежде, что он меня не заметит. Боясь шмыгать носом, ощутил, как сопли медленно стекают к губам. Их хотелось немедленно смахнуть, но руки не слушались. Стук моих зубов друг о друга, должно быть, разносился по всему помещению, как и биение сердца. «Оно меня не видит. Оно меня не видит», успокаивал сам себя. Что-то, что я поначалу принял за капли воды, казалось теперь слюной, стекающей из голодной пасти обладателя желтых глаз. Наверное, прошли часы, с тех пор, как возникли глаза, а я всё сидел неподвижно. Тело затекло. И вдруг до моих ушей донесся другой звук. Он был неясным, и его источник невозможно было определить. Но звук приближался. Откуда-то сзади раздался противный металлический скрип, и полоса света быстро скользнула из-за спины, вдоль по помещению. От неожиданности, я резко развернулся и был ослеплён белым светом, больно ударившим в привыкшие к темноте глаза. После, кто-то обхватил меня руками, и понес к свету. Я начал брыкаться и звать маму, но чьи-то руки держали меня железной хваткой. Далее события развивались, как во сне: вот я уже на улице, щурюсь от яркого света, вокруг полно народу, на плечи накинут теплый сухой плед. Откуда-то появляются мои папа и мама; вот уже они обнимают меня, целуют. Я пытаюсь что-то хрепеть, но пересохшее горло не дает это сделать.

— Какой кошмар, — Виктор Егорович промокнул салфеткой вспотевший лоб, — Где же ты был? И как тебя смогли так быстро отыскать?

Миша едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Меня увезли куда-то за город, но недалеко. Бросили в подвал на даче одного из похитителей. Как оказалось, я был не первым в их списке. Они давно этим промышляли. Пробыл я там почти сутки, большую часть которых пролежал без сознания. На следующее утро меня должны были забрать какие-то люди, и отвезти в другое место, где бы и достали из моего тела все необходимые органы. Вы не поверите, но меня нашли по телефону, о котором я совершенно позабыл. Хоть батарейка села еще до похищения, но меня отследили даже по выключенному. У меня «Samsung» S-4300, знаете, такой маленький и узкий?

Миша достал его из кармана, и положил на стол, чтобы собеседник наглядно представлял, о чем говорит мальчик.

— Видите, какой он маленький. Наверно, похитители попросту не заметили его, обыскивая меня. Благодаря ему меня и нашли.

— А, что за животное находилось с тобой в подвале?

— Я кричал об том, что там внизу что-то есть, какое-то чудовище. Полицейские обследовали каждый уголок подвала, но никого не обнаружили. Это оказалось самым странным во всей истории. Я готов поклясться, что несколько часов наблюдал за этими желтыми глазами, таращившимися из темноты, но там никого не оказалось. Железная дверь, через которую меня вынесли, была единственным выходом. Внутри спрятаться тоже было негде, но подвал оказался пуст, как я ни настаивал, чтобы проверили еще. Меня записали на прием к детскому психологу, который и убедил меня в том, что это были лишь галлюцинации от пережитого стресса, и от истощения организма. Такое иногда случается, говорили мне.

— А, сам что ты думаешь по этому поводу?

— Я стараюсь всё забыть, как страшный сон. Психолог мне советует поступить также. Главное, что я жив, и практически здоров.

— Да, Миша — это самое главное. Тех людей поймали, которые тебя похитили?

— Да. Поймали всех. Мои родители держали этот вопрос под строгим контролем. Поэтому я и сижу здесь. Просто у нас вся семья застрахована от различных происшествий. И папа, как раз передает документы страховой компании в банк, чтобы получить эту страховку.

В этот момент раздался очередной вызов клиента по громкой связи и, взглянув на свой жетон, Виктор Егорович вскочил:

— Моя очередь подошла, сынок. Приятно было с тобой познакомиться, — он вновь протянул руку мальчику, теперь уже прощаясь, и Миша вновь ее пожал, — Береги себя и… постарайся забыть все те ужасы, через которые тебе пришлось пережить.

— Спасибо, — отозвался мальчик и, впервые за все время, искренне улыбнулся, — Вы тоже берегите себя.

Пожилой человек направился к кассам, медленно переступая с одной ноги на другую, а Миша вновь потянулся к своему яблочному соку, которого осталось совсем чуть-чуть. Но ничего, скоро отец должен был уже закончить с документами, и они поедут домой, где их ждет горячий обед.

С тех пор Миша до дрожи боялся темноты, спал только с зажженной лампой, и никогда не заходил в комнату, или в ванну, предварительно не включив там свет. Психолог говорит, что со временем он сможет побороть свои страхи, и вновь стать обычным мальчуганом, глаза которого снова станут детскими и озорными. Гулять без родителей он пока тоже не осмеливался; совсем недавно вновь начал ходить в школу; и только с сопровождением кого-то из взрослых.

Но, он сильный и умный мальчик — он справится.

— Мальчик, сколько тебе лет? — послышался приятный нежный голос, и Миша поднял глаза, уставившись на женщину, приятной внешности, лет тридцати пяти, стоящую возле его столика…

О СТАРЫХ ДЕВАХ

«Старые девы» бывали во все времена. Только «старость» их периодически менялась. Лет тридцать назад к ним причисляли барышень совсем молоденьких по нынешним меркам лет с тридцати, которые не успели еще замуж выйти. Сегодня к этой прослойке, если можно так выразиться, относят одиноких женщин уже за сорок.

Не исключено, что лет эдак через двадцать-тридцать «старыми девами» будут считаться уже не девы, а бабушки лет шестидесяти, не нашедшие личного счастья в виде штампа в паспорте и соответствующего документа, выдаваемого органами ЗАГС. Тем более и на государственном уровне это подкрепляется: пенсионный возраст растет, а значит и старость откладывается.

Но что касается теперешних «старых дев», они вполне молоды, энергичны и часто даже не подозревают, что относятся к данной категории. Зато у них есть мамаши, тоже обычно вполне себе полные сил и инициативы женщины, которые их ставят об этом в известность с регулярностью и упрямством, завидным для отдельных ослов. На стороне деятельности мамаши выступают прочие родственники, завсегда с большой охотой и готовностью интересующиеся, не вышла ли такая-то замуж и, услышав отрицательный ответ, сострадательно качающие головами:

— Но встретит еще кого-нибудь, не отчаивайтесь, — подбадривают родственники мамашу «старой девы».

А сами между собой возможно перешептываются:

— А сколько ей? Тридцать?! Ну все, не выйдет замуж. Так и будет всю жизнь одна с таким-то характером.

Таким образом, крест на семейной жизни несчастной поставлен уже заранее. Но все равно, будто бы желая подкрепить свою правоту и собственную успешность в плане личного счастья, родственники продолжают нахваливать и интересоваться на всех совместных праздниках у самой «старой девы»:

— Ох, какая красавица! Замуж-то вышла? А когда собираешься? Есть у тебя кто на примете?

Так юбилеи, свадьбы, крестины и даже поминки превращаются в обсуждение личной жизни одинокой совершеннолетней девушки. Она, конечно, старается не обращать на это внимание. Зато её мамаша обращает и поднимает все свои связи и знакомства в поисках подходящего кавалера. И тут начинается отбор. Сначала отметаются все разведенные и с вредными привычками кандидаты. Но по мере взросления «старой девы» в конце концов и ими не брезгуют.

Свидания мамаши назначают самостоятельно, часто считая излишним ставить в известность кандидатов, как с той, так и с другой стороны. Звонит, скажем, мамаше старинная знакомая:

— Приходите ко мне чай пить. Через полчаса.

— Пойдём, дочка, к моей подруге чай пить.

— Идите, мама, — отвечает дочь, только что в дверь вошедшая и даже шапки еще не снявшая, — А я пока хоть в душ схожу, а то три дня на поезде к Вам ехала.

— Ничего, ничего, ты и так вполне совсем очень даже чистая. Поехали, говорю, чай пить.

Нечего делать — едут. А там, как бы случайно к старинной знакомой мамаши заходит ее сын. Знакомая достаёт альбом с фотографиями, просит мамашу помочь чай разливать, и те удаляются, оставляя молодых для дальнейшего знакомства. Тут уж «старая дева» окончательно раскрывает коварный план ближайшей родственницы. И сын, кажется, что-то подозревает. И так им от этого делается неудобно и неловко, что слова вываливаются из головы и поговорить не о чем. И это молчание превращается в вечность. А чая все нет и нет. И, кажется, хуже быть не может.

Но тут появляются сговорившиеся мамаши и выясняется, что хуже быть может. Подруги начинают наперебой расхваливать своих детей, как будто им десять. В списке достоинств и добродетелей упоминается и учеба в школе «на пятёрки», и помощь бабушке летом на огороде.

По мере развития диалога мамаши все больше расплываются в улыбке, в то время как лица детей приобретают оттенки спелых азербайджанских помидоров с овощного лотка.

Наконец, чаепитие заканчивается. И все довольны: мамаши радуются, как они ловко всё обделали, а дети — что свободны.

БОРЬБА С НЕДОСЫПОМ

Подъезд двухэтажного дома привычно выплюнул в туманное утро сонного человека с взъерошенной седоватой бородой. Чёрно-белая кошка, которая дремала на лавочке, проснулась, потянулась и демонстративно отвернулась в сторону. Серый грязный забор ей был интереснее, чем какой-то там двуногий прямоходящий.

Пройдя пару метров, неуклюжий гуманоид остановился и втянул носом прохладный воздух. Решив, что свежесть этого утра чрезмерна для его угрюмой натуры, он достал из кармана ветровки пачку сигарет. Закурил, кашлянул, глянул на свои ноги. Обнаружил, что его костюм снова бросает вызов общественной морали: дырявые джинсы, носки и шлёпанцы; ухмыльнулся и не очень ровной походкой отправился прочь.

«Петухекают кукари, кукахакают петури», — в голове у человека зашевелились громоздкие конструкции, которыми дремлющий мозг пытался отгородиться от необходимости анализировать сигналы извне.

Потому что внутреннее пространство разума было заполнено тёмно-пурпурной желеобразной субстанцией. Зелёные огоньки снов двигались в глубине и манили своей ритмичной игрой. Будущие дела — тёмные скалы, грозно поднимались над поверхностью. Прекрасным белым пароходиком, огибая острые края каменных глыб, плыла кружка кофе.

Когда человек скрылся за углом дома, кошка подняла голову, встала на задние лапы, посмотрела ему вслед и пробормотала: «Кукури, здрасте». Она спрыгнула с лавки, откусила травинку, торчавшую между досок, пожевала, сплюнула, ткнулась лбом в забор, закрыла глаза и сказала усталым голосом: «Что же меня так плющит-то?»

Мир вокруг безмолвствовал. Туман оседал. Солнце показалось из-за куцых облаков. Кузнечик сидел на стебле одуванчика и деликатно ждал продолжения монолога. Сверху, с крыши дома, выглянул голубь. Но четвероногая ворчунья не двигалась и молчала.

Голубь наклонил голову, подождал ещё. Наконец, решив, что выступление закончилось, он захлопал крыльями и взлетел. И уже поднявшись высоко вверх, увидел, как кошка отошла от забора, тряхнула головой и запрыгнула обратно на скамейку.

Потоки воздуха мягко обтекали крылья, солнце раздвигало обрывки облаков, чтобы те не мешали светить и греть. Внизу, белесые клочки тумана пытались спрятаться в ложбинах и ямах, но были обречены.

Тёмная точка пересекла линию горизонта на востоке. Сердце голубя заколотилось, инстинкты сработали мгновенно — крылья сложились вдоль тела. Орёл. Страх. Прятаться. Быстрее! Туда — к густым деревьям около автобусной остановки!

Голубь спикировал на ветку и осыпал желтыми листьями, вперемешку с засушенными жучками, бородатого человека в носках и шлёпанцах. Чем заставил того оторваться от созерцания внутренних пейзажей.

— Да что это?! Вот же пройдоха пернатый! — пожурил человек птицу словом, вытряхивая из-за шиворота мелкий мусор.

Пернатый хулиган, не моргая, наблюдал за нелепым танцем бородача. Сердце ещё бешено билось, но опасность миновала, а среди осыпавшихся жучков были вполне аппетитные экземпляры. Сейчас это чучело в шлёпанцах уберётся и можно будет поживиться.

Человек, похоже, проснулся окончательно. Поёживаясь от ощущения мелкого мусора на спине и продолжая отряхивать волосы, он подошёл к несуразной будке автобусной остановки.

Лавка, над ней козырёк, стойки из тонкого металла, декоративные загогулины — дизайнер старался слепить дешёвое и современное урбанистическое произведение искусства. Жаль, что он не придал значения тому, что этим нагромождением листов и профилей должны пользоваться люди в ожидании автобуса.

Две старушки стояли под козырьком, в своих самых нарядных одеждах и торжественно перекидывались репликами, не глядя друг на друга.

— Наташка моя, сказала, не пойдёт. Что, бестолку всё. А я не понимаю. Нас приучили так. Надо идти и ставить галочку. Что это праздник.

— Я с зятем поругалась с утра. Чего, говорю, разлёгся? Поднимайся, бери Нюрку и бегом на участок. А он в ответ меня дурой обозвал.

Бородач стоял поодаль и, посмеиваясь про себя, прислушивался к разговору. Дрёма опять вползла в его мысли. «Вот, сейчас подъедет автобус, сяду сзади и пятнадцать минут…» — глаза начали закрываться и, в момент, когда ресницы почти сомкнулись, яркое голубое свечение со стороны беседующих бабушек, заставило его поёжиться. Широко раскрыв глаза, он уставился на старушек, чем вызвал ответное неприязненное любопытство. Но свечения уже не было.

— Бороды отростят, татуировок понарисуют, смотреть противно, тьфу! — вполголоса, но вполне отчётливо произнесла бабуся в кокетливой шапочке с брошкой, пальто и резиновых калошах.

— А девки джинцы раздерут во всех местах и ходют срамоту проветривают, — подтвердила вторая, в лакированных туфлях и ярко оранжевой кофте, заправленной в спортивные штаны с лампасами.

Мужчина покачивался с носков на пятки, заложив руки за спину. Он пытался изобразить нечто очень независимое и пренебрежительное. Только в шлёпанцах сложно было покачиваться, а сумка на плече мешала соединить руки сзади. Поэтому выходило не очень. А полусонное состояние тела придавало, самой по себе нелепой позе, ещё и гротескную театральность.

«Тьфу на вас всех. Шапито. Парад клоунов.» — перестав играть лорда на эшафоте, подумал он. И перевёл взгляд на дорогу. Где-то там должен появиться экипаж: грязный, гремящий и медленно ползущий автобус. Лорду хотелось сложить ладонь козырьком и горящим взором всматриваться вдаль.

А человеку в шлёпанцах стало лениво. Он опять боролся со сном. Веки тяжело двигались и стремились сомкнуться. В голове зазвучала дурацкая песенка-речитатив: «Ша-пи-то! А ты в нём кто?» Разум почти уснул, а его место во внутреннем телеэфире оказалось занятым фантасмагорическим шоу. Но надо отдать должное ведущему — он пытался вести логически последовательный монолог:

«Щелочки между глаз должны остаться. Бдить. Ну, слегка бдить. Иначе не устоять — упаду и усну прямо здесь. На радость бабкам с гражданской позицией… зицией-зицией. уа-уа-йеее.» «Остаться. Держаться до последнего. Купаться до исподнего. Наш гражданский долг — взвешенная оппозиция… зиция-зиция. Уа-уа-хэй.»

Балагур из утреннего телеэфира не успел спеть следующий кровожадный куплет про взвешенную-повешенную оппозицию-проституцию потому, что сквозь полузакрытые глаза человека, в голове которого и происходило это шоу, опять проникло сияние. На этот раз, он не стал делать поспешных движений и смог присмотреться к источнику света.

И, чем внимательнее он вглядывался, тем более удивительные вещи замечал. Как, например, то, что свечение исходило не от старушек, а от пульсирующих нитей, прикреплённых к их головам. «Поздравляю я вас детки, ибо вы — марионетки», — остряк из утренней телепередачи подал голос, но был грубо подавлен сознанием, возвращающимся к пульту управления бородатым человеком.

Мужчина протёр кулаком слезящиеся глаза и наваждение опять исчезло. Всё те же бабки угрюмо смотрели перед собой и неспешно беседовали. Никаких энергетических кабелей в их головах не было. Сообразив, что ключ к иному миру — полузакрытые глаза, бородач прищурился. И опять начали проступать нити, светящиеся голубым. Из старушек, из земли, из голов других людей — прямо в небо.

«Зянятно-презанятно. Интересно, это я сплю или… или что? Или я спал до этого, а сейчас проснулся?» «И куда же я тогда проснулся?» «А если сплю, то получается я ещё не вышел из дома?»