Помоги проекту - поделись книгой:
По всему видать, разговор получался тягостный. Оба недовольно хмурились, морщили лбы. Голоса хриплые, угрюмые.
Доподлинно неизвестно до чего они там договорились, но в тот же день, ближе к вечеру, дролечка снова вернулся в усадьбу, на сей раз вместе с нехитрым скарбом, и поселился в ней насовсем. Она, конечно, после подступилась с расспросами.
Тимофей Никифорович ответил ей скупо, стараясь не смотреть в глаза:
– Так надо, Танюша! Так надо.
Ей-богу, лучший из мужчин!
Для проживания первостатейному, по разумению Татьяны, представителю мужского рода отвели старую баню, что в ста шагах от вечно покрытого гусиным пухом пруда – грязного водоема, с изрытыми домашней птицей берегами. Приставили помощником к кузнецу. Воду носить, меха раздувать. Взвалили на бедного, что потяжелей, не иначе приглядевшись к его бугристым рукам да удалой стати.
Благодарностью, оно конечно, не обижали. Положили рублевое жалование, да еще и потчевали так, как иной раз целую мужицкую артель. Молоко, каша, творог, сметана, сыр, хлеб, яйца, птица. Все самое свежее и вдосталь. За этим рьяно следил сам бурмистр. Грех жаловаться, что говорить!
И потянулись тогда счастливые денечки! Татьяна до того момента словно вовсе не жила и вдруг с души сошла какая-то корка. Все вокруг заиграло новыми красками. Каждую свободную от трудов минуту девушка стремилась провести рядом с любимым.
Вот и сегодня, надеясь до урочного часа повидаться с Тимошей, она наскоро собрала в окрестных лугах ярко-огненного, под стать зарождавшемуся дню, золотарника и пустилась с ним обратно на двор. Тут-то и столкнулась с нечаянной неприятностью. На веранде, где самовар, торчал, точно пугало в огороде, батюшка-бурмистр.
Горыныч уставился прямо на нее. Нехорошо глядел, тяжело. Неужели догадался про них с Ефимовым! Что теперь будет? Эх, сейчас бы юркнуть куда-нибудь, не мозолить глаза серьезному человеку, да слишком поздно, он уж и пальцем ее поманил.
– Танька, ты что ли? Ну-к, поди-ка, милая. Поди, не бойся.
– Здесь я, батюшка. Никак звали меня?
Опустив голову, девушка неверными шагами приблизилась к крылечку и замерла в тревожном ожидании. Управляющий какое-то время молча взирал на нее сверху вниз, опираясь на перила поросшей бурой шерстью рукой. Наконец, он заговорил, увесисто роняя каждое слово:
– Ты, девка, вот что, погоди к их сиятельству со своими глупостями-то соваться, ишь травы нарвала. После, будет еще время. А мне бы подмога твоя, ох, как сгодилась…
– Да как же, батюшка…
– Куды поперек моего, дура?! Еще не все сказал! – голос бурмистра угрожающе задрожал. Он явно пребывал в нервическом возбуждении. Татьяна испуганно заморгала, никогда прежде она его таким не видела.
– Говорю же, дело к тебе. Слыхала, может, вчера к ночи дохтур нового гостя привез? Их Иван Карлыч звать. Из самого Петербурга штаб-ротмистр. Хотя, оно тебе и не важно. Ты ентого офицера здесь карауль, они сейчас с мезонину спустятся. После сведи к «Колоссее». Да сразу во внутреннею проводи. Сама знаешь, где там что. Скажи, пускай меня дожидаются, а я покамест мужика твоего разыщу и проинструктирую. Все поняла, пичужка моя – красны перышки?
Так вот, оказывается, что это такое, когда говорят: «Сердце упало»! Татьянино сердечко и впрямь точно бы рухнуло вон из груди. В голове беспрестанно вертелось: «Знает! Он все про нас знает!». Но мысль была сырой и не четкой. Девушке мешали эмоции. И только когда Горыныч, хмыкнув что-то неразборчивое себе под нос, убрался, наконец, восвояси, явилось истинное беспокойство, а с ним навалился и липкий за суженого страх.
Для чего сводить в этом страшном месте важного офицера и смирного, никому не творящего вреда Тимофея Никифоровича? И что, скажите на милость, означает это ваше господское – про-ин-стру-хти-ры-вать? Как это? Боже, Боже! За что наказываешь?!
Глава десятая
Едва стихло громыхание холоневских сапожищ, девушка опустилась в один из плетеных стульев, что сгрудились в углу веранды, и замерла, в задумчивости поглядывая на окна и двери дома. Принялась ждать.
Татьяна не сразу различила шелест новых шагов, доносящийся со стороны сада. Должно быть, Софья Афанасьевна затеяла утренний променад. Горничная не пошевелилась, рассудив, что это ее не касается. Тем более в такую минуту. Но через мгновение звук повторился чуть громче, и стало понятно, что где-то поблизости вышагивает мужчина, поскольку дамы столько шума не производят. Девушку тут же разобрало необыкновенно сильное, то есть обыкновенное женское, любопытство.
Она ловко скользнула вниз по ступеням и уже через минуту, а много две, смогла разглядеть удивительную картину. Сойдя с садовой дорожки и пятясь спиной вперед, некий стройный господин пытался втиснуться вглубь сада, упрямо продираясь меж густых яблоневых ветвей. Незнакомец был наряжен в узкие полосатые брюки, лаковые штиблеты, белую с широкими рукавами сорочку и черный жилет. Подмышкой он сжимал какой-то длинный сверок. Он-то и создавал основную проблему перемещений вне тропинки. Странноватый господин так рьяно задирал голову, словно намеревался непременно высмотреть что-то на небе, да все никак не мог.
Татьяна едва не рассмеялась, позабыв про собственные переживания, которые еще мгновение назад казались ей непереносимыми. Точно подслушав мысли девушки, молодой человек, по-прежнему не обращая на нее ни малейшего внимания, вдруг выдал нечто уж совершенно несусветное:
– Гм, стало быть, она и впрямь зеленая!
Татьяна невольно прыснула, тут же зажав рот ладошками, и тем себя, конечно, выдала. Таинственный садовый лазутчик, впрочем, не особенно смутился. Он неторопливо выбрался из зарослей обратно на дорожку, сохраняя при этом завидную невозмутимость, и с легким поклоном произнес:
– Доброе утро, мадемуазель! Простите мне мое пренелепое занятие, я здесь, изволите ли видеть, поджидаю вашего приказчика. Вот между делом взялся разрешить одно свое пустое сомнение. Вчера в потемках не сумел толком разобрать зеленого ли цвету крыша, оттого пустился ныне в сие сомнительное предприятие… Глупость, право, но ничего не могу с собой поделать. Я, понимаете, без меры любознателен с самого детства. Особенно по части архитектуры.
Он вежливо хохотнул над собственными словами и дружески улыбнулся, словно приглашая Татьяну повеселиться вместе с ним. Ну, чем не чудак?
Обозвал её мадемуазелью, на «вы» говорит, хотя прекрасно заметно, что никакая она не барышня, а всего-навсего сенная девка. Да еще и, голубиная душа, принялся ей втолковывать что-то, разъяснять. К чему, спрашивается? Барину оно все можно, хоть на голове стой. Татьяна тоже улыбнулась, но вложила в свою улыбку совсем иные выражения, учтивости и даже какой-то легчайшей снисходительности. На которую, впрочем, не имела права, но отчего-то решилась.
«А может быть, он вовсе сумасшедший?» – мелькнула неожиданная догадка. – «Может его дохтур с собой из городской лечебницы привез. Он, помнится, как-то утверждал, будто природы могут излечить любую хворь, пусть даже и душевную. Неужели его сиятельство такое дозволили?».
– Позвольте отрекомендоваться, сударыня, – вновь промолвил удивительного поведения господин. – Мое имя – Иван Карлович. Прибыл в усадьбу только накануне и мне все здесь, как видите, ужасно интересно. А как прикажете вас величать?
– Татьяна, если господину так будет угодно, – отвечала девушка едва различимым голоском, чувствуя, как всколыхнулись в ней поутихшие тревоги.
Иван Карлович! Тот самый, которого Владимир Матвеевич повелел ей дожидаться! Военный офицер из самого Петербурга. Как же он здесь-то? Откуда? Знамо проворней прочих с этажа спустился, да здесь, выходит, все это время прогуливался. И никакой он, конечно, не сумасшедший. В военные, как известно, сумасшедших не набирают!
От былой смешливости не осталось и следа, а дружеское расположение, возникшее к незнакомцу, моментально улетучилось. Преодолевая новую волну чрезвычайного волнения, сравнимую с приступами дурноты, Таня выпалила скороговоркой, стремясь кончить говорить прежде, чем горло ей сдавят невидимые тиски беспокойства:
– Ваше скородие, вы как хотите, а только не след вам Владим Матвеича-то ждать. Ушел он. Велел вашей милости кланяться да свести в одно место. Тут, недалече. «Колоссея» зовется. За мной пожалуйте, я покажу.
Она ожидала, что молодой барин осердится, затопает ногами, пойдет бурмистра злословить и лаять, что вместо себя девку немытую прислал. Знала Танюшка господ, они такого с собой обращения не дозволяют, если уж о чем-то условились – из кожи вон выйди, а слово свое нарушать не смей. Знамо дело, баре!
Однако ничего подобного не произошло. Офицер, помедлил мгновение-другое, пожал плечами и тихонько пробормотал:
– Ох, уж эта ваша «Колоссея» на мою голову! Никак мимо нее не пройти. Критский лабиринт, да и только. Что ж, ведите, Танюша, коль велено, к своему минотавру. Последую за вами аки Тесей за нитью Ариадны.
Дважды просить не понадобилось.
Горничная быстрым шагом устремилась в нужном направлении, думая о своем Тимошеньке, на которого сама же теперь и наводила беду. А вот любопытно, всякий ли имел в своей жизни возможность различить собственную горе-беду? Узреть какова она на вид? Танюшке, можно сказать, повезло – ее горе вышагивало в трех шагах позади, придерживая рукой долгий сверток, да еще и успевало вертеть головой по сторонам.
Что все-таки задумал Дмитрий Афанасьевич? Для каких надобностей выписал он из столицы этакого голубя? Тут же вспомнились Татьяне все страшные басни да небылицы, которыми тешилась вся усадебная дворня.
Например, ей рассказывали, что однажды барин приказал кому-то из крестьян удерживать на голове яблоко, прислонившись спиной к тыну. Велел стоять тихо, не шелохнувшись до той поры пока он по яблочку из пистоля страшенной дулей не выпалит. И про то еще, как иной раз заставлял мужиков промеж собой силой мериться, а сам глядел, сидя на набитой гусиным пухом перине, как они друг дружке носы до густой юшки кровавят.
Много было и других слухов, страшней. Однако при ней в поместье подобных ужасов не происходило, потому во все это верилось с трудом. Во всяком случае, до сегодняшнего утра.
Так и шла она сейчас на неверных ногах, раздираемая душевными смутами. Шла и думала, как бы ей понять теперь, к худу ли, к добру ли, ведет она к своему дролечке этого петербургского господина. Который, к слову сказать, ужасно мыслительному процессу мешал. Без конца встревал со своими глупыми расспросами. То про Владимира Матвеевича ему расскажи, что он-де за человек, откуда здесь взялся, давно ли в усадьбе на должности обоснован; то про Софью Афанасьевну, добра ли к крестьянам, да есть ли у нее в округе женихи. И еще разное.
Утомилась с ним, ей-богу! Вон уж «Колоссея» показалась, того и гляди тропинка закончится, а мыслей толковых как не было, так и нет. И вдруг она придумала! Дабы уразуметь намерения офицера, надо ему как следует в глаза посмотреть. Да не просто так, как все люди делают, а по особой науке, теткой-знахаркой, подсказанной.
Согласно сему учению в глаза следует глядеть неотрывно, да успеть при этом три раза короткий заговор вспомнить. Пожалуй, стоило попробовать. Девушка оглянулась. Как водится, придумать оказалось легче, чем исполнить!
Оказывается, Иван Карлович все это время на нее не глядел, предпочитая любоваться садом и прочими деревенскими видами, до которых он, судя по всему, был большой охотник. Оно и понятно – истосковался, небось, по природам-то. Горожане тем, почитай, не разбалованы. Понятно, но все равно неприятно! Танюшка привыкла, что все вокруг ее красоту вперед прочего ценят. Тоже еще выискался любитель пейзажей.
Наконец, они добрались до «Колоссеи» – большущего деревянного сруба, похожего со стороны на огромную бадью. Вроде той, в которой Семёныч каждую субботу замешивает тесто. Судя по доносившимся изнутри голосам, Тимофей Никифорович и батюшка-бурмистр были уже там. Времени разрешить свои тревоги совершенно не оставалось. Пришлось Танюшке прибегнуть к последней уловке.
У самого входа в причудливое строение, где дожидались двое мужчин, девушка быстро обернулась, приподнялась на цыпочки, взяла руками за виски офицера и что есть мочи прильнула своими губами к его губам, не отрывая при этом взгляда от двух бездонных зеленых омутов, что испуганно вытаращились на нее, не смея моргнуть. Длилось это ровно столько, сколько потребовалось Татьяне трижды прочитать про себя теткин заговор. То есть очень недолго. Молодой барин даже не успел отстраниться, так и не поняв, что с ним происходит.
Докончив задуманное, горничная испуганно отшатнулась. Если верить знахарским хитростям, человек, стоящий перед ней со смущенно заведенными за спину руками, словно призывающий всех своей нелепой позой в свидетели, дескать, я тут не причем – и пальцем ее не коснулся, был способен на убийство. Более того, с уверенностью можно утверждать, что ранее ему уже приходилось убивать и даже, быть может, не единожды!
Опасен! – звенело в голове у девушки, а в груди лютым зверем скакало сердце. – Ах, зачем только, я привела к Тимоше этого убивца? Что теперь будет?
Короткая возня перед входом в доморощенный амфитеатр произвела некоторое количество шума. Говорившие через стенку мужчины приумолкли, а мгновение спустя некто, с этого места неразличимый, осведомился раскатистым басом:
– Эй, что там? Кто там? Никак Иван Карлыч изволили? Доброго, милостивый государь мой, вам утречка… как бишь там… guten morgen (нем. «доброе утро») по-вашему! Ну, что-с? Выспались? А коли так, пожалуйте-с, пожалуйте-с!
Иван Карлович, казалось, не тратил на происходящее ни капли своего внимания. Судя по задумчивому выражению лица, и вовсе не слышал обращенных к нему слов.
Он молча взирал на раскрасневшуюся от стыда и переживаний Татьяну и вдруг подмигнул ей, приложив палец к губам, мол, гляди, что сейчас будет. Затем повернулся к входу и, сделав решительный шаг, разродился целой речью:
– Истинная правда, любезный мой Владимир Матвеевич, сон в ваших краях идет, ну, просто изумительный! Не могу и выразить, как все-таки чудно после длительного и многотрудного дорожного путешествия расправить затекшие члены и уснуть на настоящей кровати. С чистым после умывания лицом и размякшей от молитвы душой. Вам непременно, тоже нужно хоть раз попробовать. А это, верно, мой новый подопечный? Желаю здравствовать, сударь. Вижу по вашему взгляду – мне представляться не нужно!.. А что, не угодно ли, господин Холонев, поразмяться вместе с нами? Готов биться об заклад, нет лучше утреннего моциона! Если вы, конечно, держите шпагу. Безотрадно такое говорить, но многие в наше бессовестное время отдают свое предпочтение пошлому огнестрельному оружию. Можете себе вообразить? Мещанство, не правда ли!
Танюшка как заколдованная глядела вслед исчезающему в дверной арке гусару, она где-то слыхала, что такие вот юные задиристые офицеры все наперебой должны быть гусары, и ловила каждый произнесенный звук. Ей отчего-то казалось, что, несмотря на вежливые и даже приятельские интонации, бурмистру изрядно дерзят, если вовсе не угрожают. Ох, не привык Горыныч к этаким разговорам, не вздумалось бы ему, чего доброго, прогневаться. А Ивана Карловича ни в коем случае нельзя задирать! Это опасно! Не следует ли Владимира Матвеевича предварить? Ведь, если хорошенько призадуматься, это, пожалуй, ее первейший долг!
Стоило ей вспомнить про долг, девушка всплеснула руками и тихонько ойкнула. За навалившимися заботами позабыла она про свой урок! Букет золотарника, оставленный с полчаса тому назад у круглобокого самовара, должно быть, уже разметало веселым сентябрьским ветром по всей террасе.
Впрочем, как можно печалиться о цветах, когда тут такое творится? Ох, неистребимая женская натура. Батюшки-светы, что делать!
«Прежде всего, не лезть не в свое дело. Скорей бежать к дому. Его сиятельство вот-вот затребуют завтрак. У них режим», – подумала Татьяна, но вместо того что бы сорваться вниз по каменистой дорожке, что вела прямиком к флигельку, утопающему в кронах вишневых и яблоневых деревьев, навалилась спиной к бревенчатой стене «Колоссеи», присела, подогнув колени к самому подбородку, закрыла лицо ладошками и разревелась. Да не как все бабы, напоказ, с истерикой и непотребным завыванием, а тихо, едва различимо.
Пожалуй, впервые за все время пребывания в барской усадьбе девушка искренне сожалела о том, как мало было возложено на нее обязанностей. От мучительного волнения и желания поскорее расспросить обо всем Ефимова Татьяна не находила себе места.
Будь она по-прежнему у себя в деревне, непременно бы за утешением кинулась в поле, стремясь забыться работой. Уж там-то трудам раздолье, любо-дорого вспомнить! Кажется, закрой глаза и тут они… родные места. Прямо к домишкам лепится лес, ластится еловыми лапами, точно кот к ногам радушной хозяйки, пройди его насквозь и вот уже расстилается широкий, беспредельный луг. Во все стороны лежат добрые травы. Смотри – не смотри, да только не разберешь, где берут они свое начало и где исчезают.
То-то веселые выходили сенокосы, то-то славные. Ах, как дивно под самым солнышком вязать снопы, радостно природе – благостно на душе. Бывало, распрямишься, глянешь окрест и мнится, что вот-вот на глаз разберешь самою дремотную духоту. Даже теткина собака, всегда прежде сопровождавшая девушку, и та равнодушно взирала себе по сторонам, выпростав наружу красный трепещущий язык. Какое там бегать, лаять жарко.
Вот и сегодня к полудню припекало так, что предназначенный для барина поднос, тот самый, с чаем и крендельками, о котором мы говорим вновь, возвращая читателя к первому упоминанию о Татьяне, жег девушке руки. Вся эта беготня от веранды большого помещичьего дома к арене и обратно, все эти убийцы-мужчины с их кровожадными развлечениями, так расшатали ей нервы, что пальцы совсем не ощущали горячий металл. Зато пятно на сарафане, посаженное обидчивой Дунькой, и безвинный солнечный зайчик воспринимались с таким раздражением, будто именно они выдернули горничную из идиллического сна о любви и швырнули в мерзкую и страшную повседневность.
Что там с ее любимым? Жив ли, здоров ли?
По сто раз за час принималась она твердить себе, что все пустое. Ничего дурного ни с ней, ни с любимым не произошло, и произойти не может. И, как будто поверив собственным резонам, на какое-то время успокаивалась. Но вскоре все повторялось опять, с удвоенной силой.
Вот отчего печалилась Татьяна, неся князю запоздалый завтрак.
– Теперь же сыщу господского дозволения за Тимофея Никифоровича моего выйти.
Глава одиннадцатая
Флигель, в котором располагался кабинет барина, был новой постройки, а потому обладал совершенно обособленным обликом. Следуя традициям классического русского зодчества, он примыкал непосредственно к старому хозяйскому дому.
Два этих строения выглядели столь необыкновенно, что иной раз невольно приходило на ум сравнить их с ухоженным садовым деревцом. Вот стоит оно, приметное даже издали – олицетворение уходящей и зарождающейся жизни. Могучие ветви, изрядно тронутые временем и лишайником, давно свое отцвели, но одна отрасль, привитая заботливым садовником, все тянется и тянется ввысь, шурша на ветру молодыми листьями. Трепещет, не сдается, живет.
Так и флигелек, заложенный еще старым князем Арсентьевым и доведенный до теперешнего своего состояния сыном его Дмитрием Афанасьевичем, выглядел много свежей прежней усадьбы. Здесь-то некогда юный помещик и учинил себе – по собственному его выражению – «медвежью берлогу».
Во флигеле были созданы решительно все условия для продолжительной умственной работы. По распоряжению княжича был обустроен роскошный, обставленный мебелями красного дерева, кабинет, а к нему небольшая «спартанская» опочивальня, дабы засидевшийся за бумагами хозяин мог преспокойно устроить себе ночлег.
Домочадцы не могли нарадоваться завидному трудолюбию юноши, однако очень скоро всем стало ясно, бумажная волокита и управленческие труды мало занимают молодцеватого кавалериста, полюбившего пить вино, играть на фортепиано и без конца картежничать со своим старинным приятелем Матвеем Юрьевичем Холоневым. Сыном соседского помещика-однодворца, которого сам Дмитрий Афанасьевич на правах старшего товарища называл попросту Матюшей.
Продолжалось столь беспечное времяпрепровождение, впрочем, недолго. Едва умолкли веселье и шутихи нового, тысяча восемьсот одиннадцатого, года, как молодой барин, презрев удобства и вольготности службы N-го полка, который месяц праздно пребывавшего в уезде на зимних квартирах, употребив многочисленные связи и все доступные возможности, сумел добиться для себя и приятеля перевода в действующую Дунайскую армию графа Каменского.
В марте того же года Николай Михайлович, как известно, оставил свой пост и отбыл из Османской империи прочь, вверив свои полки генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, под чьим славным началом нашим неразлучным друзьям и выпало пройти сначала турецкую кампанию, а после схлестнуться с французом.
Домой, в родительское имение, Дмитрий Афанасьевич воротился только после окончания войны. Один.
Не передать, как обрадовалась матушка, старого князя к тому времени прибрала падучая, всем сердцем понадеявшись, что теперь чадо ее, должно, возьмется за ум. По Матюше Холоневу княгиня, сколько возможно погоревала, заказала молебен и даже выехала с соболезнованиями к родным, да только тем, известно, и ограничилась. Очень уж держала она сердце за тлетворное на Митеньку, как в том она была наверно убеждена, влияние.
Однако ожиданиям ее суждено было сбыться не в полной мере. Юный Арсентьев с той поры и впрямь переменился, но лишь отчасти, оставив в привычках своих и карты, и вино, и даже фортепиано. Разве ломбер сменился не азартным пасьянсом, напитки отбирались теперь с большей претензией, а бравурные мелодии все чаще уступали место минорным ноктюрнам да задумчивым романсам.
Основные же перемены угадывались в другом. Дмитрий Афанасьевич стал много молчалив, задумчив и живо заинтересовался управлением собственного хозяйства. В пользу сельской жизни он вышел в отставку, перевел капиталы в столичные банки, обзавелся стряпчим и даже произвел перерасчет приходящихся ему душ. А к моменту нашего повествования, так и вовсе назначил управляющим вольного, не принадлежащего к числу собственной дворни, человека, положив ему приличное жалование.
С тех пор минули годы. Многое переменилось и в Большой жизни. Сменился государь, законы, общественные установления и даже этикет. Но старинное фамильное гнездо Арсентьевых осталось неизменным и выглядело теперь точно также как пять, десять и даже двадцать лет назад.
Татьяна торопилась подать барину чай, ступая коридором, что вел от господского дома прямиком к кабинету его сиятельства. Справа и слева от массивной дубовой двери на стене висели картины, как раз напротив предназначенной для ожидания полосатой кушетки.
Чуть задержавшись, Танюша переменила ухват, пытаясь одной рукой удержать поднос, а другой толкнуть дверь в барские покои. Главное при этом было соблюсти прямую осанку, в полном соответствии с парижской наукой, разработанной специально для прислуги.
Услыхав за спиной учтивое покашливание, она вздрогнула, оглянулась и едва не грохнула о пол всю свою хлипкую конструкцию. Ноги вмиг стали, словно тряпичными, губы предательски запрыгали, задрожали. Точно завороженная глядела она в громадные глаза стоящего пред ней господина. Страшнейшего человека во всей усадьбе.
Надо сказать, впервые увидев его сегодня утром, Таня и в разумение не могла взять, что сей элегантный и слегка чудаковатый барин на поверку может оказаться этакой бестией.
С какое-то время они молча и как бы испытующе взирали друг на друга. Петербургский гость не успел переменить одежд, но был по-прежнему свеж и опрятен. Разве сорочка, изначально ослепительно белая, чуть утратила присущий ей оттенок и слегка, может, измялась; да еще волосы как-то иначе зачесаны, точно бы вымокли под внезапным дождем и были отброшены нетерпеливой пятерней назад.
Опустив глаза, Татьяна заметила на штанине Ивана Карловича приставший репейник. Странное дело, но ужасный господин сразу перестал казаться девушке таким уж чудовищем. Обычный человек, из плоти и крови. Умное лицо, вежливая полуулыбка, выжидательный взгляд и еще едва уловимое обаятельно-робкое выражение, какое бывает промеж людьми, только-только сошедшимися ближе, но еще очень неуверенными друг в друге.
Вся эта безмолвная церемония, продолжавшаяся не долее минуты, была прервана резким громыхающим рокотом. То с шумом и жалобным дребезжанием распахнулись двери княжеского кабинета и оттуда, запыхаясь и отчего-то неумеренно багровея, пулей вылетел Холонев.
Через свою стремительность бурмистр едва не сшиб замершую у самого порога горничную. Приметив Ивана Карловича, он тотчас сверкнул глазами, мотнул заросшим черной щетиной подбородком и бесцветным голосом произнес:
– Ааа, Иван Карлыч! Пожалуйте к их сиятельству в кабинет, прошу покорнейше… милости просим!
Девушка не ведала, что ответил странноватый офицер, поскольку решила скрыться за маленькой дверцей, отделяющей барскую половину от людской. Здесь-то и располагалась когда-то небольшая опочивальня молодого князя, ныне переиначенная в Танюшкину каморку, ту самую, из которой столь удобно было ожидать хозяйского зова, воспроизводимого песней звонкоголосого колокольчика-балаболки.
Стараясь всем своим обликом изобразить деликатность и нежелание, пусть даже невольным манером, вникать в чужие разговоры, горничная, балансируя подносом, на цыпочках обогнула обоих мужчин и скрылась из виду.
Оказавшись внутри знакомого помещения, девушка оставила на небольшом столике весь свой кухонный скарб и далее повела себя в крайней степени странно. Мысли, словно нитки, путались у нее в голове. Страхи и тревоги прочно смешались с любопытством и тем образовали настолько мощную смесь, что Татьяна, не помня себя и будто не понимая своих действий, ринулась к стене, за которой находились господские покои. С видимым усилием отогнула край висящего на ней тяжелого изрядно линялого ковра, горделиво пестревшего огромными алыми маками. Больше похожими на гигантских клопов. Стараясь не шуметь, девушка прильнула глазами к невеликому сквозному отверстию, надежно скрытому от случайного взгляда.
Неизвестно кем и для чего была сработана когда-то эта стенная брешь. Она обнаружилась случайно много месяцев тому назад, когда новенькая еще о ту пору служанка, по своему обыкновению, рьяно взялась за наведение порядков, не поленившись убрать тенета даже под старинным настенным ковром.
Тогда она решила, что отверстие – это слуховое окно, нарочно проделанное неведомым зодчим, дабы прислуге лучше было слыхать барский колокольчик. Позднее, узнав про изначальное назначение каморки, в догадке своей усомнилась, да только, само собой, никого о том спрашивать не стала. Решила пусть все останется тайной, ведь оно у всякого из людей непременно должна быть собственная тайна. А для каких таких надобностей дырка… чего думать да гадать, где в том, спрашивается, резон?
Меж тем в кабинете Дмитрия Афанасьевича, часть которого отличнейшим образом просматривалась из Таниной каморки, шел оживленный разговор, начало которого девушка пропустила.
Поделиться книгой: