Помоги проекту - поделись книгой:
— И я сподобился!
— Четыре раза ранен! Татары плечо стрелой пробили! За поход на Азов пятью рублями награжден!
— А я червонным за взятие Казы-Керменя!
Алексей поднял руку, и выкрики стихли — все же в «стремянные» отбирали лучших из лучших, ветераны все.
— Все вы за веру и землю русскую сражались, а этот гвардеец за поместье, за то, что «подменный» царек его деток крестил и деньги пожаловал. Не за православие он воевал, а за царя, что наградами его баловал. Сам ведь сказал, а вы его слышали. Так ведь?!
— Слово сказано было!
— Слышали его!
— Ничего про веру нашу не сказал!
— Сам он христопродавец!
— Язык ему вырвать поганый!
Выкриков было много, пошли даже хулительные. Гвардеец замычал, задергался, лицо от напряжения покраснело — но его держали крепко, а через кляп он мог только мычать. Алексей же поднял руку, вновь добившись тишины среди стрельцов.
— А я вам сейчас скажу почему. Хотите узнать правду?!
Наступила полнейшая тишина, все притихли, даже гвардейцы, а драгуны из лейб-регимента даже шеи стали вытягивать, чтобы расслышать слова молодого царя.
— Мой отец, государь Петр Алексеевич, отплыл за море в неметчину двадцать лет тому назад, а там злобный Франчишко Лефорт подменил его на человечка похожего видом, повадками и манерами. Колдовством своим поганым взял, вот только одного не учел — веры нашей православной! Видели вы, христиане, чтобы «царь», коего Петром Алексеевичем именуют, службы церковные от начала до конца стоял, пост соблюдал, к причастию ходил, святым отцам поклонялся?! Дозволил ли он патриарха всей землей русской избрать на соборе освященном, облегчил ли он подати тяжкие, на православный народ наложенные?!
Наступила зловещая тишина, а потом небольшая площадь взорвалась криками, причем орали даже пленные драгуны. Да и лица у многих приняли такое выражение, словно все разом «прозрели», и теперь увидели то, что раньше не замечали.
— Сам зрел, как монахов палкой гонял!
— И в церкву не ходит, точно!
— А патриарха только недавно в Москве освятили!
— Люда православного в болотах петербуржских погубил уйму!
— Какое причастие?! Да он церковь обходит!
— Семь шкур ныне со всех дерут — раньше столько не брали, ни царевна Софья, ни царь Федор!
— Бороды приказал сбривать!
— Траву никоцианскую курить насильно повелел!
«Глас народа — глас божий! Все собрали — пора им правильное направление дать. Это я с нужных слов зашел — нынешнее правление многих до печенок достало, вон как взъярились!»
Алексей снова остановил выкрики, и негромким голосом стал выкладывать главные аргументы, которые посчитал убойными. И к своей великой радости увидел, как на импровизированный митинг пришли князь-кесарь и новоявленный глава Посольского Приказа Петр Андреевич Толстой, что ехал во второй карете.
— И что это за «отец» мой, что вернувшись из заморских земель, приказал жену свою, что мне матушка, благоверную царицу Евдокию Федоровну в монастырь упрятать без вины всякой и не хотел с ней встречаться. Али забоялся что супруга в нем мужа не признает?! И мыслимое дело для русского православного царя на солдатской шлюхе жениться?!
— Для царя нет, а вот для еретика лютеранского запросто!
Подошедший священник, непонятно как пробравшийся к нему, встал рядом, вздев над головой наперсный крест. И громко заговорил густым басом, накрыв хорошо поставленным голосом служивых:
— И видел я не раз, как падал он земно, как бился в падучей, как пена изо рта его текла, как словами непонятными кричал. А ведь всем вестимо, что так человек себя ведет, когда его бесы одолевают! Оттого и бьет христопродавца, корежит его нечистая сила!
— Видел я это!
— И я зрел!
— Бесы его терзают, бесы!
— Грехов много — люда сколько растерзал и замучил!
— Бился «подменыш», прямо в церкви при клире и боярах! И после в собор не хаживал!
В последнем выкрике Алексей узнал голос князя-кесаря, но его вклад уже не играл роли — о припадках знали многие, даже второй гвардеец, доселе молчавший, явно смутился, видимо припомнив, как вел себя в приступе «падучей» Петр Алексеевич.
— А потому предан еретик, называющий себя царем московским Петром Алексеевичем, всем собором освященным анафеме! А мы все должны молить благоверного царя нашего Алексея Петровича, чтобы оберег народ православный от нужд тяжких, защитил веру наши от лютеранских и папских ересей, да оборонил мечом булатным земли русские! Спаси и сохрани державу и всех нас, великий государь!
Все присутствующие на площади опустились на колени, и бояре, и стрельцы, и подошедшие в большой массе горожане. И так же сделали плененные лейб-драгуны и молчаливый гвардеец, что Алексея изрядно удивило — преображенец был далеко не трус, сражался храбро, и пощаду не вымаливал. Но видимо доводы принял во внимание и сделал для себя определенные выводы, раз склонил колени и голову.
— Обещаю вам, дети мои, что править буду милосердно, судить справедливо, а жить по совести и с христианским смирением. Все подати отменяю, окромя подушной подати и посадских сборов — это в своем манифесте сказал и подтверждаю своим словом. И крест в том целую!
Алексей истово поцеловал поднесенный наперсный крест и подошел к драгунам, что продолжали стоять на коленях, хотя все встали. Сделал над собой усилие, всхлипнул, и негромко заговорил.
— Понимаю, по незнанию на меня пошли с оружием. А потому отпускаю вас! Прошу только об одном — догоните товарищей своих, поведайте им о том, что здесь произошло, что вы сами видели и слышали. Зачем нам лить кровь русскую по приказам «подменного царя»?! Ведь окружил себя иноземцами, и куражится над нашей православной верой и народом! На Москву христианскую, Третий Рим наш, походом идет и всех казням лютым предает! В Твери живых не осталось, и москвичей не пожалеет!
— Все расскажем как есть, великий государь!
— Исполним надежа-царь!
— Крест в том целуем!
— Ты уж прости нас, детей твоих неразумных!
— Все скажу и смерти не побоюсь!
Последний выкрик последовал от преображенца — он смотрел на царя горящим взором. Алексей подошел к нему, положив ладонь на плечо. И поразился — у сурового воина текли слезы. И это растрогало его самого до глубины души, и прерывающимся голосом он произнес:
— Я буду молиться за тебя!
Лицо гвардейца просветлело — а все на него посмотрели с нескрываемой завистью в глазах, многие вздохнули с сожалением.
«Так, я вроде ему немыслимую награду дал, намного значимей, чем любой орден или деньги. Вон как заплакал, да и у меня самого в глазах слезы появились. Так, надо еще с хулителем дело закрыть».
Алексей посмотрел на второго гвардейца — в глазах светилось не смирение, а дикая злоба. Дай ему сейчас возможность — зубами в горло вцепится, как собака кусаться начнет.
— За те слова поносные положено язык клещами вырвать и четвертовать. Но я не хочу тебя казнить, — Алексей задумался на минуту — все молча ждали его окончательного вердикта.
— Ты будешь месяц молчать, кляп вынимать лишь для кормежки. И молитвы читать дозволяю в церкви, но о мирском ни слова. И пусть вериги железные носит, и самый строгий пост соблюдает — грех на нем великий, без вины законного царя срамил и бесчестил. Смирю обиду свою — ибо не ведают, что творят…
Глава 7
— Милосердие хорошо, но проявлять его нужно не к тому, кто при удобном случае воткнет тебе нож в спину, — Алексей скривил губы, и совсем тихо добавил. — Этот гвардеец должен умереть, но не сейчас, а немного попозже. Пусть пока послужит мне рекламой доброго царя, ведь молодые правители так великодушны.
— Такова царская доля, государь, — лицо Ивана Федоровича просветлело, — а то я, как и другие, уже было поверил, что таких лютых злодеев ты будешь и впредь миловать. Да, прежние заслуги принимать во внимание надобно…
— Но руководствоваться токмо целесообразностью. И ничем другим. А потому милость проявлять прилюдно, но наказание в этом случае вершить тайно. Я не собираюсь никого щадить — мне не нужны потенциальные изменники возле трона — князья Алексашка Волконский и Петька Голицын вместе с Николкой Балком наглядно показали, чем может обойтись излишние доверие. Теперь сомнение имею в родичах их, и мысли подспудно терзают — а не предадут ли меня их братья?!
— Не думаю, государь — в том нет ни нужды, ни выгоды. Волконские за тебя стоят, и все они в Москве с чадами и домочадцами, кроме Алексашки. Тот на измену по нужде пошел — дочерей спасти хотел. А потому упирался до последнего, пока его к стене не подперли. А вот Голицыных поберечься надобно — они за «подменыша» всем родом стоят крепко, как Шереметевы за тебя. Да и Долгоруковы со временем на твою сторону все перейдут — много худого они от Петра перетерпели. А измена Балка даже во благо — теперь все кукуйские немцы твоей руки твердо держаться будут, ибо еще одного предательства ты не простишь, а куда они семьи из слободы денут?!
Князь-кесарь последние слова произнес жестко, так что у Алексея холодок прошел по спине. Действительно — «своим» немчикам теперь деваться некуда, все их семейства, по сути, превратились в заложников. И стоит сказать москвичам, что их «немцы» царя предали, как от жилищ только пепелища останутся, выжгут и разорят немилосердно, а тамошних людишек смертным боем линчевать станут.
— Составь заранее проскрипционные списки, Иван Федорович — и внеси туда всех недовольных мною, а также тех, кто со свержением Петра потеряет
— Уже сделал, государь, хотел тебе их в Москве показать. Там без малого пять сотен имен внесено — не всех на плаху отправлять нужно, но большую часть по полкам и дальним воеводствам разослать надобно.
— Хорошо, — Алексея предусмотрительность князя-кесаря удивила в очередной раз. Да и не было его вины в том, что заговор и «машкерад» тесть просмотрел — он ведь сам запретил ему влезать в дела воинские, положившись на фельдмаршала, а старик Борис Петрович пустил все на самотек. За что и поплатился, позабыв, что предают всегда только свои.
— Что у нас с деньгами?!
— Чеканку червонцев снова начали на манер дукатов голландских, благо «подменыш» их сам приказывал делать. Токмо его надписи латинские убрали — вот где поганый замысел царство наше порочить. И рублей с полтинами, на манер полновесных цезарских ефимков. Правда, Петрушка приказывал долю серебра в них постоянно снижать, но то к порче денег привело, хотя казну пополнило на время. Но мы тут все сделали, как ты повелел, дабы монеты твои в заморских странах охотно везде брали, прежний вес серебра вернув. Парсуной твоей мастера занимались добрый месяц, пока оттисков достаточно сделали. Вот пробные рубли с червонцами. А это прежние монеты разных лет — сам сравнить можешь, великий государь.
Ромодановский развязал мешочек и высыпал на стол пару десятков кругляшей — желтые, небольшие по размеру, а серебристые более крупные и увесистые. Алексей их внимательно посмотрел, повертел в пальцах, разложил в определенном порядке.
Все рубли были почти одинаковые по размеру и весу, вот только проба серебра в них отличалась разительно. Подсчеты Алексей сделал заранее, сумев перевести, пусть и приблизительно, золотники с долями в привычные для него граммы, и вычислив пробу серебра. И если в начале Северной войны придерживались 875 пробы в монете весом в 28 грамм, где на серебро приходилось 24,5 грамма, то со временем доля благородного металла стала стремительно уменьшаться. Вначале, от победной Полтавы до злосчастного Прутского похода стала 800-й с 22,5 граммами, потом 750 с 20,5, а к четырнадцатому году, как раз к победе флота под Гангутом, и по нынешний день стала примерно шестисотой с 17 граммами серебра.
Рубль «похудел» в полтора раза, на что ему еще зимой указали купцы-старообрядцы, а это и есть инфляция с обесцениванием денег, пусть не такая кошмарная, которую он пережил в свое время. Но она вводила сумятицу, «добрая» монета исчезала, иностранцы требовали расплачиваться именно в ней, а «худая» окончательно запутывала все расчеты. И это еще ничего — разменные деньги из серебра, алтыны по три копейки и гривны в десять копеек, имели совсем плохую пробу, фактически биллон, но являлись единственным платежным средством для обнищавшего населения.
Хотя до «Медного бунта» еще не дошло — копейки, деньги и полушки ходили в обороте, но их доля увеличивалась с каждым годом, а это вызывало нешуточную тревогу.
Так что, получив церковное серебро в изделиях, всякой там утвари, и почти такие же приношения от боярства, что пожертвовало блюда и тарелки, а также субсидии от купечества, на общую сумму в полтора миллиона рублей, пришлось поневоле задуматься. Либо ему продолжать порочную политику «папеньки», или начать чеканку новой монеты, полновесной и «доброй», вернувшись к старым стандартам.
— Мелкая монета у нас «худая», иноземцы ее охотно берут, али отказываются, нос воротят?!
— Рубли и полтины токмо в расчете, от гривен с алтынами руками отмахиваются, они токмо у нас меж собой и ходят. Да и то нехватка жесточайшая — приходится ефимки на них переправлять и чеканить. А сейчас не знаю, что и делать — если алтынники и гривенники из доброго серебра чеканить, то его много уйдет, а денег совсем не прибавится, токмо убытки. Да и все «худые» монеты придется выкупать и переплавку делать.
— Вот и чудненько — собрать алтыны и гривны, и в рубли с полтинами перечеканить, в «доброе серебро» таким манером переплавив. И впредь мелкие монеты не чеканить, а с иноземцами расчеты только рублями полновесными вести, — от его слов тесть впал в ступор, даже челюсть отпала вниз.
— Государь, медью заменять нельзя, бунт снова будет, кровавый…
— Мы иную монету введем, от копейки до гривны, токмо медную деньгу оставим с полушкой, для мелочной торговлишки.
— Какую такую иную?! Из какого металла?! Али ты решил из бумаги делать, как в заморских странах? Токмо у нас такие деньги ни за что принимать не станут, кому бумажки нужны?!
— Нет, не ассигнации. Есть металл один — если одну его часть к двум частям меди добавить и сплав учинить, то он от серебра почти не отличим. Чехи… То есть богемцы его «никкелем» именуют, то есть «обманным». А сплав этот называют «мельхиором».
Алексей стал выкладывать тестю все, что знал про этот металл, посуда из которого в его времена почиталась многими чуть ли не за серебряную. Да и деньги в СССР и других странах из никеля чеканили, и ничего — брали монеты везде охотно, и вопросов не задавали. Да и не везде никель найти можно. Недаром нацисты до последнего за финское Петсамо в Заполярье держались. Там даже город Никель появился, когда край отобрали обратно, чтобы осознали, с кем воевали, и за блокаду Ленинграда ответили.
— Из полновесного серебра только рубли с полтинами чеканить и ими с иноземцами расплачиваться. А из оного мельхиора копейки, алтыны и гривны для наших земель и в них расчеты вести. И на рубли обменивать, если у купцов потребность будет с иноземцами расчет сделать. И порчей монеты сие считаться не будет, ибо обмен честный вести — много мельхиора на гораздо меньший вес серебра. Начеканить гривны по два золотника весом, их двадцать на рубль выйдет, в котором меньше шести золотников серебра. Как думаешь — принимать будут?!
— Удивляюсь, откуда ты такое знать можешь, — помотал головой Ромодановский, — но верю, государь, сколько раз сам убеждался в твоей правоте. Если обмен везде честный будет, а рублей много начеканить можно, ежели гривны с половинками оных наберем, то мельхиор твой люд принимать станет. Токмо где «никкель» взять прикажешь? Если у цезаря покупать начнем, то нам самим этой обманной деньги начеканить могут — всем в глотку расплавленный металл не зальешь, а ведь они монету худую у себя начнут делать и в наши земли привозить.
— Никель у нас есть, и много. На севере есть монастырь Печеньга — там искать нужно руду его, она с серебром схожа. И в тайне плавить! А людишек набрать из тех, кто «подменышу» верно служит — казнить их недолго, но зачем?! Они пусть пользу приносят до самой смерти, трудятся на благо державы — кормить до пуза будем, чай не Петербург на болоте возводить, польза изрядная выйдет. И для фальшивомонетчиков простора не будет — монеты достоинством мелкие, но тяжеленькие, если их мешком поменять на серебро, то подозрение сразу у твоих приказных появится. Тогда сам спрос сделаешь — откуда у них столько мельхиора…
Договорить Алексей не успел, в дверь вначале постучали, и на пороге появился рында. Громко доложил:
— Там конь твой пришел, государь. А с ним сотник с черкасами да твой советник Кикин, что от смерти спаслись!
Глава 8
— В сих воровских предприятиях моего брата участия принимать мы с тобой, Виллим, не будем! Ибо всем семейством на плаху возляжем, и за кого?! За «подменного царька», дикого и злобного нравом своим, европейскую одежду напялившего, но так татарином и оставшегося по своей натуре. Зачем выступать за того, кто к нам рачения не имел, кто мою жену, твою сестру, да и тебя самого, кнутом приказал выдрать!
Генерал Федор Балк, как всякий немец, родившийся в Московии, уже давно считал ее своей родиной, а потому реагировал на проблемы чисто по-русски. А ситуация сложилась паршивая — его младший брат в тайне перешел снова на сторону царя Петра, отказавшись от присяги молодому монарху Алексею Петровичу.
И тем самым поставил на грань жизни и смерти не только всех Балков, но их близких родственников, судьбы которых были переплетены со знатными дворянскими семействами. И что самое паршивое — так то, что узнай о его предательстве на Кукуе, то проблемы будут самые горестные, отнюдь нешуточные по последствиям.
Соплеменники отнесутся к ним очень плохо, ибо предательство бросает на жителей слободы подозрение и так крайне взволнованных переворотом москвичей. А ведь и патриарх может выступить с гневным обличением — и вот тут надо упредить события во чтобы-то не стало, и спасать семью, самому избавившись от паршивой овцы в стаде.
Жаль брата, но своя рубашка ближе к телу, как говорят русские!
— Скачи в Звенигород и скажи ему как шурин деверю чтобы арестовал заговорщиков и падал на колени перед царем! Если откажется, то арестуй его, не мешкая. А будет сопротивляться, то кричи «слово и дело»! Ежели оружием решит сопротивляться… То убей его!
Балк сделал короткую паузу, видимо решение далось ему нелегко — но закончил твердым голосом, будто сам шпагой лязгнул, выхватывая ее из ножен. Виллим наклонил голову в полном согласии. Выходку младшего Балка он безоговорочно осуждал, а ненависть к царю Петру его просто переполняла — поротой спиной запомнил царскую ласку за службу верную.
И жаждал мести!
Они с сестрой все просчитали — царица томилась без мужской ласки, ибо ее муж от постоянного пьянства и хворостей, что на него обрушились, к выполнению супружеского долга относился наплевательски. А его супруге он пришелся по сердцу — солдатская шлюха, ставшая царицей к величайшему удивлению всех европейских дворов. Там посчитали такой брак русского монарха прямым оскорблением, моветоном, нарушением вековых традиций и неписаных правил. Да и само русское боярство и дворянство было ошеломлено таким выбором Петра Алексеевича.
Но страх и желание выслужиться заставляли знатнейших князей, ведущих свой род от легендарного Рюрика, целовать ручку Екатерине Алексеевне, а так как все просекли, что камер-секретарь имеет на нее влияние, то к Виллиму Монсу двинулись с подарками — без стыда и с мольбою совали ему деньги, драгоценности, утварь, породистых коней. А царица ни в чем не могла отказать своему фавориту и галанту, познав его неистовую любовь. Правда, он сильно испугался, когда посмотрел на новорожденного царевича Петра Петровича — многие заподозрили, что настоящим отцом наследника престола явился смазливый камер-секретарь.
О чем и донесли царю полгода тому назад, и катастрофа разразилась. Спас глава Тайной Канцелярии Толстой, который не стал пытать его по всем правилам — Виллим бы просто не выдержал истязаний на дыбе. А так все обошлось — жестоко выдрали кнутом за взяточничество, конфисковали имущество, но капитанского чина не лишили, выслав в Москву для службы в гарнизонном полку. Зять моментально устроил его к себе адъютантом, но когда из Петербурга приехала его жена Матрена, старшая сестра Виллима, тоже выдранная кнутом, всем москвичам стало ясно, что генерал-поручика Федора Балка вскоре выгонят в отставку, и будет хорошо, если дадут маленький пенсион за ту долгую службу и полученные раны.
А потому они оба с радостью откликнулись на предложение поддержать царевича Алексея — теперь снова появился шанс устроить карьеру и поправить дела. Молодой царь оказался к ним добр — Виллим получил чин подполковника, а Федора Балка щедро наградили, облагодетельствовали поместьем и деньгами, причем он стал правой рукой фельдмаршала Шереметева, и чин генерал-аншефа подошел, достаточно одержать победу, пусть маленькую. Виктория возможна — в армии «подменыша» растет дезертирство, десятками бегут служивые.
И оба ждали победной баталии, но тут выходка Николая Балка, которая все их старания крест-накрест перечеркнула!
— Нарочного его я приказал в кандалы заковать и в Москву к самому князю-кесарю направить. Грамоту царю Алексею написал, об измене предупредил, и с гонцом отправил. А ты скачи, не мешкая, в Звенигород, вот тебе мой приказ, — Балк протянул перевитый шнурком свиток. — Конвоем тебе эскадрон конных стрельцов, у них заводные лошади — к вечеру прибудете на место. А там поступай, как условились — если изменники выступили, то покончи с ними, никого не жалея. А ежели нет — всех под караул взять, отдашь письмо фельдмаршалу — пусть сам решает, что его царскому величеству отписать. Кого казнят, кого помилуют уже не наша забота — мы свой долг исполнили полностью, как присяга велит!
— А ты как поступишь к их предложению?!
— Приму и белые флаги над редутами, что на Тверской дороге возведены, прикажу вывесить, — улыбка на губах Балка была зловещей. — Только за леском гаубицы еще поставлю. А как колонны близко подойдут, то прикажу их картечью в упор засыпать и гранатами закидать. Думаю, что «подменный царь» сильно удивится — он ведь нас за немцев принимает, а ведь мы давно обрусели и здешних ухваток нахватались.
— То верно, Федор, такого они точно ожидать не будут, посчитают, что дорогу на Москву предателями открыта.
— Гвардию надо проредить — они самые верные, и если с ними конфузия произойдет, то другие полки нестойкими враз станут. В смятение придут! Я тебе как на духу говорю — опасаюсь баталии с «потешными». Злые они на штык, а у меня две трети стрельцов из гарнизонов набраны, да рекруты толком не обученные. На пушки только уповаю, хорошо хоть пороховой запас в избытке имеется. А вот конницы маловато — но казаки с татарами со дня на день подойдут, тогда позиции удержу!
Поделиться книгой: