Помоги проекту - поделись книгой:
— И тем самым славу и доверие царское обретешь, — подытожил Монс, взял приказ и собрался выйти из комнаты. Но только хотел распахнуть дверь, как был остановлен тихими словами:
— Толстой с детьми царскими прибыл. И если начнет тебя вопрошать снова, то признание сделай, что прелюбодействовал с царицей. Но еще лучше сходи в церковь и покайся на исповеди митрополиту Ионе, он воскресные службы сам знаешь где ведет…
Глава 9
— Попал в задницу, ощипали и сожрут!
Меншиков грязно выругался, никогда он еще не попал в столь безысходное положение. А поначалу все шло так хорошо — внезапным налетом захватили Звенигород, взяли в плен все командование мятежниками с фельдмаршалом во главе. Жаль, что царевич опоздал, и не захватили его потом — смерть Алексея сняла бы все проблемы. Но вот милость царя Петра к нему, сыну конюха, не превысила бы все его ожидания. Да и что ожидать прикажите из того, чего у него нет?!
Чин генералиссимуса?! Приятно, но зачем он ему?!
Ведь за спиной родовитые бояре будут говорить, что и так выполз из грязи в князи. Осыпать деньгами царь его не сможет — в казне их нет. А у него самого по кубышкам всяким упрятано чуть ли не полтора миллиона звонкой монеты. Не считая двух городов и сотни сел, трех дворцов, мешочков с бриллиантами, рубинами и прочими драгоценными камнями, всякую утварь вообще возами считать нужно. Ведь любой возможностью пользовался, чтобы скопить деньжат на «черный день» — вначале по копеечке и алтыну брал, а там по полтине и рублику, а сейчас счет шел уже на тысячи.
Все просители знали, что без них соваться к «светлейшему» нельзя — от ворот поворот получишь!
И вот теперь все богатства, что были нажиты непосильными трудами, в казну попадут, может быть толику малую царь Петр его семье оставит. Но даже такой вариант имеет незначительную возможность воплотиться в реальность, скорее всего он потеряет все — и жизнь, и имущество, и богатства, и семью. Ибо сейчас, сидя под звездами ночного неба, на болоте, кусаемый тысячами комаров, фельдмаршал прекрасно понимал, что если доживет до рассвета, то следующего заката не увидит.
«Машкерад» окончился катастрофически — далеко уйти от Звенигорода не дали. Черкасы преследовали неутомимо и злобно, с каждым часом увеличиваясь в числе. А вот отряд «светлейшего» уменьшался с любой пройденной верстой, а их было полсотни. Убитых и раненых гвардейцев просто бросали на дороге, оставляя на милость царевича. А вот драгуны его собственного лейб-регимента, которых он лично отбирал в полк, просто разбежались. Причем многие перешли на сторону царевича.
Позицию для последнего боя выбрали удачно — слева речка с топкими берегами, сзади и справа болото, спереди кочковатый заливной луг, а на вытянутом бугре большая роща. Отбили атаку черкас, и те отошли, окружив его уже небольшой отряд. Да разожгли костры, от которых сейчас ветерок доносил запах сваренного кулеша с салом — видимо котлы и крупу взяли в ближней деревне. И этот раздражающий ноздри аромат делал гвардейцев угрюмыми, они молча грузли последние сухари, и молча пили воду, что пахла тиной и лягушками. Да курили трубки, охотно делясь табаком — осталось в строю всего две сотни смертельно уставших преображенцев, да семь десятков драгун, что остались верными присяге.
— Эй, гвардейцы! Я бригадир Шидловский — жить вам осталось до рассвета, утром ко мне подойдут пушки, и до полудня я вас в болоте всех утоплю, как худых щенят!
На громкий крик раздался одиночный ружейный выстрел, на стрелка тут же зашикали — в сумках осталось по десятку бумажных патронов, их следовало всячески беречь. На полчаса боя хватит, а там придется уповать только на граненый штык.
— Эй, Александр Данилыч! Ты жив, али как?! Ответь, или не боишься?! Я ведь видел, как ты служивых в рощу уводил!
— Да чего мне тебя бояться, Федор Владимирович?! Хочешь — на шпагу выйду, и сразимся один на один?! Закроем старые счеты?!
Чего-чего, а от драки, которую иноземцы благородной дуэлью называют, Меншиков никогда не отказывался. Но только в бою, никаких поединков царь Петр не допускал — мог на плаху бросить как победителя, так и проигравшего, чему примеров много было.
Но тут Александр Данилович уловил иное — с ним хотят вести переговоры, иначе бы матом покрыли, да руганью забористой. Ибо какая же драка, если перед ней хорошо не полаяться?!
— Хорошо, я иду! На середине луга встретимся, тут кочек уйма, конь ноги сломает. Вели своим не стрелять!
— Хорошо, — Меншиков повернулся к преображенцам, что напряженно всматривались в ночной сумрак. — Не стрелять, пока я не крикну! Но думаю, сего не будет! Ждите!
Чертыхаясь и злословя, осторожно ступая между виднеющимися кочками, фельдмаршал направился вперед, видя впереди силуэт подходившего казака. Остановились ровно посередине, не дойдя друг до друга несколько шагов, цепко держа ладони на эфесах.
— Мыслю, на помощь Репнина надеешься, Данилыч?! К которому гонцов своих отправил за сикурсом.
Бригадир Шидловский усмехнулся, длинные казацкие усы качнулись. Меншиков тут же напрягся — именно на подмогу он и рассчитывал, отправив разными тропами сразу трех верховых.
— Так он с корпусом своим в сорока верстах на бивак встал, кофий ему варят. А твоих двух верховых мы поймали, к Ромодановскому отвезут, если с тобой сейчас не договоримся.
Меншиков постарался сдержать ликующий выдох, все же один прорвался, и через несколько часов Аникита снимется с лагеря, или отправит на помощь драгун. Но тут его огорошили следующие слова атамана:
— А третий офицер рубиться задумал, вот мои казаки и нашинковали его пластами как свеженину! Зря он сие удумал!
— Зря, — глухо отозвался Меншиков — подпоручик был его доверенным, и потеря была совсем некстати.
— Отдай мне Шереметева и других генералов, Данилыч. Выбора у тебя нет — если их порешишь, то сам смерть лютую встретишь. А отдашь их мне, я тебя со всем отрядом отпущу к Репнину на соединение!
— Царевич боится, что без руководства войска остались…
— Наш богом избранный царь ничего не боится, Данилыч, ибо дело его праведное и народ за ним — недаром все твои лейб-драгуны от тебя же и сбежали. А неделька пройдет, так с вами гвардия токмо одна и останется. А на нее тьфу — раздавим походя! А генералов прорва — на нашу службу свейские генералы перешли все, их по полкам распределили, чтоб стрелецким полковникам советы давали верные. Войск у нас больше вашего вдвое, и еще сикурсом идут многие. Пушек и пороха хватает, как хлеба и припасов всяческих — а вы свою округу разорили, в Петербурге голод.
Меншиков окаменел — дела обстояли именно так, как спокойно говорил ему казак, полностью уверенный в конечной победе. И это напугало «светлейшего» — в который раз в голове появилась мысль, что его «мин херц» проиграл в противостоянии с сыном еще до генеральной баталии — слишком многие ненавидели царя Петра, и сейчас его противники получили знамя, вокруг которого и сплотились. Патриарх с церковью анафеме предали Петра, а такое проклятие на всех сторонников перейдет, и их будет ожидать истребление, причем семьи не пожалеют.
Александр Данилович прикинул — конечно, выпускать генералов с Шереметевым из плена очень не хотелось, но своя жизнь намного дороже, перережь он им всем горло собственной рукою. Но все его существо яростно протестовало против такого ультиматума, он предпочел бы, чтобы с ним иначе договаривались,
— А тебе в чем корысть, атаман, что так печешься?
— Генеральский чин обещан! Да награда мне и казакам — десять тысяч рублей за
— Да живы они, связанных комары сейчас едят, кровососы проклятые, — Меншиков хлопнул комара, что уселся на его щеку. Быстро произвел подсчеты и решил выложить свои доводы.
— Неплохо, и генералом стать, и восемнадцать тысяч рублей золотишком получить! Но ежели бы я их в плен в Звенигороде не взял, досюда не довел, то и тебе, Федор Владимирович награды бы не было. Так что как не крути, но то моя награда, пусть не полностью, но две трети точно!
От слов «светлейшего» атаман подскочил на месте, и сколько не заговорил, а зашипел рассерженно:
— Креста на тебе нет! Тебя ведь живого с гвардейцами отпущу, а ты с меня же денег за это требуешь?!
— А как иначе — я ведь тоже трудился, шкурой своей рисковал. Да и заметь — живыми всех взял, никто не изувечен. Ладно, если по справедливости, то половина награды моя, а половина твоя — и отдам всех людей царевича.
— По рукам, — неожиданно быстро произнес Шидловский, и, шагнув вперед, протянул руку. Но Меньшиков ухмыльнулся, он неожиданно понял, почему так быстро согласился атаман.
— Не лови меня на слове! Под людьми царевича я понимал ему верных генералов и фельдмаршала, но трое на сторону царя Петра перешли…
— Не, мы так не договоримся — всех отдай, что царю Алексею присягали, и не важно, что потом его предали. Так они вначале и твоему Петру изменили. Впрочем, согласен с тем, что две трети награды ты можешь получить, а треть казакам — от своей трети откажусь в твою пользу. Хотя ведь по твоей милости меня всего имущества лишили, а оно ведь тебе отошло!
Меншиков задумался — он прекрасно понимал всю сложность ситуации, и рисковать своей жизнью ради трех «каинов» совсем не хотел. Причем, их ничто не спасет — Петр казнит предателей, не простит отступничества, и Алексей их не пожалеет. Так что хоть сову об пенек, хоть пеньком по сове, все равно перья в стороны полетят!
Глава 10
— Я не могу не отметить ваше старание, подполковник, и то, что вы торопились прибыть сюда. Отдохните ночь, а утром возвращайтесь и передайте генералу Балку, что я надеюсь на него в предстоящем сражении, и не могу не отметить его честную службу российской державе. Пусть будет уверен в моем полном благорасположении. И если ему удастся остановить корпус Голицына, то все достойные получат производство в следующий чин и кавалерство в ордене святого Александра Невского. Ступайте.
Взмахом руки Алексей отпустил склонившегося перед ним Виллима Монса, несостоявшегося в этом моменте истории любовника императрицы, супруги «папеньки». Стрелецкий кафтан подполковника пропитался пылью насквозь, дни стояли жаркие, все же по григорианскому календарю уже закончилась первая декада мая.
«А ведь старший Балк своего младшего братца готов был укокошить, только дорога для его шурина оказалась дальняя, не успел прирезать родственничка — события завертелись ранним утром, а уже ночь наступила. Резко действовал, да и не задним числом оформил — гонца сразу же арестовали и князю-кесарю с потрохами выдали. А письмецо его сюда привезли, дабы оно свидетельством измены послужило.
Да, расчет имеется — лучше непутевого братца сдать, чем род погубить и карьеру подрезать на взлете. А так заветный чин генерал-аншефа совсем рядом, остановит „папашу“ с его гвардией, и один шаг до фельдмаршала останется. Все же хоть и обрусели Балки, но немецкая прагматичность чувствуется, впрочем, как и Монсов».
Алексей налил себе взвара из сухофруктов — в этом времени они имелись в достатке, отпил из кружки. Задумался, рассчитывая варианты — события завертелись, и он чувствовал, что скоро наступит кульминация. Из Волока Ламского прискакал князь Григорий Волконский — сказать, что он был взбешен предательством родственника, маловато выйдет. Князь поклялся родовой честью, что сам убьет выродка, как только он в его руках окажется. И пришлось тут же успокаивать рюриковича, клятвенно пообещав, что никакой опалы на род накладывать не станет, наоборот, все достойные будут награждены, причем по-царски.
Алексей взял из коробки папиросу, подкурил от горевшей свечи. Курил он тайком, только оставшись в одиночестве. Тщательно выполняя все возложенные на него, как московского царя, освященные вековыми традициями, обязанности, приходилось скрывать дурные привычки, чтобы не давать верноподданным скверного примера. Даже здесь, вдалеке от Кремля, он прилюдно соблюдал все молитвенные правила и уже дважды отстоял церковную службу в местном храме.
Ничего тут не поделаешь, недаром еще древние говорили — «положение обязывает»!
Все эти месяцы он старательно демонстрировал благочестие в народном понимании — молился, двигался неспешно, ездил в карете, стараясь избегать верховой езды прилюдно. А еще постоянно общался с боярами, купечеством, выборными людьми — реформы предполагались масштабные, а потому их было нужно продумать и просчитать все варианты. И замечал как растет его популярность — в глазах падавших на колени посадских и крестьян, он видел искреннюю любовь и почитание, и прекрасно понимал, что народ связывает с ним яростную надежду на лучшую жизнь.
И раз выпала такая возможность, то грех ее было упускать. Уже сейчас стало ясно, что перспективы у крепостного рабства не будет — никто не будет торговать мужиками и девками по цене певчей канарейки. Не будут крестьяне собственностью помещиков и предметом купли-продажи, а лишь платят им деньгами, трудом или продуктами за пользование землей, причем по твердо установленному окладу долей от подушной подати.
И все — никаких девок в баньку для недорослей, али порок на конюшне тех несчастных, чья вина заключается в том, что не проспавшемуся помещику или зловредной барыне не понравилась бородатая морда. Да и наказывать не в воле помещика, а по мирскому суду — именно с такого низового правосудия и идет уважение к закону, а не с наспех написанных полупьяным царем бумажек, за неисполнение которых идет страшное наказание.
Ведь смех и грех — если царю Петру нравится прокисший сыр с плесенью, то зачем других принуждать к его поеданию под страхом наказания, или заставлять безмерно пить на пирах?!
Алексей подошел к полке, взял золотые монетки — первые двух рублевики, отчеканенные пробной партией на Красном Монетном Дворе в Китай-городе. Если раньше они были на манер дукатов, с высочайшей пробой золота, то теперь, по своему обыкновению, Петр схитрил. Вес монеты остался неизменным. Зато доля золота значительно уменьшилась — до семидесяти пяти долей, вместо высшей 95-й пробы (в золотнике 96 долей).
Произошла та же история, что и с серебряными монетами, что из «добрых» превратились в «худые». И этот процесс порчи монеты государством закономерен — длительная война и непродуманные реформы с реорганизациями, вкупе с небывалым казнокрадством, вытягивали все соки из обнищавшего населения, разоряя страну. Деньги зачастую выбрасывались на ветер — чего стоит спешная постройка кораблей из сырого, совершенно не просушенного леса. Новые фрегаты служили несколько лет, и сгнивали. Да еще зимой их оставляли во льду, не вытаскивая на берег, что приводило к серьезным затратам на бесконечный ремонт.
Сколько миллионов было потрачено на строительство любимого Петром «Парадиза», Санкт-Петербурга, и подсчитать невозможно — ухнуло как в «черную дыру», бесследно растворивших в тамошних болотах вместе с тысячами трупов, но зато выросли каменные здания и дворцы.
Пытаясь разобраться в ситуации, Алексей говорил даже с приказными подьячими, и те сознавались, что раньше запросы взяточников были куда скромнее, и обходились они меньшими подношениями. А тут какое-то всеобщее повреждение нравов произошло от проведенных реформ, и даже жесточайшие наказания никого уже не пугали.
Так что поневоле задумаешься!
Завтра, вернее сегодня утром он вернется в Кремль и будет разбираться с накопившимися делами, каковых скопилась множество. Огромная русская земля била челом на творящиеся повсеместно несправедливости и утеснения, так что созыв Земского Собора от всех городов и окраин настоятельно требовался. Да и сама Боярская Дума будет заменена Государевой, куда кроме бояр войдут выборные представители от всех сословий. И пусть ее решения снимут хотя бы часть тяжкой ноши, что навалилась на его плечи.
Слишком тяжко ее нести в одиночку!
— Нужно перетерпеть, — пробормотал Алексей. — С войнами покончить как можно быстрее, и с гражданской, и со шведами. А там легче будет — дела иные пойдут, да и уральское золото с алтайским серебром начнет прибывать лет через пять в достаточном количестве. Да еще платину на Исе староверы добывать начнут — какой никакой, но прибыток будет.
Надежды на поступление драгоценных металлов были серьезные. Сейчас золотые монеты чеканились из китайского золота, что привозили в коробочках (отчего и называлось «коробчатым»). Либо переправляли из европейских дукатов, дублонов, луидоров, флоринов и всяких там цехинов — Алексей запутался в названиях. А серебра не было вовсе, только привозное — добыча в Нерчинске была мизерной, и еле покрывала расходы на саму плавку. Потому Петр и старался, чтобы стоимость вывоза сырья — пушнины, леса, воска, корабельного леса, железа в чушках — значительно превышала импорт в виде различных изделий и сукна. Разница между ними и давала столь необходимые стране драгоценные металлы, без которых нормальную торговлю не наладишь, а только вести натуральный обмен.
Но главное еще в другом — «папенька» сделал главное дело, за которое ему нужно памятник ставить. Петр Алексеевич провел форсированную индустриализацию, увеличив выплавку железа в пять раз. И довел ее до шестисот тысяч пудов железа в год.
Вроде много, но по перерасчету меньше десяти тысяч тонн — сущий мизер для страны с населением больше десяти миллионов человек. Впрочем, людишек могло быть и двенадцать, и даже пятнадцать миллионов — их никто толком не считал. Так что хочешь, не хочешь, но еще поголовную перепись придется проводить.
Алексей тяжело вздохнул и пробормотал:
— Железа хоть пару миллионов пудов надо ежегодно, но лучше больше. Донбасс нужен с Керчью…
Глава 11
— Живота лишить меня, Данилыч? Так убивай, только сам полудня не встретишь, я ведь тоже крики атамана слышал…
— Ты меня не хорони раньше времени, Борис Петрович! Да и себя тоже. Разговор есть. Ты сколько мне денег дашь за свою жизнь, коли спасу я ее, — Меншиков привалился плечом к березе, к которой был привязан сидящей на земле Шереметев. От его слов фельдмаршал заметно дернулся.
— Не шуткую я — убивать вас не хочу, и везти к царю на расправу тоже, ибо смерть все примите лютую и немилосердную. Двадцать тысяч золотом дашь мне, через час на свободе будешь. Слово даешь мне, что деньги сполна в месячный срок уплатишь?
— Коли ты не шутишь, Александр Данилович, то сполна все выплачу, и точно в срок. Куда привезти золотишко?
— В Митаву, столицу герцога курляндского. Там рижский купец один есть, у него контора голландского банка — Вандеркистом кличут. Он деньги под расписку от твоих людей примет, на мое имя.
— Дукатами и дублонами уплачено будет полностью, не обману.
— Вот и хорошо. Теперь слушай внимательно. В атаку я преображенцев через час поведу — прорываться в лес будем, а там к лагерю Репнина и выйдем. Долго, конечно, но конным черкасам в лесу не развернуться, своих лошадей бросим, только вьючных возьмем, а припрет, и их оставим. Путы тебе разрежут, и как конь по брюхо в речку войдет, с него сползай и в воду. А там в камышах притаись — никто не заметит. Как арьергард пройдет — на берег выходи, тебя черкасы там приветят.
— Данилыч, не бери грех на душу — отпусти генералов…
— Да ты что — увидят и донесут, тогда царь не бить — убивать меня станет! Не-а, своя жизнь дороже!
— Так придумай что-нибудь, а за них выкуп щедрый получишь! По пять тысяч рублей за каждого дам, если они сами не смогут выплатить.
Меншиков невольно задумался, подсчитывая возможный доход, а Шереметев, видя привычный для вороватого царского приближенного вид, горячечно зашептал, прибегнув к соблазну:
— Возьми перстни мои, сними с пальцев — это сверх выкупа, только генералов спаси. А если к нам в плен попадешь, то я за тебя слово замолвить смогу, чтобы не казнили. Сам понимаешь — слишком многие на тебя злы.
— Хорошо, Борис Петрович, сделаю для тебя и них все, что сам смогу, — Меншиков, совершенно не чинясь, снял с пальцев три перстня, сунул их себе в карман, и ловко поднялся на ноги. Наклонился:
— Попробую караульных выставить ненадежных — вот их тихонько посулами соблазняйте, чтобы на сторону царя Алексея перешли. А в реке все прячьтесь с ними в камышах. И тихо сидите, пока вас казаки не найдут.
— Ты в Ригу, если что, сам беги. В Голландии отсидишься, царь Алексей твоего возврата требовать не станет. А если что — предупрежу вовремя, сбежать успеешь — мир велик! Поспособствую — письма рекомендательные дам, возьмут на службу.
— Хорошо, ты сказал, я услышал…
Меншиков медленно отошел к дальним кустам, за которыми стоял поручик его лейб-регимента. Зашептал тому на ухо:
— Слушай меня, Василий! Тухлое наше дело, обложили со всех сторон. А посему надо нам за жизнь побороться. Кто из драгун у тебя на сторону царевича переметнуться хочет?!
— Почитай половина желает, ваша светлость. Только я убью каждого, если замечу измену — и так пара сотен уже сбежала…
— Не надо, поздно уже. Всем скопом ненадежных драгун собери, и на караул возле пленников выстави. А с надежными служивыми в арьергарде будешь — левее с ними заберешь, когда реку переходить будешь. И за пленниками пригляда не дай держать — выбери коня со шведом, и еще с каким пленником, на твое усмотрение, они мешать смотреть будут.
— Понял, Александр Данилович, — поручик хитровато прищурил глаза. — А кого забрать прикажешь?
— Петру Алексеевичу все равно кого на кол усадить рядом со шведом — с того прока нет, как со свиньи шерсти. Токмо не фельдмаршала или старого князя, любого возьми, нам перед царем отчитаться надобно будет. Да вот еще — возьми сие, это задаток.
Меншиков нащупал в кармане взятые у Шереметьева два перстня — отыскал нужный, слишком хорошо он знал его, у самого был подобный. Сунул в ладонь поручика, пальцы того мгновенно сжались как пасть у щуки. Однако «светлейший» успел заметить вспыхнувший огонек алчности в глазах, и только сейчас уверился в том, что дело выгорит.
— Позже тысячу червонцев получишь, вот тебе в заклад еще перстенек, — Меншиков стянул с собственного пальца третий перстень фельдмаршала, который надел минуту назад. — Как деньги получишь, то мне отдашь — он для меня ценен…
— Не буду брать, я ведь верю, ваша светлость…
— Забери! Вот так спокойнее — мало что в бою выйдет, ведь шальную пулю получить запросто можно, а так моя судьба спокойна будет. Да, вот еще дело какое — у тебя три генерала, те самые перебежчики. Улови момент, и двоих по голове огрей несильно — пусть на берегу полежат в беспамятстве, рядышком, пока их черкасы не найдут. Мыслю, царевич такому от нас подарку обрадован будет зело.
— Сделаю, ваша светлость. А кого прикажите?
— Да князей, а вот немчика Балка оставь, и выведи — от тебя и от меня подозрение царское отвести надобно. А так все просто — в ночном бою вырвались из окружения через врага многочисленного, и не виноваты, что многих в той схватке потеряли. Ты только по уму все соверши — сам левее иди, их правее направь, а в середке лошади с теми, кого увезти надо. Остальное не твоя забота, там само собой пойдет.
— А что с преображенцами, они ведь с караульными бдят?
— Так черкасы их в бою убьют, али изменники драгуны зарежут, какая тебе разница будет? В ночном бою десятки потеряем, так что двое еще падут — невелика потеря, теряют больше иногда!
— Понял, Александр Данилович, все спроворим, как нужно.
— Вот и хорошо, раз такие дела пошли, нам с тобой свой интерес блюсти надобно. Держись меня — в полковники выведу, графом станешь! Да и поместье получишь — деревеньку дам, мне верные люди нужны.
Поделиться книгой: