Там, где нас нет

Еле заметное движение на границе поля зрения. Человек повернулся и увидел прямо перед собой полупрозрачную фигуру в чёрном комбинезоне. Ужас сковал мышцы, хотелось закрыться руками, спрятаться под подушку, накрыться одеялом и убежать, одновременно.

Между тем, существо, совершенно точно было человеком — просвечивающим насквозь, слегка парящим над землёй, но человеком. И сейчас этот тип сосредоточенно и с нескрываемым раздражением, боролся с живой нитью в руках.

Он пытался попасть в голову бородача. Это, очевидно было непросто. Пульсации сопровождались толчками и рывками. На срезе шевелились сотни маленьких щупальцев-отростков и они норовили вцепиться в руки, удерживающие нить. Скорее инстинктивно, чем осознанно, бородатый человек втянул голову в плечи и отшатнулся от клубка беснующихся змей, когда прозрачный укротитель ткнул им в его сторону.

— Смотри, этот, как будто сопротивляется», — бородач услышал женский голос за спиной.

Вздрогнув и испытав новую волну ужаса, человек в шлёпанцах, с огромным усилием, сделал два шага в сторону. Второе полупрозрачное существо было совсем рядом и наблюдало за ним с озадаченным выражением лица. Тот же чёрный комбинезон, но, в отличие от первого — фигура явно женская.

— И мне показалось, — пробубнил скрипучим голосом первый. — Не везёт сегодня. Ещё один беспокойный. Чует нас и дёргается.

— Попробуй ещё. Не будет же он, как заяц бегать. Устанет, надоест, успокоится.

— Да… легко сказать. Эта линия мне уже все руки искусала. Глянь, как присоски озверели.

— Ну-ну. Ты же сильный, ловкий, умелый монтажник. Я горжусь тобой, мой укротитель энергетических линий и соединительных модулей.

— Хватит издеваться. Подержи лучше, чтоб не так пульсировала. А я прицелюсь и подключу.

Напарники вдвоём взялись за светящуюся нить и, не без труда, пошатываясь и вздрагивая при каждом толчке внутри жилы, двинулись к жертве. При этом, первый целился извивающимся клубком змей в голову бородачу и даже высунул язык от усердия.

— Вы чего?! Э-э! — возмущения нехотя вываливались из охрипшего горла и пересохшего рта обезумевшего от страха человека. Он пятился, пока не прижался спиной к холодному железу опоры козырька остановки. Бабуси смотрели на него, как на сумасшедшего, но не сдвинулись ни на шаг.

— Иногда мне кажется, что он нас видит. С кем он говорил?

— Не отвлекайся. Целься лучше. Тяжело, блин. Это рефлекторная реакция. Чует, беспокоится и бормочет чего попало.

— Реб… Ребята, не надо меня этой штукой. Чего прицепились? Вижу я вас!

Ещё одна попытка прицепить сияющую нить к голове бородача закончилась неудачей. Когда первый напрягся и изо всех сил толкнул извивающийся конец жилы в сторону человека в шлёпанцах, тот присел и отбежал на другой край остановки.

— Наркоман, — процедила старушка в кокетливой шапочке.

От внимания перепуганного мужчины не скрылось то, что в момент, когда пожилая дама произнесла слово, вверх, по её нити полетел светящийся сгусток. Вторая бабуся ничего не сказала, но и по её жиле в небо отправился сверкающий шар.

Двое в комбинезонах озадаченно смотрели на свою бегающую мишень.

— Ну его, короти линию! Пусть сами подключают. Может и правда — стал видеть, — сказала вторая.

— А вдруг — это тот самый, как его… просвеченный? — ответил первый, с сожалением бросив конец нити на землю. Щупальца-змеи яростно вонзились в асфальт и исчезли.

— Просветлённый, ты хотел сказать? Не. Точно не он. Говорят, у просветлённых шар вокруг, на пару десятков метров. И нашему брату никак не пройти внутрь.

— Да пошли вы все! И вы, в комбинезонах и вы, дуры старые! — бородач, дрожащим пальцем показывал, то на напарников-неудачников, то на бабушек. Не удовлетворившись, он свернул дулю и потыкал ей и тем и другим. Потом развернулся и быстрым шагом пошёл домой, поминутно оглядываясь.

За спиной скрипнуло, громыхнуло и зашипело. Взвинченный человек в шлёпанцах аж подпрыгнул, ожидая самого страшного. Но это был долгожданный автобус, разверзший складные двери и впустивший в чрево своё старушек, спешивших на избирательный участок. Ещё раз, скрутив фигу, бородач показал её и автобусу, а затем отвернулся и прибавил шаг.

ДОСУГ ЗА ШЕСТЬДЕСЯТ

— Алло… Алло, здравствуйте. Скажите, это “досуг для тех, кому за шестьдесят”?

— Здравствуйте, да… Как вы узнали о нас?

— Из рекламы узнал: “Три симпатичные москвички девяносто-шестьдесят-девяносто ищут привлекательного мужчину того же возраста”

— Эм… Скажите, а какой возраст интересует именно вас?

— Ну, не знаю… У вас за семьдесят есть?

— А предпочтения по внешности у вас какие?

— Ну, примерно, как Лидия Геннадьевна, царствие ей небесное.

— Хорошо… У нас как раз для вас есть подходящий вариант: Ангелина Павловна. Ей восемьдесят три, но она ходит на плавание, фитнесом занимается и выглядит на все пятьдесят восемь.

— Замечательно. Ладно, я заказываю Ангелину Павловну.

— Заказ принят… Ждите девочку в течении часа.

— Благодарю, но если я не возьму трубку, можете отменить заказ.

— Вы ляжете спать?

— Ну, можно и так выразиться.

ЗАБАСТОВКА ЗОМБИ

Мужчины с суровыми лицами молча топали сапогами по деревянному полу бытовки. Сосредоточенно. Ритмично. Вагончик с одним окном, на полозьях из толстых труб видал всякое: и романтические свидания Петьки-прораба с тремя жрицами прелюбодейного культа; и дебаты о тайнах мироздания между сварщиком Вовой и тремя стропальщиками из одной солнечной страны; и ремонт с полной разборкой карбюратора от старенькой Тойоты; и даже творческие муки корреспондента местной газеты, когда сдвинутые стаканы торжественно зазвенели над распростёртым журналом «Стерео и Видео», а бульдозерист Витя, весомо и авторитетно произнёс: «Вот так и строим!».

Но сейчас в вагончике происходило что-то совсем экстраординарное: певица в ажурных трусиках с пожелтевшей фотографии на стене смотрела на происходящее с тревогой и недоумением. «Боги строительства покарали этих криворуких халтурщиков и лишили их ума» — как будто думала она.

Постанывали напольные доски, звякала банка олифы о бутылку растворителя, пыльное окно запотело и плакало, мыши забились в щели под полом, сосредоточенные мужики ожесточённо топали. Никто не задавал ритм, но выходило удивительно ладно и синхронно, в такт, в ногу.

— Что за чертовщина?! — уже в третий раз вслух задался вопросом начальник строительного участка, переводя взгляд то на Вову, то на Витьку, то на Иваныча с другом его Петюней, то на «этого, как его, Махмуда что ли?».

Становилось неуютно и неспокойно.

Что-то сегодня пошло не так, хотя обычный же был день, конец месяца — надо походить с важным видом, выдать немного денег бригаде, выписать нагоняй одному, по шее другому, похлопать по плечу «этого, как его, Махмуда что ли?», щипнуть упругую ягодицу крановщицы Людки, а там, глядишь и уединиться с ней вот в этой самой бытовке. Всё должно быть как всегда. А тут — на тебе!

Мужики окружили начальника и, глядя в пол, принялись топать. Угрюмый и устрашающий танец в полной тишине поначалу забавлял его.

— Таланты! Ирландский кордебалет! — поначалу шутил он, — Пьяные что ли? Поувольняю! — пытался угрожать он потом. Ни слова в ответ. Ни звука из плотно сжатых губ немых танцоров.

Начальник пытался бежать, но как только он делал поспешные шаги к двери, фигуры топочущих подчинённых сдвигались плечом к плечу плотной стеной. Дорога к выходу отрезалась глядящими в пол, не перестающими бить каблуками по доскам, мрачными людьми.

— Вы чего? А-ну, выпустите! — в этом крике уже почти не было гнева и властных ноток. Страх, беспокойство, мольба о пощаде. — Вы что устроили тут? Вы чего?! — холодный пот по спине, ужас от осознания того, что это не сон, не кино, а те самые Пети, Васи и «Махмуды что-ли» исполняют дикий, жуткий ритуал. А ему, хозяину и повелителю взбунтовавшихся рабочих, судя по всему, уготована роль жертвы.

В голове звучал голос Фредди Меркури: «Ви-и-Вил! Ви-и-Вил! Рак ю!». Впору засмеяться и подпеть песне, вновь попытаться свести всё происходящее к шутке, но… Отчего-то совсем не до шуток начальнику было сейчас. Мысли метались в голове, мышцы начинала сковывать обволакивающая разум паническая атака. А солист Куин теперь почему-то пел: «Вы-ы-дай! Вы-ы-дай! Деньги!», будто кинув из семидесятых годов, сюда, в наше время, спасительную подсказку.

— Ребята! Вы что? Из-за денег?

Топот прекратился. Строители подняли глаза и не моргая смотрели на вспотевшего лысоватого начальника, который обрадованный найденным ключом к ребусу, затараторил:

— Ну, вашуж мать! Ну вы даёте! Я же всё объяснял! Бухгалтерия заказчика накосячила с документами и перевод не прошёл! В следующем месяце переведут и всё выплачу!

Дальнейшее действо на вид было более устрашающе. Во-первых, работяги опять затопали, во-вторых топот начал слаженно ускоряться, в-третьих «этот, как его, Махмуд что ли?» неожиданно вскинул руки и, растопырив их, как хищная птица, начал медленно двигаться к жертве. Ритм стал учащаться. Начальник строительного участка скорее почувствовал, чем услышал, что теперь к ударам о пол, скрипу досок и звону бутылок, добавился новый звук:

— Вз-ж-ж-ж-вз-ж-ж-ж — раздавалось из ртов работяг.

— Да вот! Вот! Нате! Подавитесь! Всё! Больше нет! Всё! — начальник кричал, срывая горло, переходя на фальцет, вырывая из карманов, из портмоне и из барсетки купюры, бросая их на стол у окна между замусоленной книжкой в мягком изодранном переплёте и ржавым навесным замком.

Спустя минуту работяги перестали топать. «Этот, как его, Махмуд что ли?» важно подошёл к столу, собрал купюры, бегло пересчитал, повернулся к товарищам и многозначительно кивнул.

Строители расступились, освобождая проход к двери.

— Вы что творите?! Вы больные?! — начальник выскочил из бытовки и опрометью бросился прочь, перескакивая через обрезки труб и связки арматуры, пересекая стройку.

Когда добежал до своего крузера, припаркованного за забором, дрожащими руками стал дёргать замок двери багажника, пока не сообразил, что машину надо снять с сигнализации. Открыл, лихорадочно раскидал разноцветные упаковки продуктов из жёлтого пакета супермаркета, сорвал с бутылки вина пробку, облился и припал жадно к горлышку. Как вода в пересохшее горло лился благородный напиток, становилось теплее и спокойнее. Голова приходила в порядок. Почти полностью опорожнив, начальник оторвался от бутылки и сделал пару шагов в сторону от машины, чтобы посмотреть на место своего позора и отдышаться. Может, стоит вернуться, надавать по бесстыдным наглым мордам, забрать бесславно потерянные деньги?

Внезапно, на всей стройплощадке погасло освещение и в полной тишине включился прожектор на башенном кране, одинокий луч света упал на крузер. Стрела подъёмной машины пришла в движение.

Ощущение ужаса вернулось, когда начальник осознал, что махина движется в его направлении. Он сел в автомобиль и спешно завёл двигатель. Буксуя и разбрасывая колёсами снег, виляя на поворотах, джип удалялся прочь от кошмарной стройки.

Пятью минутами ранее, сразу как начальник покинул вагончик, на потрёпанную книжку упала большая, мокрая от слюны шайба.

— Тьфу! Как будто Людкин кран облизал от колёс до крюка. Тьфу! — отплёвывался Витька, вытирая рот рукавом.

— А я, кажется, мозоль натёр. И ноги гудят. Но получилось! Получилось же! — Вова тоже выплюнул шайбу. Но, так как был хозяйственным мужиком, то вытер её платком и сунул в карман ватника.

— Да-а-а — протянул Иваныч, выплёвывая шайбу под стол. И похлопал Махмуда по плечу. — Даёшь!

— Я не верил. До конца. Думал, сейчас санитаров из дурки вызовет и хана, — Петюня тоже имел, что сказать.

— Это я здесь сварщик Махмуд-как-там-его, а дома меня звали Ахмет-психиатр с двадцатилетним стажем, — хитро щурясь сказал Махмуд-Ахмет. — А наш начальник только что узнал своё пограничное состояние психики… Кстати, — добавил он. — По-моему, сейчас Людкин выход.

Внезапно, на всей стройплощадке погасло освещение и в полной тишине включился прожектор на башенном кране…

СОСУЛЬКА ДЛЯ ДОКТОРА

Серое февральское утро началось как обычно. Снова в больницу заявилась очумелая жена пациента. Она кричала, обвиняя доктора Корягина в воровстве и всех смертных грехах. Это повторялось уже много дней подряд, и каждый раз начиналось одинаково. Корягин уже понял, что такими темпами не доживет и до тридцати.

— Вы его залечили! Издеваетесь над ним! Я привезла его здоровым, а сейчас во что он превратился?! Вы коновал! Фашист! Вас надо расстрелять!

Эти слова больно ранят, особенно когда несправедливы. Корягин помнил, как принимал того больного. Пожилой мужчина поступил в состоянии сопора. Диагнозом приемного отделения было «сосудистая деменция» (старческое слабоумие). Пациент был крайне истощен. Он не разговаривал и не вставал — настолько были скованы его конечности. Корягин сделал невозможное. Он поднял умирающего человека из гроба. Только, кажется, зря. Мужчина оказался никому не нужным. Супруга отказалась забирать мужа домой.

— Вы что себе позволяете?! Вы не врач! Вы убили его совсем, до смерти! Посмотрите, когда он поступал к вам, был в уме! С собакой гулял! А теперь овощ! Вы ничтожество! Я подам на вас в суд! — от крика её сморщенное, мелкое лицо побагровело и напоминало теперь жухлый помидор. На попытки успокоить, старуха только распалялась еще больше.

Но Корягин терпел это. Ни разу не подав виду, и не нахамив в ответ. Впитывал глубоко в свою душу эти оскорбления, очевидно, пытаясь «переварить», и не демонстрировать окружающим свои чувства.

Самым забавным, пожалуй, в этой ситуации было то, что больной чувствовал себя хорошо. То есть, он был здоров в той мере, в какой может быть здоров человек полностью потерявший разум. Он кушал, самостоятельно вставал. Ходил в туалет, даже иногда ругался на санитарок.

Доктор не один раз собирал консилиумы в составе главных специалистов. Приходил даже начальник медицинской части. И все, как один, твердили, что больной нуждается в скорейшей выписке. На этом социальный уход заканчивался и далее лечить человека предстояло семейному окружению.

Больше всего доктора доканывала пассивность и бездействие окружающих. Особенно начальника. Нет бы запретить жене больного допуск в отделение, подать в суд в конце концов. Сделать что угодно, чтобы от безумных родственников не страдали другие больные. Но нет! Как бы Корягин не настаивал, решение было однозначным: «не обострять».

Вот и кончилось это необострение тем, что бедный Корягин раздумывал о том, куда бы ему деться. Подальше от этого всего. Может быть, лучше на тот свет? Он чувствовал уже, что его ум разлагается, а душа плесневеет изнутри. Но выхода из этой ситуации никакого не видел.

В то утро Корягин, после полученной порции оскорблений и клеветы, вышел покурить и увидел её: острая как шпага, огромная сосулька висела под козырьком у входа. «Должно быть, это очень опасно», мрачно подумал доктор. Ведь наверняка эта сосулька сорвется, и убьёт кого-нибудь. А может, даже и меня. Последняя мысль показалась ему симпатичной. Если он не смог выписать больного, значит, выпишется сам. Позорно покинет поле боя.

Не смотря на то, что доктор при своих коллегах бывал демонстративно циничен, судьба любого пациента часто тревожила его больше, чем собственная. Настолько, что Корягин порой забывал побриться и погладить брюки. А иногда и поесть. Днем доктора терзала тревога, а по ночам к ней присоединялась бессонница. Доктор по нескольку часов ворочался в кровати, одолеваемый навязчивыми мыслями. Измученный ночным беспокойством, он звонил медсестрам на пост, чтобы узнать, как там поживает его больной. И лишь удостоверившись, что с больным все хорошо, засыпал тревожным сном. Ровно до рассвета, пока будильник не звонил шесть ноль ноль.

Последние недели доктор только и думал, как бы выписать больного. Иначе, он, Корягин, будет виноват во всем. И бабка подаст жалобу в прокуратуру (вы не сомневайтесь, подам. За мной не заржавеет. Вы проклятый коновал и гестаповец. Сколько можно? Только сидите весь день, жрете и курите! Я напишу жалобу, у меня связи!). А заодно на портал Президенту (Вы здесь работать больше не будете. Лечить не умеете, вас сажать надо. Какую-то трубку поставили, ну и что-что он без нее умрет. Пришел-то без этой штуковины!).

Корягин, уныло затянувшись табачным дымом, сделал несколько шагов вперед и остановился. Прямо на него сверху уставилось жало потенциальной убийцы. Оно целилось точнехонько ему в макушку. Доктор взглянул на сосульку и прикинул, насколько будет больно, когда она войдет ему в череп. Скорее всего не очень. Смерть будет мгновенной. Тяжелая глыба льда в пару секунд превратит его голову в кровавое месиво. «Вот старухе радость будет! Попробуй она теперь кого вором обзови». Это ж только Корягина можно. Он терпеливый. Да только любой бы сломался от такого прессинга. Молодой доктор, много сил. И тем быстрее чуткость к больным сменит апатия и эмоциональная опустошенность.

Интересно, как отреагировал бы начальник, увидев труп подчиненного? Может быть, расстроился бы. Стал бы винить себя, что не досмотрел. И на этом, наверное, всё. А что еще? С мертвого врача спрос маленький. Корягин усмехнулся. Сигарета заканчивалась, а сосулька, к неудовольствию доктора, все не падала. Вдруг поднялся ветер, увлекая за собой вихри ледяного снега. Его дуновения заставили доктора плотнее застегнуть белый халат. Корягин поморщился. Раз умереть не удалось, придется работать. Швырнув бычок в мусорное ведро, Корягин развернулся и пошел обратно в отделение. Дверь за ним захлопнулась, а с козырька на крыльцо ухнула и разбилась тяжелая сосулька. Но он этого не слышал.

ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА