Соколиная охота

Какие напрашиваются выводы? Иван Карлович щелкнул пальцами.

Во-первых, Владимир Матвеевич хранит у себя некий предмет, о наличии которого не желает распространяться. Притом настолько, что, скомпрометировав его, решает немедленно «принять меры». Во-вторых, он действует сам, не прибегая к услугам челяди. Это означает, что тайна охраняется, прежде всего, не от постояльца, точней сказать, от нежелательных вопросов, которые постоялец мог бы начать некстати задавать при посторонних, а от хозяина поместья.

Вы полны секретов, господин управляющий усадьбой князя Арсентьева! Сначала запятнанные столбики текста в кожаном бюваре, которые вполне способны оказаться биржевыми котировками, рифмованными четверостишиями или даже шпионскими шифрами. Теперь дилетантски замаскированная шкатулка. Что ж, пожалуй, не дурно будет полюбопытствовать, что в ней.

Иван Карлович опустился перед футляром на колени, коснулся темной лакированной поверхности. Кое-где на ней виднелись царапины и старые едва заметные сколы. Неторопливым движением молодой человек поддел крышку оружейного короба и осторожно, боясь повредить механизм, потянул ее на себя. Содержимое «чудесного сезама» было бережно укрыто пурпурным платком. Ловкие пальцы потянули бархатную тряпицу за край, загнув ее ровно до половины, и перед взором обнажились ниши, нарочно приспособленные для хранения пистолетов и различного рода вспомогательных приспособлений.

Грозное оружие посверкивало безжизненным металлическим блеском и точно бы взирало снизу-вверх на своего неожиданного избавителя. Ну, чисто сказочный джинн, освобожденный Аладдином из плена волшебной лампы.

Рядом, в соседнем посадочном «гнезде», располагался шомпол с навинчивающимися на него деталями. Щетками для чистки ствола, разрядником и винтообразным шилом для изъятия не выстреленной пули. Здесь же находились пороховая мерка, пулелейка, отвертка и пыж, а немногим правее – небольшой деревянный молоточек.

Наличие в шкатулке молоточка подтверждало догадку Фалька о высоком и благородном предназначении найденного оружия. Всякому мужчине в наши дни, разумеется, известно, что диаметр ствола дуэльного пистолета практически соответствует размеру круглой свинцовой пули, а это значит, что поместить ее внутрь можно лишь при помощи этого вот самого молоточка. Аккуратным постукиванием по шомполу. Это необходимо для повышения коэффициента точности стрельбы, поскольку точность и меткость на дуэльной дистанции, безусловно, есть критерий наиважнейший.

В употреблении заурядных кавалерийских офицерских и солдатских образцов таких тонкостей в заводе не имеется. Обычное дело, заряд чуть меньше калибра ствола, протолкни его и дело в шляпе. Другой вопрос, попадет твой выстрел в цель или нет? Сказать по совести, вероятность оного не слишком уж и велика. Разве в упор победу обеспечит. Но в бою, когда свалка и дым, такой точности и не требуется. Тут уж, как говорится, пуля – дура! Для прицельной стрельбы имеются ружья. А вблизи полагайся на штык, приклад или наточенный как бритва клинок. Словом, на верность руки своей! Опять же, в отличие от «поединочных», рядовой пистоль завсегда снабжен тяжелой шишкой на рукояти – бей, коль промахнулся, супротивника по темечку сколько душе угодно.

Дуэль – дело иное, наитончайшее!

Иван Карлович не удержался и взвесил оружие в руке. Гнутое ложе, сработанное из коричневато-шоколадного дерева, удобно поместилось в ладони, стальные детали приятно холодили кожу. Сей предмет, без малейшего преувеличения, следовало бы наречь произведением искусства. Одно слово: «Лепаж». На то указывал каждый его элемент. И знаменитый граненый ствол, и посеребренный курок, и характерная пороховая полка.

Сейчас таких не делают, не без сожаления посетовал штаб-ротмистр. Уж лет семь-восемь как. Не в ходу ныне кремниевые замки, теперь в почете все больше капсульные механизмы.

Ощущение сжатого в пальцах пистолета напомнило фехтмейстеру один давний и не очень приятный случай, произошедший с ним в годы юности. Этот случай, хоть Фальк и совершенно не любил его вспоминать, был в своем роде первым звеном цепи случайностей, приведших его к нынешнему положению и профессии, обусловивший до известной степени и сам образ жизни.

Случилось это в тридцать втором году в одном грязном и неблагопристойном петербургском кабаке с игривым названием «Заведение мадам Фи-Фи», где о ту пору полюбили собираться для веселых застолий офицеры второго лейб-гусарского полка, называвшие промеж собой сие порочнейшее заведение «Под юбкою Фифы».

Иван Карлович, тогда еще семнадцатилетний, по обыкновению «золотой молодежи», выпивал в компании малознакомых ему сверстников. Таких же шельмецов, как и он сам.

В тот день, тридцатого августа, весь город праздновал, всяк по силам и капиталам своим, торжественное установление на Дворцовой площади крупнейшего, как возвещалось, в мире монолитного обелиска – Александровской колонны. Всюду поднимались пространные и многословные тосты, звучали в честь его императорского величества и отчизны сердечные здравницы, не умолкали патриотические песни, шедшие вперемешку, как ни странно, с частушками охальными и даже пошлыми.

И был там, среди пирующих гусаров, один особенно задиристый подпоручик, фамилию которого Фальк в памяти своей не сохранил. Изрядный бретер, забияка и дуэлянт чаще прочих взбирался с сапогами на стол и выкрикивал все более несвязанные и грязные речи.

Не любивший гнусностей, в особенности звучавших из уст государственных мужей, чиновников и офицеров, Иван Карлович не выдержал и сделал грубияну замечание. Слово за слово, пожаловали на двор. Затеяли стреляться.

Обе стороны воинственно заявили своим на месте отыскавшимся секундантам, что ждать ни минуты более не намерены и желают друг друга теперь же «вчистую истребить». От слов быстро перешли к делу. Компания собралась пестрая, все были, мягко говоря, подшофе, потому и в голову никому не пришло забияк растащить или хотя бы выхлопотать кровопролитию какую-никакую отсрочку.

Однако же дуэльного оружия, как и следовало ожидать, под рукой не случилось. Посылать секундантов на поиски – дело долгое. Десять раз можно позабыть кто, кого и за какие грехи намеревается извести. Засим решили стреляться на обыкновенных офицерских пистолях. Благо этого добра навалом, только протяни руку.

Отмерили пятнадцать шагов, длинней бы все одно не вышло, уж больно невелик был дворик, воткнули под ноги сабли, барьер, стало быть, зарядили оружие, перекрестили соперников и вперед. Давай Бог удачи! Фальк, к тому времени уже почти совершенно протрезвевший, понял, наконец, в насколько скверную историю он попал. По слухам, подпоручик умел вогнать с пятнадцати шагов пулю в игральную карту. Говорят, упражнялся в том каждый день кряду и как раз на обозначенном расстоянии. Про честный поединок можно было и не думать. Единственное, что могло мальчишку спасти – скорость. Стрелять, во что бы то ни стало, следовало первым. Ну и… желательно не промахнуться. Иначе все. Амба!

Противники взвели курки и изготовились.

Гусар не волновался, напротив, был в этот момент похож на толстого, ленивого котищу, загнавшего в угол молоденького мышонка. «Мышонка» же ощутимо потряхивало, рука с зажатым пистолетом ходила ходуном. В голове его все настойчивей звучала одна единственная мысль: «Вот сейчас, совсем скоро».

Выстрел прогремел едва прозвучало выкрикнутое кем-то: «Давайте!».

Грязный двор тотчас заволокло синеватым пороховым дымом. Повисла гробовая тишина. То ли от оглушительного оружейного треска, то ли от охватившего всех чувства тревоги. Спустя краткий миг послышался дикий, леденящий в жилах кровь вопль. То кричал прославленный своей дерзостью гусарский подпоручик. Он сидел прямо в уличной слякоти и корчился от боли, прижимая к груди правую кисть с напрочь отстреленным пальцем. Больше ему на спусковой крючок не жать, в хмельном угаре не хорохориться.

Властям Ивана Карловича не выдали, пожалели. Да и бесчестия в его действиях гусарская братия не усмотрела. Совсем наоборот, хлопнули по плечу, назвали «лихой башкой», похвалили, что товарища их только наказал, а не свалил сразу наповал, хотя наверняка мог, при этакой-то реакции и сатанинской меткости, затем повели в кабак коньяком угощать. А нагрянувшему на шум полицейскому заявили-де, подпоручик оружие чистил, да так неловко, что выпалил себе в ладошку. Пьяный дурень, с него что взять?

Казалось бы, все закончилось хорошо! Живи себе и радуйся, да не забывай по сто раз на дню благодарить фортуну. Однако напрасно воспетая меткость не давала Ивану Карловичу покоя. Ни одной живой душе не открыл он после, что целился гусару совсем не в руку, а прямо промеж его небесно-голубых, нравились они, должно быть, девкам, глаз.

Сейчас, спустя много лет, Фальк отчетливо понимал, что прицел был более или менее верен, промах обеспечила не столько неопытность стрелка, сколько дешевизна оружия. Окажись тем славным деньком в его распоряжении не обычный кавалерийский пугач, а дельный, приспособленный для настоящей дуэли пистолет, лежать бы нахалу с небесно-голубыми глазами осьмой (устар. «восьмой») год в холодной сырой землице, навсегда позабыв этого самого неба цвет. Но тогда, уязвленный собственной неумелостью, он накрепко положил изничтожить в себе всякий с точки зрения смертоносного ремесла изъян.

Мнимая неудача изрядно его растравила и подстегнула волю. Со временем упрямство принесло плоды. Теперь Фальк, при желании, мог безошибочно положить пулю в любую цель или сбить клинком муху с уха коня, не потревожив животное. Притом любой рукой, невзирая на качество оружия.

Сие воспоминание всегда настраивало Ивана Карловича на сардонический лад. Он устало потер веки и в очередной раз задумался:

«Чего ради Холоневу понадобилось скрывать ото всех свой гарнитур? Ведь в России всякий может позволить себе иметь пистолеты. Это, слава Богу, не заповедуется ни законом, ни общественными моралями! Во всяком случае, пока. А коли так, к чему таиться?».

Штаб-ротмистр снова взглянул на «Лепаж» и тут только приметил выгравированную на правой его «щеке» арабскую цифирь «1». Так-с, этот первый, подумал он. А ну, оглядим и второй. Фальк потянулся к наполовину свернутому платку, сдернул его со шкатулки и невольно присвистнул. Ячейка, отведенная для хранения второго пистолета, была пуста.

Глава девятая

К полудню ветер совсем замер и сделалась уж совершеннейшая духота. С самого утра нещадно пекло солнце, словно на дворе стоял июль, а не молодой сентябрь. По всему видно, не торопится нынче государыня-осень вступать в свои права. Не скоро еще запестрит она яркой краской траву и листья, не вдруг затянет дни промозглым, тоскливым дождем. Который день жары стоят, того и гляди лето вернется.

Хотя, оно лето теперь и есть. Только бабье.

Татьяна любила, когда тепло, а того пуще жарко. Все потеют, в тенек хоронятся, а ей хоть бы что! Иной раз вышагивала себе по солнцепеку день напролет, от приятности жмурилась да, знай себе, песенки распевала. Ну, чисто кошка, что на забор для тепла громоздится, мурлычет там после, намывается.

Сегодня она встала очень рано, почитай, чуть свет, и, невзирая на расходившийся зной, отправилась за версту, а может, за две от усадьбы прочь. Не гулять, убереги от лености Господь, ибо похотех есть всяк праздный, а собирать цветы. Был у нее для этого присмотрен особый лужок. Чего там только не росло. Иван-чай, пичужницы, червонные смолки, ромашки.

Поначалу барин все удивлялся странной привычке своей новой горничной – украшать цветами поднос, на котором каждое утро подавался завтрак. Теперь ничего, привык.

Пока собирала букет, пока бежала обратно все радовалась пригожему деньку, улыбалась синему небу. То-то благостно было на душе, светло.

Сейчас, спустя всего несколько часов, трудно было вообще поверить, что существует на свете радость. На Татьяну нашли печальные думы.

Солнечный зайчик, такой желанный с утра, теперь ей досаждал. Будто репей путался в рукавах, цеплялся за волосы, норовил блеснуть в глаза. Куда она – туда и он. Поганец этакий. Еще у прачки окаянный привязался. Оттуда на кухню за ней, с кухни в гостиную, после на лестницу, с лестницы в коридор, что во флигелек вел, аккурат барину в кабинет.

Туда-то и несла она в эту минуту огромный серебряный поднос с фарфоровыми золотисто-алыми кружками полными крепкого чаю, с крендельками и – эх, хотя бы раз полакомиться – тонкими ломтиками засахаренного лимона. Это турецкая фрукта, должно быть, очень сладкая.

Дунька! Вот виновница упавшего настроения. Несносная прачка давно ей, Татьяне, козни строит, давно к ней подбирается. А как не строить, когда такие завидки берут? Ух, пиявища! Нарочно ведь ей на сарафан посадила пятно, притом на самом интересном месте. Как в таком виде прикажете барину кушанья подавать?

Бесится Дуняша оттого, что Таня заняла ее место. Так ведь оно что пенять? Сама, небось, мордой не вышла! Да и работа, если хорошенько призадуматься, все одно не плохая, ведь ей дурехе, самой из всех девок искусной да ученой, наитончайшее белье доверили. Барыню обстирывает, шутка ли!

«Ох, не то! Все не то!» – думала девушка, удобнее перехватывая поднос. – «Не в ту кадку я водицу-то лью, не через Дуньку кручинюсь. Тому есть иные резоны».

Но прежде чем поведать читателю о настоящей причине девичьих горестей, нелишним будет рассказать, хоть бы и в двух словах, о ней самой.

Татьяна, состоявшая при усадьбе его сиятельства князя Арсентьева в должности сенной девки, была женщина двадцати девяти годов отроду. Родилась она от здешних мест недалече, в одной из окрестных деревень, издавна принадлежавших сиятельному семейству Арсентьевых, и с ранних лет содержалась в черном теле. Родни у нее, почитай, что и не было вовсе. Отец сгинул на войне, так и не увидев дочь, мать умерла от тифа, когда девочке было всего пять лет. Ее забрала к себе дряхлая тетка, жившая наособицу, про которую люди сказывали, будто она ведьма. Колдунья иначе. Да только Танюша знала, никакая она не ведьма, а знахарка и худа никому отродясь не делала. Совсем, даже, наоборот – помогала. Гнала хвори, истолковывала судьбу.

Девица выросла высокой и очень худой, ни дать, ни взять камышинка. Лицо и плечи ее густо покрывали веснушки. Волосы, по обыкновению уложенные в толстую косу, отливали медью. Однако, несмотря на смазливую внешность, Татьяна совсем не имела друзей. Девушку не звали ни на посиделки, ни на ярмарки. В горелки играть и хороводы водить, тоже не брали. Сверстницы воротили нос. Парни те, поглядывать поглядывали, но об руку ходили с другими. В полном соответствии со старинной русской поговоркой: «С темным баню не топи, с рыжим дружбу не води!».

Да только не сильно-то она печалилась, потому, во-первых, что нраву была смирная, а, во-вторых, знала про себя, что красавица и втайне сим обстоятельством очень гордилась. У прочих девок с годами вся красота сошла, иссушилась тяжелой работой да малыми детками. А Таньке все нипочем, только хорошела! Правда порой накатывала на нее нестерпимая тоска по настоящей, чистой любви.

Здесь надобно, впрочем, заметить, что все это ей шло. Постоянная отстраненность и грустная задумчивость придавали девушке неизъяснимую торжественную важность. Чего отчаиваться, коль на тебя полдеревни взирает с нескрываемым любопытством, а иногда и со страхом!

Она и не отчаивалась, знай, работала за двоих, да Пресвятой Богородице молилась, чтоб избавила ее от тягостного одиночества. Верила, не век ей здесь прозябать, не всю жизнь на поле спину гнуть, за скотиной безмолвной ходить. Не навечно это.

Упросила-таки матушка-Богородица Господа нашего. Помиловал чернавку Христос.

В день своих именин, выдавшийся этим январем особенно морозным, Татьяна молилась много горячей и куда дольше. Ни от кого не дождалась она в ту пору здравниц иль хоть добрых о себе слов. Тетка и та сплоховала. Весь день возилась с соседским мальчонкой, заговаривала ему хворый зуб и, видно, о племяннице запамятовала. Сделалось тогда от нерастраченной любви совсем скверно в груди, как инеем проняло, потому и расстаралась перед святым образком. В награду за радение и долготерпение снизошло на нее великое благо.

Под самый конец поста, к святой неделе, прибыл в деревню Владимир Матвеевич Холонев, новый баринов бурмистр. По-простому, управляющий. Вот по кому сразу можно сказать: «Хозяин». Долго глядел он как устроено сельское житье. Обстоятельно, честь по чести, даже в сараи сунулся, не побрезговал. После битый час толковал со старостой дедом Важеней, людям вопросы разные задавал. Вдруг на нее беспутную пальцем тычет, улыбается. Собирайся, мол, к его сиятельству поедешь, иная у тебя теперь будет служба.

Чем не чудо? Чудо и есть!

Оно, конечно, много позже именин получилось, но девушка не брала в сомнение, это ей ангелы после Татьянина дня улыбнулись, не иначе. Ведь грозный бурмистр, почитай, ее одну только из всех и приметил.

За красоту взял, невзирая на умения. Не спросил даже к чему пригодна да какому мастерству учена. Об имени и то не справился, а на что ему ее имя! Это он, в самой Москве проживая, где-то слыхал, что нынче в богатых домах прислугу принято содержать исключительно приятной наружности, на европейский манер. Дескать, нужным ремеслам можно всякого человека обучить, ежели он, конечно, не совсем пропащий, а вот привлекательности…

Что обликом баская она про себя не единожды слыхала, а про привлекательность эту вашу заграничную, аглицкую ли, немецкую ли, Бог весть, ни единого разочку. Очень уж Танюшке слово понравилось, запомнила она его и часто потом, перед зеркалом барским крутясь, проговаривала:

– Нешто я и взаправду такая при-вле-каль-на-я?

И вот ее как была, собирать оказалось нечего, пожитков все равно, что не было, привезли в усадьбу, сладили сапожки, нашли где-то зимний тулупчик по размеру, на лето купили сарафан. Выдали передник, чепчик и определили в сенные девки или, как говорил Владимир Матвеевич, в горничные.

Новое житье полюбилось ей сразу и крепко.

Занятия по должности казались против деревенского быта смешными. Вся обязанность баринов кабинет в чистоте содержать и два раза в день им туда чаю подавать. Да еще разве по ночам не спать, если батюшка Дмитрий Афанасьевич допоздна заработаются, за бумагами там иль картами засидятся. Тут ведь что, сиди себе колокольчика из соседней каморки слушай, это ей нарочно для таких случаев отвели, и чуть зазвенит – поспевай наново чаю поднести, а редко коньяку. С полевыми трудами сравнить, тьфу, баловство одно.

И надо сказать, работы своей Татьяна не бегала, подходила со всей усердностью, без лытовства (устар. «без отлынивания»). Иной день чуть не до света все было у нее прибрано, натоплено или проветрено, это смотря по погодам, а на столе в сосуде из чистого хрусталя свежие цветы. Ей через этакое прилежание от барина уже к середине лета благодарность вышла.

Было так, зашла в очередной раз к нему булочек с кофием подать, так их сиятельство ее остановил и сказал:

– Тебя Татьяной звать? Хорошая ты девка, пригожая, а перед прочими нос не дерешь и мужичкам моим головы не кружишь. За то тебе честь, ступай дитятко.

Для кого иного оно, может, и не штука, а ей пуще сладкого пряника, краше атласной ленты. Как же сам господин ее по имени называет, слова ласковые говорит! Добрый барин, хороший. Чего только про него люди не брешут, а все, выходит, напраслина да поклеп. Хотя, конечно, поначалу робела его – моченьки нет! До того другой раз, доходило, что она при одном только барина виде глаза жмурила, голову свою рыжую низехонько опускала, а чуть дело справит – сейчас из кабинета вон!

С бурмистром с тем и вовсе ладно сжилась, он хоть и суров, да все одно мужик справедливый, с понятием. С ним как, урока не выполнишь, не взыщи. Мог и рученькой пудовой поучить, и за ухо оттаскать, а иных, совсем горьких, бывало, розгами вытягивал. Правда такое Татьяна видела всего один раз, на конюшне. Но про сие вспоминать не надобно, то страсть большая. Да и с ней Владимир Матвеевич совсем не грозный был, привечал даже, пичужкой звал. А чего гневаться, когда обязанность свою исправно блюдешь?

Со всей же остальной челядью Татьяна находилась в отношениях не сказать, чтобы любезных. Они ей завидовали, она их не замечала. Во всяком разе, старалась не замечать. А как тут, спрашивается, не завидовать, когда такое деется? Привезли, знамо, кралечку! Одежек ей навздевали, ленточек повязали и ну барину под крылышко, а прочие, дескать, брысь – нечего их сиятельству рожами своими немытыми глаза мозолить. «Вышние», понимаешь, чувства в нем обижать. Ему-де от того, ежели по науке сказать, не бонтонно получается.

И посыпались тогда на Татьяну со всех сторон шуточки-прибауточки. Каждый на нее норовил злословить. При Холоневе, правда, лаяться не могли. Он свары на дух не выносил. Хотела она того иль нет, угодила под его защиту-опеку. Правда, кое-кто из девок, что допрежде лебедушками вышагивали, навроде Дуньки, чтоб ей провалиться, грозились было в крапиве соперницу свою извалять, тело белое в навозе попортить. Только дальше угроз дело, известно, не шло. Куда там, когда за ней такая силища.

Боялись люди своего нового управляющего. В глаза по имени-отчеству называли, в ножки кланялись, а промеж собой прозвали не как-нибудь: «Горынычем».

И даже дядька Семёныч, кухонный мужик, на что добродушный малый, почитай единственный кто Таньки не чурался, частенько ей говаривал:

– Ты, девонька, про баринову ласку, про лучики-морщинки-то ври-ври, да шибко не завирайся. Всякий видит, как он на тебя, беспутную, что кот на сметану маслится. А государь наш Владимир Матвеевич при тебе навроде пса, что за хозяйским младенцем в догляд приставлен. Чуть тронь, сейчас зубищи оскалит.

Она слушала, кивала, и перечить, само собой, не осмеливалась, да только тому все одно не верила. Зачем ему? Ведь он глубокий старик! Ему, должно быть, лет пятьдесят! Нет, ерунда это все, от ревности люди болтают. Пустомели.

Так-то оно так! Ан, нет-нет и разгорался в глубине души упрямый огонек сомнений, грозивший обернуться нешуточным пожаром. Так ли стар Дмитрий Афанасьевич как она себе придумала? Вовсе ли он на нее не глядит? Тогда отчего по имени знает, отчего, что ни день, с того первого разу, все стремится заговорить с ней, глазищами своими ледяными буравит, точно из теткиных сказок василиск?

Впрочем, василиск – чудище сказочное, что бояться? А барин вполне себе настоящий, живой. Его не бояться, жалеть нужно! Таня видела, что никто его несчастного, кроме собственной сестры не любит. Ну, то есть, по-настоящему, как Иисус Христос велел.

Что такое настоящая любовь она теперь знала не понаслышке. Сподобил Господь, обратил к свету заплутавшую душу.

От того, собственно, и набежала к этой минуте на Татьяну тень. Не от любви, конечно, а от сильного страха за любимого. Вот она истинная причина печали.

Но да, обо всем по порядку!

***

В искреннюю любовь, что бы с первого взгляда и до гробовой доски, Танюшка верила всегда! Хоть каждый вокруг безустанно твердил-де, не бывает ее, лиходейки. Разве только в помещичьих книжках да в былинах старинных.

А она, знай себе, верила. Верила и ждала. И дождалась-таки, аккурат на Петров день.

Их встречу (ммм, ту самую!) она запомнила навсегда. Барин, как водится, спозаранку распорядился насчет чайку. Она особенно любила этот утренний ритуал. Вся усадьба еще спит, над землей мягко стелется туман, воздух по ночному прохладен и свеж. Кажется, что вокруг ни единой живой души. Проследовав знакомыми закоулками на веранду, прямиком к круглобокому «туляку», Татьяна привычным жестом расстелила на подносе полотенце, расправила в вазочке цветы и принялась наполнять кружку. Вдруг утро огласилось чужеродными, непривычными звуками. Девушка обернулась на шум. По тропинке, вьющейся между кустами сирени и клумбами роз, к дому несся Панкрат. Младшенький сынок кузнеца. Он был не один, за ним неторопливыми широкими шагами без труда поспевал незнакомый мужчина.

Девушка встретилась с незнакомцем взглядом и обмерла! Смешно сказать, как дышать и то позабыла, куда там помнить, что в кружку льется крутой кипяток.

То был мужчина одиннадцати вершков росту. Красивый, богатырски сложенный. На вид лет сорока, при сивой бороде и косматых кудрях. Он был обернут в старый, но по-прежнему еще добротный армяк. На плече его громоздилась домотканая сумка. Собой степенный, видный, что хозяйский гусак.

Конечно, она его сразу полюбила. Для этого понадобилось лишь мгновение. А зачем дольше? Сердце-то бабье, оно не обманет…

– Татьянка! Татьянка! – издали запищал звонкоголосый мальчишка, замахал немытой рукой. – Владим Матвеич где? Человека к ему веду, дело у них к нашему барину.

Горничная тихонько ойкнула. Замечталась и не вспомнила затворить кран у самовара. Злым кинжалом перекинулась водица через край и пребольно ужалила ни в чем не повинные девичьи пальцы. От нечаянной обиды они тут же разжались и красивая фарфоровая кружка, вертясь и разбрызгивая вокруг себя бисер обжигающих капель, стремглав устремилась на пол. Незнакомец в один прыжок долетел до Татьяниных ног и непостижимым образом сумел изловить хрупкую посудинку. Нажегся, конечно, основательно, но виду не подал. Мужик он мужик и есть!

Тут у бедной девушки язык точно онемел, к нёбу прирос. Ей бы нескладной поблагодарить его как следует. Ан, нет! Не идут на ум речи красные, хоть ты плачь.

Оба уселись на крыльцо, вцепившись руками за противоположные края опустевшей кружки. Панкрат вывел их замешательства громким восклицанием:

– Эвося! Фрол с Емелей в ефто дело нипочем не поверят! То-то подивлю! Ай, да скоры вы дяденька! Паки сокол добычливый!

«Дяденьку» звали Ефимовым Тимофеем Никифоровичем и слыл он в здешних местах находником. Когда и откуда пришел никто не знал. Сказывали только, что был Ефимов человеком вольным.

По слухам, он жил наособицу, соорудив себе где-то в лесной глуши справную землянку. Ставил силки, промышлял пушного зверя, не переставая удивлять своим охотничьим искусством все окрестное мужичье. К помещику явился поклониться соболями, да уговорился об оброке.

Нескоро ждали его обратно, да только и двух дней не минуло, как Тимофей Никифорович сызнова пожаловал в усадьбу. Оно, конечно, не просто так – по делу.

Про то, какие именно «заботы» раз за разом находились у Ефимова в княжеском доме, почитай, одна Татьяна и ведала. А как тут не ведать, коль на второе уже свое появление Тимошенька ей в любви признался! Ну, то есть ничего подобного он, конечно, не говорил и вообще, преотлично обошелся без слов. Мужики до речей не Бог весть какие охотники. Особенно в таком деле, для них изрядно многотрудном. Хорошо, что существуют иные способы открыть перед полюбившимся человеком душу. Вручил ей в знак своего большого чувства громадный цветочный букет!

Сказать по правде, сей травяной гостинец у Ефимова вышел неказистый, что бабкин веник, однако видно было, собран не абы как, с разбором. Веник – не веник, а не было для Танюши на всем белом свете подарка дороже и желанней. Со временем девушка изготовила из засохших цветов волшебный оберег. На удачу.

Оберег ли тому виной или не оберег, да только скоро выпала Татьяне новая радость. Любимый дролечка поселился у барина навсегда.

Явившись однажды к хозяйскому дому, как водится, с утра пораньше, он, вопреки собственному обыкновению, не поспешил к объекту своего обожания, а отправился куда-то напрямик через аллею, к одному ему понятному месту. Татьяна, с нетерпением поджидавшая суженого в саду, кинулась было с объятиями, но он на нее даже не поглядел.

Девушка так и застыла, неловко раскинув руки, будто взгромоздила на плечи невидимое коромысло. Постояла-постояла, да шмыг за любимым словно мышка, или, как любил выражаться Семёныч, завидев у себя на кухне мелкого хвостатого проказника – «грызунок-с».

Диковинное поведение дролечки требовалось немедленно разъяснить. Просеменила за ним до самой бариновой «Колоссеи». Дальше Тимоша не пошел, остановился и принялся вертеть по сторонам головой. Ей ничего не оставалось, как схорониться за углом конюшни.

Долго ждать, впрочем, не пришлось, уже через мгновение что-то там зашуршало, зашаркало, никак шаги? Так и есть. Кто-то подошел, заговорили. Татьянка без труда различила бурмистров надтреснутый бас.

Сперва-то боязно было глазеть, стояла ни жива, ни мертва, напряженно вслушиваясь в каждый звук. Наконец, она набралась смелости и зыркнула одним глазком. Действительно, у самой «Колоссеи», важно подбоченившись, стоял Владимир Матвеевич и что-то втолковывал Ефимову. Тот нехотя откликался, упрямо задрав к небу нечесаную бороду.