Помоги проекту - поделись книгой:
В первую очередь это, конечно, деятельность штатного мастера над шпагой в многочисленных гимназиях, кадетских корпусах, лицеях, военных училищах и прочих казенных заведениях, в которых в нынешнее царствование, мягко говоря, не наблюдалось ни малейшего недостатка. Служба вроде той, какая была у гениального Александра Вальвиля, чей учебник Иван Карлович привез с собой. Пожалуй, трудно не согласиться с бытующим в обществе утверждением, что любой мало-мальски способный к фехтованию человек мог бы этот талант с легкостью преподавать, а считай, продавать, имей он под рукой такой вот замечательный учебник. Единственная трудность – безупречное владение французским, родным для автора, языком. Таким образом, умение держать шпагу и читать по-французски – есть залог успеха на ниве столь специфической педагогики. К счастью для себя, Фальк имел незаурядные способности и к тому, и к другому.
Чуть менее распространена была средь фехтмейстеров частная практика при, так называемом, домашнем обучении дворянских детей. Зачастую «домашний» учитель фехтования имел на своем попечении два-три именитых семейства, что было вполне достаточно для регулярного заработка и даже придавало обучающему, что особенно ценно, некий светский статус, часто взамен утраченному чину. Со всеми сопутствующими выгодами и связями. Подобное сотрудничество было взаимовыгодным, поскольку приносило неоценимую пользу и для нанимателей. Всякий отец, с печальным вздохом отсчитывающий преподавателю внушительные гонорары, мог быть твердо уверен, что его любимое чадо к концу обучения уж точно отличит рукоять от клинка. Чего нельзя в полной мере сказать про выпускников тех же училищ и корпусов, с которыми, как известно, там не особенно-то и церемонятся.
И, наконец, нужно упомянуть про совсем уж редкие уроки фехтования. Вообразите, некий баловень судьбы, назовем его господином N, решает вдруг проткнуть на дуэли другого любимца фортуны, назовем его господином M, но совсем не имеет необходимых для этого навыков. Куда он, спрашивается, побежит первым долгом? Такие случаи среди учителей фехтования почитаются наиболее сложными в виду крайне ограниченных сроков, отведенных на подготовку и занятия. Ведь сатисфакцию, как правило, не требуют слишком уж заблаговременно. Еще тяжелей бывает, когда к тому же самому фехтмейстеру обращается еще господин M, визави господина N, который уже имеет честь образовываться у этого учителя благородному искусству владения клинком. Обоих мастер учит с одинаковой сердобольностью, зная, что завтра один, вполне вероятно, прикончит другого. Тут главное, сработать в предоплату.
А что здесь?
Здесь от него требовалось обучить высокой науке крестьянина! Простого мужика. Да ведь что сможет уразуметь этот сиволапый увалень? Этот безграмотный пень, не имеющий ни представления, ни понятия.
А в письмишке-то об этом ни гу-гу, все больше «милостивый государь», да «пожалуйте на службу, окажите великую честь». Хитро! Нет, это ей-богу хитрее всего! И его Петербургский посредник, предоставивший Дмитрию Афанасьевичу все необходимые рекомендации, тоже предпочел умолчать об истинном положении вещей. Да ведь они ж его прямо в дураки записали! Как есть, в дураки!
Зачем, спрашивается, понадобился князю ученый шпажному ремеслу мужик? Для какой такой службы? Да ведь не один еще, другие, говорят, беспременно последуют! Никак господин Арсентьев возжелал себе соорудить домашнюю стражу? Или того интересней – потешный полк, точно такой, как у самого государя Петра Алексеевича?
Иван Карлович готов был поклясться, что он один за этим столом не знает правды. Если все это и секрет, то явно «секрет Полишинеля».
Фальк отставил пустой бокал и откинулся на спинку резного стула, посторонние мысли иссякли вместе с шампанским. Ивану Карловичу казалось, раздумье надолго увлекло его и отстранило от общей беседы, потому он изрядно удивился, обнаружив, что нелепый гастрономическо-политический диспут еще не окончен.
Нестеров и Мостовой точно пушечные ядра метали друг в друга аргументы, бесконечно противопоставляя панна-котту и бланманже, Сену и Тибр. И когда только они сумеют, вконец, довершить свой утомительный спор? Первой, как и следовало ожидать, не выдержала Листвицкая.
– Господа, господа! – громче всякой меры воскликнула она, очевидно из желания преодолеть голосом общий гомон. – Да послушайте же! У меня возникла замечательная идея! Почему бы нам с вами не устроить пикника? Едемте завтра за реку к ротонде?
– Как вы сказали? Пикник? К какой еще ротонде? – удивился Алексей Алексеевич.
– Гмм… – промычал себе в жидкую бороденку доктор.
– А отчего бы и нет? Поедемте, господа, прошу вас! – продолжила пани Листвицкая, не обращая внимания на заданные вопросы. – Будет весело. Представляете, природа, солнышко!.. Сыграем в «Же де Пом». Возьмем с собою бутылку-другую вина! Развеемся, да и я, в конце концов, увижу Сибирь в непосредственной к ней близости! Ведь чудесная оказия, право!
– Едем-с! Всенепременно едем-с! Госпожа Листвицкая, запишите меня первым добровольцем. Слышите? Всенепременно, первым! – заявил Вадим Сергеевич, едва услыхав про вино, и зачем-то вскочил на ноги, словно прямо сейчас предстояло ему отправляться в путь. Он, как видно, принадлежал к той удивительной породе человека, по которому никогда не скажешь, захмелел он или сам по себе таков.
– Конечно-конечно, милый доктор, – хихикнула Ольга Каземировна и даже сделала вид, что хлопает в ладоши. – Ну же, господа, смелей! Составьте нам компанию! Владимир Матвеевич, Софья Афанасьевна! Господин Вебер, уж вам-то грех отказываться! Вы не забыли о данном мне обещании?
– Об обещании, сударыня?
– Ну как же! Вы же сами утверждали, что довольно оказаться в местной чаще, дабы признать резонной установленную князем цену на древесину. Вы даже порывались мне все-все показать!
Пристав ответил ей укоризненной улыбкой.
– Помилуйте, Ольга Каземировна, ведь вы меня теперь совершенно выдали! По всей форме, с потрошками-с!
«С потрошками-с?» – подумал Фальк. – «Полицейский рассуждал о приемлемости цен на древесину? Обещал показать купчихе лес? Но зачем! Откуда ему вообще могут быть известны арсентьевские ресурсы? Должно быть, пристав ездил сегодня с князем и Холоневым за реку. Не потому ли он первым встретил меня в фойе, что за минуту до того прибыл вместе с помещиком к крыльцу и отдалился за дверь, внутрь дома? Надо полагать, единственно из деликатности, дабы не присутствовать при случившейся меж братом и сестрой размолвке».
– Так это был наш маленький секрет? – делано удивилась купеческая вдова и полным грациозности движением прикрыла пальцами рот.
Штаб-ротмистр машинально перевел взгляд на князя. Что он? Не удивляется ли этакой театральщине?
Его сиятельство удивляться совершенно не собирался. Происходящее было явно спланировано и, судя по всему, протекало под полным его контролем.
– Не берите в голову, моя дорогая. Я, конечно, уже дал свой ответ, и, поверьте, не привык идти поперек собственного слова. Однако штабс-капитан прав и вам следует лично увидеть лес, прежде чем вынести окончательный вердикт. Полагаю, после этого мы вновь сможем вернуться к оставленному обсуждению и прийти к взаимовыгодному для обеих сторон консенсусу. Разумеется, если вы согласитесь пересмотреть некоторые позиции своего предложения…
Ольга Каземировна дважды энергично кивнула. Произведенный с детской непосредственностью жест выдавил из Арсентьева невольную улыбку.
– Вижу, на благодатные почвы обронены семена сомнений. Заинтересовались, сударыня моя, призадумались! В самом деле – скатайтесь завтра на пикник, полюбуйтесь пейзажами, обозрите, так сказать, товар. Мысль и впрямь превосходная! Володя, распорядись насчет кареты и остального.
Холонев молча кивнул, заставив себя не долее чем на мгновение оторваться от ужина, и вновь уткнулся в тарелку.
Забавная пьеска! Иван Карлович подпер кулаком подбородок.
«Сие, должно быть, какая-то хитрая купеческая игра! Сперва продавец назначает одну цену, затем предлагает иную. И обе-то у него красные, обе-то себе в ущерб, в разорение. Покупатель упрямится: куплю – не куплю! Ну, чисто салочки! Не удивительно, отчего так затянулись несложные вроде бы переговоры».
– Потрясающе! – неожиданно восхитился Мостовой, протирая платочком свой лысоватый круглый лоб. – Нет, это совершеннейшее divide et impera (лат. «разделяй и властвуй»), господа!
– Что-что? – не понял Константин Вильгельмович, успевший снова принять невозмутимый вид и поместить промеж зубами охолощенный мундштук.
– О, за счастье почту пояснить, господин штабс-капитан, за превеликое счастье-с! – с показной услужливостью пропищал Мостовой. – Маневр несравненной Ольги Каземировны весьма глубок и блестяще коварен! Помните, дражайший Митридат, – обратился он к Арсентьеву с ужасающей фамильярностью, – я рассказывал вам третьего дня о древнеримском сенаторе Павле Теренции Варроне, что любил повторять: «Вбей клин промеж бывшими друзьями, одари их ласкою и властвуй, над которым пожелаешь!».
Все это комичный толстяк, до невозможности напоминающий опереточного персонажа, излагал важно, с видом заправского лектора – хоть сейчас в аудиторию – но, поймав на себе полный холодной ярости взгляд «железной» полячки, несолидно ахнул и поспешил оправдаться.
– Я в хорошем смысле, голубушка моя, в хорошем смысле! Вы, небось, что худое сейчас обо мне подумали-с? Дескать, Мостовой вас осуждает? Что вы! Навовсе нет-с! Да я вами, если угодно знать, положительно восхищен! Ну, какие там римляне? Какие сенаторы? Вы – Клеопатра-с. Клеопатра-с! Крутите, как пожелаете этими своими Цезарями и Марками Антониями…
– Однако же позвольте, государь мой, – вмешался вдруг доктор Нестеров, во-первых, вступаясь за честь дамы, хотя и видно было, что в подобном заступничестве она вовсе не нуждается, а во-вторых, спасая не на шутку разошедшегося Алексея Алексеевича от ее же гнева, – на эту тему я готов с вами поспорить-с!
Последняя фраза произвела на присутствующих буквально магическое действие. Предваряя новую словесную баталию, готовую разразиться с прежней силой, все, не сговариваясь и чуть не хором, принялись урезонивать горе-краснобаев. С положенной на то вежливостью, но совершенно непреклонно.
Господину Мостовому напомнили, что легендарная египетская правительница наигреховнейшим образом умертвила себя при помощи змеи и, вообще, дескать, сравнение не удачно в силу своей неблагопристойности. Фальк попробовал представить себе, как ядовитая кобра желто-коричневой лентой царственно выползает из плетеной корзинки, шипит, угрожающе покачивается и набрасывается на пани Листвицкую. Вообразил и поневоле пожалел несчастное пресмыкающееся.
Доктора же удалось отвлечь невинным вопросом по его, так сказать, профессиональной части. Софья Афанасьевна, отчаянно краснея, осведомилась у светила уездной медицины на предмет микстуры, способствующей стимуляции пищеварительной системы. Нестеров, оказалось, обещался нынче привести князю сие лекарство из Кургана.
И хотя Иван Карлович искренно полагал, что разговор о кишечных расстройствах, да еще и за столом, в приличном обществе крайне неуместен, он все же был рад, что пустых словоизлияний, тешащих самолюбие схлестнувшихся болтунов, удалось счастливо избежать.
Петербуржец коснулся серебряным ножом стенки пустого фужера. В этом доме, на удивление, подают весьма неплохое шампанское, пусть принесут еще.
Фальк улыбнулся ироничности происходящего. Алексей Алексеевич считает, что это Листвицкая интригует и манипулирует мужчинами, преследуя коммерческие цели. Совмещает приятное с полезным. Собирает в коллекцию пестрых «махаонов» и попутно добивается своего. «Махаоны», разумеется, полагают себя не бабочками, а пауками и уверены, что это они расставили хитроумные сети и завлекли туда ничего не подозревающую муху-купчиху.
В эту минуту княжна, получив от доктора Нестерова о привезенном снадобье утвердительный ответ, сопровожденный, как водится, пространными и велеречивыми разъяснениями о его беспрецедентной пользе, обратилась вдруг к Ольге Каземировне, чего, судя по удивленным физиономиям прочих сотрапезников и самой Листвицкой, прежде не делала ни разу:
– Ольга Каземировна, я нахожу ваше начинание весьма недурственным. Пикник – это изумительная идея! Отменная! Дозвольте сопровождать вас в путешествии. Я хотела бы лично продемонстрировать скромные красоты сего волчьего закоулка! А господа составят нам компанию, остерегут и от диких зверей, и от скуки. Верно, господа?
И тут уж отказа не случилось.
Все наперебой выразили полнейшее свое одобрение, а красноносый толстяк, мгновение назад обнаруживший обширные познания древней истории, даже повелел собой безраздельно располагать. За что, впрочем, тут же поплатился испепеляющим взглядом Владимира Матвеевича, который, кажется, впервые за все время выразил к застольной беседе неподдельный интерес.
– Иван Карлович, отчего же вы промолчали? – взволновано поинтересовалась Софья, стоило восторженным голосам чуть приумолкнуть. – Смею ли я надеяться, что вы отправитесь завтра с нами? Право же, это позволит вам наилучшим образом свести со всеми знакомство и перестать, наконец, нас чуждаться. Экой букой, изволили просидеть сегодня весь вечер! Так дело не пойдет!
Не успел ошеломленный Фальк найтись достойной репликой, он-то полагал, что молодая княжна лоббирует торговые интересы старшего брата, а между тем дело вновь выворачивало на романтизм, как князь Арсентьев заторопился дать ответ за него:
– Софи, mon chère (франц. «моя дорогая»), ты ставишь нашего гостя в неловкое положение! Видишь ли, на утро назначен первый урок. Боюсь, тебе не следует сейчас отвлекать Ивана Карловича. Он ведь не сможет тебе отказать, а между тем будет невероятно занят. Сие есть проявление неучтивости! А, кроме того, господин Фальк человек столичный и мне отчего-то кажется, что лесные прогулки по-нашему, как ты изволила выразиться, волчьему уголку, для него, ну совершенно не обольстительны.
– Позвольте, ваше сиятельство, – мелодично проворковала пани Листвицкая и звонко рассмеялась, – вы, право, слишком хорошо обо мне думаете. Что бы я пробудилась в раннем часу? Вот уж спасибо!
Учитель фехтования проследил взглядом за тем, как наполняется его бокал. Он не был до конца уверен, что следовало сейчас сказать, да и нужно ли произносить что-либо вообще и потому ограничился вежливой полуулыбкой.
– Засим, предлагаю выдвинуться не ранее, чем после полудня, – продолжила Ольга Каземировна с заговорщическим видом. – Позавтракаем, приведем себя в порядок, обстоятельно прихорошимся, да-да, не забывайте, милые мужчины, среди вас две прекрасных дамы, и тронемся в путь! Дорогая моя Софья Афанасьевна, я для себя посчитаю за великое счастье иметь вас в ближайших подругах. Перестанемте друг друга сторониться!
Софья шутливо приосанилась.
– Пикник позволит нам поближе сойтись, – полька возвысила голос. – Всем нам, господа, не так ли? Да и господин Фальк тогда сможет присоединиться к честной компании, ведь вы к тому часу уже оставите свое нелепое занятие с вязальными, pardon (франц. «простите»), спицами, государь мой?
При этих словах их сиятельства Арсентьевы повели себя очень по-разному. Князь недовольно нахмурился и сложил по-девичьи тонкие пальцы в замок, Софья же напротив – победно засияла и кивнула в знак признательности нежданной союзнице, рассыпая по плечам свои переливчатые локоны-пружинки.
Ивану Карловичу меньше всего хотелось снова тащиться в лес. Но делать нечего, не отказываться же. Эх, опрокинуть бы сейчас фужер залпом, по-гусарски. Вместо этого он сделал маленький, чинный глоток.
– Почту за честь, мадемуазель. Почту за честь!
В нависшей тишине отчетливо слышно было, как скрипнул зубами Холонев, походивший сейчас на грозовую тучу. Все с ним было понятно – типичный ревнивец и жертва безответного чувства.
Что-то мягкое и влажное вновь коснулось колена учителя фехтования и принялось просительно поскуливать. Не было необходимости украдкой приподнимать край скатерти, дабы удостовериться, что под столом снова обосновалась проказница-псица. И откуда только лохматое создание прознало о смене блюд? Должно быть, запеченные бекасы менее остры и жгучи. Во всяком разе Фальк искренно на это надеялся, в противном случае, о дружбе с «Щепкой» можно будет забыть. Или как там звать-величать четвероногую любимицу Дмитрия Афанасьевича?
Глава восьмая
К себе в комнату Иван Карлович вернулся глубоко за полночь. Поднимаясь наверх по скрипучим ступеням, обитым толстым зеленым сукном, что, впрочем, не спасало от противного скрежета, он по своему давнему, обыкновению анализировал увиденное и услышанное за минувшие сутки. Так сказать, производил мысленную ревизию. Подводил итоги дня, неторопливо взвешивая, что из произошедшего следует запомнить, а что выбросить из головы раз и навсегда.
Вновь и вновь прокручивались в тренированной памяти места, предметы, лица, произнесенные слова и фразы. Кое-что, нет, пожалуй, даже большинство из того безжалостно отсеивалось или, выражаясь языком поэтическим, предавалась вековому забвению. Прочему же прикреплялась воображаемая бирка с пояснительной надписью, к примеру.
«Усадьба Арсентьевых. Первые впечатления: богатый, однако без нуворишеской чрезмерности, архитектурный ансамбль. Чисто. Опрятно. Строго. Все подчинено железным правилам старого князя.
Его сиятельство – отставной вояка, хоть и не вполне типичный. Человек с немалыми деньгами и большими связями. Кажется, имеет значительный голос в местном дворянском кругу. Честолюбив. Собрал вокруг себя целую кавалькаду льстецов и приживал. Хитер, расчетлив, скуп. Без меры жесток и властен. Накрепко увлечен некой идеей, содержание которой не до конца ясно».
Или же такая вот табличка.
«Управляющий Холонев: не женат, образован. Должно быть, из недоучившихся студентов. Вероятней всего, низкого происхождения. По-звериному жесток и хитер. Умеет не выставляться, где нужно – стушеваться, за то ценим хозяином. Однако вместе с тем не лишен маленьких, весьма простительных слабостей. Не любит людей тонкой натуры и организации; всеми силами стремится преподнести себя человеком суровым, того гораздо более, чем есть на самом деле. Крайне непредсказуем в силу невротического складу характера и, стало быть, опасен. Способен на необдуманные и импульсивные поступки. Особенно теперь, поскольку безнадежно и крепко влюблен в княжну, вопреки воле Хозяина».
Ступени сменились длинным едва освещенным коридором. Еще через миг отыскалась нужная дверь, совсем не такая как в парадной части особняка – без вензелей и золоченой фурнитуры – но все же весьма основательная.
Фальк повернул ручку и переступил порог временно предоставленной ему горницы. На этом «ревизию» пришлось прекратить. После, ещё будет время. Сейчас следовало должным образом расположиться на постой. В усадьбе придется провести несколько дней, а может статься, что и неделю-другую.
Сквозь ситцевую занавеску, отделявшую от комнаты декоративный балкончик, серела тонкая полоска света, едва пробивающаяся чрез холодный предрассветный сумрак. При желании снаружи можно было разглядеть ветви садовых деревьев и горшки герани на широких балконных перильцах.
Впрочем, было еще довольно темно, ибо час пока ранний, да и на дворе не лето. По контрасту с уличными красками внутри помещения владычествовала почти непроглядная темень, а потому Фальк, сделав шаг, чуть было не налетел на что-то громоздкое. Что-то такое, чего, уходя на ужин, в покоях своих не оставлял.
Кто угодно другой на его месте тотчас растянулся бы на дощатом полу, своротив таинственное и незримое во мраке нагромождение, но только не Иван Карлович! Зря он, что ли, называл себя учителем фехтования. Повинуясь инстинктам тела, а в таких случаях он всегда доверялся профессиональному чутью, не боясь показаться смешным, и совершив пируэт, молодой человек успешно миновал неожиданную препону и осторожно приблизился к письменному столу, выставив пред собой руку. Требовалось немедленно зажечь свет.
Везет же мне сегодня на приключения в темноте, подумал Фальк. Впрочем, настоящей, серьезной опасности, пожалуй, что и не было, фехтмейстер не ощущал ни присутствия посторонних, ни иной угрозы. То есть кто-то сюда, понятно, входил. Вошел, оставил что-то и ушел. Только и всего.
Наконец пальцы коснулись подсвечника, скользнули выше, нащупали воск. Свеча стояла на столе, ровно на том самом месте, где в последний раз видел ее Фальк. Еще мгновение и пространство вокруг озарилось желтоватым трепещущим светом.
Из черноты, аккурат по центру пола, материализовалась небольшая косолапая скамья с водруженным на нее медным тазом и пузатым глиняным кувшином полным воды. Рядом темнело бережно свернутое полотенце.
Вот это было как нельзя кстати!
Конечно, того лучше пришлась бы банька, с отменно прогретой парилкой да березовым веником. Но это ладно. Завтра. Теперь можно обойтись малым. И без того грех жаловаться.
Щеголеватый петербуржец развязал шейный платок, скинул замечательный, от Кирсанова, фрак, освободился от просторной по последней моде сорочки и с молодцеватым уханьем приступил к умыванию.
Вся процедура не заняла и пяти минут. Ледяная колодезная водица точно рукой сняла подступившую сонливость. Настроение улучшилось. К мысленной аттестации Владимира Матвеевича Холонева мигом добавилось следующее:
«Невзирая на прескверный нрав, управляющий дело свое знает «на ять». Слуги в барском доме предусмотрительны, не приметны и вообще, кажется, отлично вышколены. Ежели с подобным порядком устроены прочие арсентьевские угодья – сие, безусловно, есть положительный пример всем окрестным помещикам. Как мелкопоместным, так и владеющим значительным количеством душ».
Размышляя об этом, фехтмейстер рассеяно поглядел по сторонам, решая, куда бы ему пристроить ставшую не нужной пока скамью. Разогнанный умственными усилиями мозг тем временем продолжал увлеченно работать. Внутренний интерьер «Холоневских хором» хоть и не отличался особенным убранством и роскошью, всех мебелей – письменный стол, по размеру больше похожий на бюро, пара стульев, зеркало в ореховой раме, софа с выгнутой спинкой, да широкий платяной шкап (устар. «шкаф»), однако был совершенно упорядочен и устроен в тон деловым хозяйским привычкам.
Все на своих местах, вокруг нельзя найти ни пылинки. Такая чистота обыкновенно бывает злобных дев-перестарков. При этакой педантичности управляющего странно было обнаружить в бюваре бумаги, испятнанные чернильными кляксами. На том, пожалуй, и стоит весь жизненный монумент Владимира Матвеевича – основательность гранита, положенная на хлипкий истерический фундамент. Или эмоции здесь ни при чем и текст был истрачен нарочно?
Неумолимо приближалось утро, суля принести на крыльях рассвета первые заботы новоиспеченной службы. Фальк знал, что внушенное водными процедурами чувство бодрости является ложным и организму, изрядно утомленному дальней дорогой, следует без промедления предоставить отдых. А между тем в углу сиротливо стоял не разобранный саквояж. Не хорошо-с, не порядок.
Что же, много времени это не займет. Поспать можно после, до света еще три с лишком часа.
Мурлыкая себе под нос строчки из известнейшей оперетки «Жизнь за царя», Иван Карлович споро взялся за дело. Он вынул и расположил на софе весь свой немногочисленный гардероб. Много ли привезешь в одном единственном саквояже? Всего выходило три фрака. Черный, для балов и строгих выходов, новенький, только-только от портного; пюсовый, давеча изрядно испачканный травой и землей; и последний, что надевался к ужину, цвета крему с молоком. Нашлась и темно-синяя, почти васильковая, прихваченная на всякий случай визитка. Далее на ложе одна за другой расположились четыре белоснежные сорочки, столько же разноцветных жилетов, несколько брюк, шейных платков и пара-другая лайковых перчаток, пошитых согласно революционной методе англичанина Джеймса Винтера.
Опорожнив дорожную сумку, Фальк любовно оглядел весь свой скарб и тихонько, чтобы не разбудить спящих за стенками соседей, уж они-то вряд ли пренебрегали сном, вернувшись после ужина, пропел:
В произведении любимого композитора такие слова бросает в лицо полякам-захватчикам Иван Сусанин. Штаб-ротмистр же, к своим двадцати пяти годам все ещё не растерявший мальчишеского озорства, посвятил эти строки собственным вещам.
Хорошо все-таки, когда с детских лет приучен обихаживать себя самостоятельно. Удобно. Можно запросто обходиться без слуг. Умеешь обстирать себя, и накормить, и платье в должном виде содержать. Когда нужно очистить, когда нужно (а, верней, когда не нужно) и в шифоньер прибрать.
Собственно, этим Иван Карлович и намеревался теперь заняться, благо шифоньер, он же «шкап», в комнатушке наличествовал. Молодой человек распахнул лакированные дверцы. Внутри ровным рядами, со знакомым перфекционизмом, висели многочисленные сюртуки, плащи, пальто. Имелся даже и парадный студенческий мундир.
Выходило, что Холонев никакой не недоучка, очутившийся, как это часто бывает в России, на обочине жизни и испытывающий от того лютую нужду. А совсем даже наоборот – выпускник некоего почтенного образовательного заведения. Судя по кантам казенного платья, Императорского Московского университета.
Ну, дела! Иван Карлович удивленно приподнял брови. На месте, предназначенном для хранения шляп и цилиндров, прямо на уровне глаз, красовался истинный островок хаоса, беспощадно скомканный пиджак. Пошитый на заказ, короткого английского образца, а потому явно дорогой и не заслушивающий подобного с собой обращения.
Фальк осторожно потянул за свесившийся, безнадежно помятый, рукав и едва поспел уберечь ноги. На пол с грохотом повалилась объемистая, размером чуть меньше подушки, деревянная шкатулка.
Подобные ящички отставному штаб-ротмистру, конечно, доводилось встречать и раньше. Раз такой увидишь, ни с чем более не перепутаешь. То был футляр, сработанный для одной единственной цели, содержать в себе дуэльные пистолеты.
Получалось, что кто-то решил его спрятать. А иначе, зачем прибегать к столь экстравагантной, и, надо заметить, весьма неуклюжей маскировке? Впрочем, кто этот «кто-то» как раз понятно, та еще загадка!
Ох, Холонев, Холонев, подумал Иван Карлович, тоже мне выискался доморощенный Эжен Видок. И когда он только успел произвести все эти манипуляции? Ведь решение о смене квартиранта было принято спонтанно.
«Так вот он зачем сюда явился», – в голове штаб-ротмистра забрезжила правдоподобная догадка. – «Вот отчего непременно перед ужином потребовалось ему меня проинструктировать касательно предстоящих занятий, да еще с этакой ажитацией. Что бы я должным образом закипел, подергался и на него, голубчика, внимания своего не обращал! А пока я злился, да за бюваром таскался, он в шкапчик-то и залез. Оно и времени было достаточно, и от двери совсем близко, почитай в одном шаге. Дернул первое, что попалось под руку, да тем и прикрыл свой «Ящик Пандоры».
На что он, собственно, надеялся? Не иначе на то, что до утра этот немудреный тайник не будет обнаружен. С ужина новоприбывший гость вернется поздно, сомлеет, не обременяя себя трудами о гардеробе, завтра, чуть свет, отправится на урок, а вернувшись, ничего не сможет отыскать.
Постойте-ка, ведь входили сюда слуги, приносили скамейку и прочее, стало быть, могли ларчик забрать. Ан, нет! Получается, Холонев никого в свой секрет посвятить не пожелал, даже лакеев. Обстряпал все сам, притом действовал впопыхах и, вероятней всего, по наитию. Должно быть, он уступил комнату, не подумав, что оставляет в ней вещь, нежелательную к общему обозрению. А спохватившись, занервничал и бросился «заметать следы». Метод, конечно, топорный, но это, как говорится, у кого сколько воображения.
Поделиться книгой: