Царская доля

Но как только Алексей попытался нахлобучить «буденовку» на голову, то взвыл, зашипел рассерженным котом. И было отчего — под длинными волосами на затылке пальцы обнаружили здоровенную шишку.

— Ты чего, государь?!

— Попали мне в голову, Иван Федорович, когда до этого берега реки почти доплыл, отчего в беспамятство короткое впал. Пуля на излете бела, потому камнем ошарашила, да и шапка со шлыком была надета — она и смягчила удар. Но ударило крепко…

— Дай посмотрю, — Алексей наклонил голову, а тесть чуть тронул пальцами шишку, вздохнул с нескрываемым облегчением.

— Повезло, государь. Было бы ближе — то смерть стала неминучей! Видимо, тебя хранят небеса…

— На Бога надейся, а сам не плошай и охрану увеличивай, — проворчал Алексей. — Надо было не сотню черкас брать в конвой, к тому же неполную, а полк. Впредь буду умнее!

— О том я тебе и говорил раньше — война идет, а от тебя победа наша зависит. Ведь предатели рядом быть могут — от покушения не всегда уберечься можно, а потому охрана нужна надежная и многочисленная. И с дворянством не связанная — князья чаще изменяют, чем простолюдины, ибо свой интерес для них зачастую главнее нужд государя.

— И ты также ведешь себя?

— И я, — охотно согласился Ромодановский, — вел бы себя так, но дело в ином. Красть мне нет необходимости, и так богат. А все имущество мое — твое давно на самом деле. Род мой угас — стрельцы родичей перебили, а по женской линии «фамилию» не поведешь. Но мне повезло — ты мою дочь в жены взял, а посему угасание рода не столь высокая плата за нашу кровь, что в царях течь будет! В моих внуках и правнуках!

Алексей задумчиво посмотрел на Ромодановского — лицо князя стало торжественным, словно затаенную клятву произносил вслух. Иван Федорович негромко говорил, но каждое его слово было отчетливо:

— А потому я, и Лопухины с Салтыковыми, и Шереметевы, тебе как псы будем верными — любого врага разорвем и загрызем. Измены от нас не будет — ибо разом потеряем все! И надежды, и честь родовую, и живот, и благополучие. Но нас немного — быть возле тебя постоянно не будем во множестве. А потому тебе предстоит дворян самому выбирать — взгляд останавливай на мелкопоместных и однодворцах. Самых захудалых среди них отбирай, чтобы кормились только с твоих царственных рук — так с псами и поступают. И к тебе одному привязанность имели, и к деткам твоим верность проявят. Чтобы предавать им было невыгодно — ибо всего разом лишаться!

— Резонно, — мотнул головой Алексей, понимая, что получает сейчас от князя бесценный урок отбора кадров.

— А еще народец дикий к себе приблизить можно, раньше браками так делали, а сейчас милостью. И понять дай — не уберегут — то исчезнут все, никого не останется. Так ханы в прошлые времена делали, себе охрану из нукеров отбирая.

— И где их мне брать?!

Вопрос Алексей задал умышленно, ибо прекрасно понимал, на кого он сам может твердо рассчитывать. И когда князь-кесарь заговорил, он мысленно обрадовался, что мысли оказались верными.

— Царевич Васька Сибирский тебе родич, дай кусок — верность его подкрепишь. И татар он подберет — рода у них маленькие, но их множество. Тем же черкасам тебе изменять выгоды нет. Они это уже показали — токмо на их старшину подозрение постоянно держи, а сам продвигай тех, кто руку твою держит. А предадут — их свои и загрызут безжалостно.

Ромодановский усмехнулся, глаза сверкнули, и он тем же негромким голосом продолжил свою речь:

— Так и в иноземных странах многие короли поступали. У правителя франков Луи гвардия из скоттов была, те враги трона аглицкого, а потому французскому монарху, что с ними враждовал, служили преданно — а война, что больше ста лет шла, это показала.

Алексей вспомнил прочитанный роман про Квентина Дорварда, стрелка шотландской гвардии, и просмотренный фильм, и только кивнул головой — так оно и было.

— Базилевсы ромеев всегда при себе дружины варяжские держали — по летописям я такое знаю. Не доверяли они своим знатным грекам — те могли в спину кинжалом ударить, или яда в кубок подсыпать. Но и простолюдинов можно вблизи держать, и дворянство им пожаловать. Твой брат король Карл недаром при себе драбантов держит — они ему верностью привязаны. Даже на «калабалык» пошли, хотя янычар вдесятеро больше было.

Слова Ивана Федоровича падали с губ негромко, и он их внимательно слушал — а кого еще поучиться.

— Я ведь прекрасно знаю, кто в Приказе Преображенском тебя обо всех делах осведомляет. Обиды нет, наоборот — ты все правильно делаешь — твои людишки должны быть при всех. Измена ведь рядом таиться может, предают ведь токмо свои, ибо враги такое проделать не могут, на то они и супостаты. Чего на них обиду держать?!

— Знаю о том, Иван Федорович.

— И сегодня ты урок впрок получил, но живым и невредимым остался. Шишка и люди погибшие не в счет — ты царь, и должен уметь нести потери, что всегда будут…

Глава 4

— Ушел царевич, ваша светлость, как есть ушел. Больно конь под ним резвый, нечета нашим — на берег прыжком одним вспрыгнул, мы даже прицелиться толком не успели, а он уже за кустами скрылся!

Меншиков заскрипел зубами, но все же сдержал ярость — поручик его собственного лейб-регимента выглядел донельзя расстроенным, от плохо отжатого кафтана на ботфорты стекали струйки и капли воды. Александр Данилович понимал, что его люди сделали все что могли — за поимку сына Петр Алексеевич обещал немедленно выдать тысячу червонцев и чин бригадира в придачу, а ежели кто убьет царевича, то полковником станет.

Но кто мог подумать, что Алешка такое отчебучит?!

Хитер оказался царевич, что и говорить. Попался на «машкерад», но сам ответно такой же монетой отплатил. Переодел в собственную царскую одежду казака, почти весь конвой с ним на погибель отправил, а сам с десятком черкас назад кинулся. И ведь почти обманул, стервец — пока два эскадрона с его людьми у кареты рубились яростно, почти ушел, только на предусмотрительно выставленный заслон нарвался, там целая рота обходом пошла, пути для бегства ему перекрыла.

— Он в реку бросился, уже черкасом одетый, а с ним два казака. Мы думали беглецы, стреляли — один утоп, коня тоже убили. Второго крепко поранили или убили — его лошадь на берег уволокла. А в царевича попали — вот что на берегу нашли, — поручик протянул Меншикову казацкую шапку со шлыком и окровавленные обрывки полотна. «Светлейший» пощупал ткань — полотно было дорогущее, сам такое покупал. И нитью золотой вышита.

— Нательную рубаху на лоскуты рвал — видимо раны перевязывал. А в шлыке пуля свинцовая — чуть расплющилась — в голову попала, не иначе, но уже на излете…

— Жаль, что мозги не вышибла, — пробурчал Меншиков, и злобно ощерился. Он вспомнил с какой лютой ненавистью в глазах на него всегда смотрел царевич, когда думал, что его взгляд никто не видит. Александр Данилович его взор несколько раз замечал, и выводы давно сделал, и на свой счет не заблуждался — стоит Алексею на трон взойти, как его на колесо бросят или на кол посадят. Не простит тех побоев, которые ему он несколько раз выдал, да и ядовитые насмешки ему накрепко в память врубились.

— Как узнали, что царевич?

— Так «стремянного» на берегу поспрашивали, подыхал уже, но успел рассказать, когда я ему требуху вытаскивать стал. А вот черкасы отстреливались и рубились отчаянно — четверых мы убили, а трое в кусты ушли, и в овраг юркнули, как увидели, что их царевич реку переплыл. Попытались там взять, но сами троих потеряли — палят из пистолей метко, ироды.

— А ты через реку поплыл?!

Меншиков тронул рукой мокрый мундир, ткань была воглой на плечах, и мокрехонькой внизу.

— С пятью драгунами сразу бросился — один утонул, вода больно холодная, судорогой тело сводит, а он за коня толком не уцепился. Почти догнали — но уж больно конь у него резвый. На поле выскочили, а там «стремянных» прорва, эскадрона два, и карету князя-кесаря увидел…

Меншиков грязно выругался — расчет на захват Ромодановского провалился. Да и хитер тот, в миг бы затею с «машкерадом» раскусил. Да и охрана у него, как выяснилось, большая, да из отборных стрельцов.

— С ним и драгуны были, с роты две али три — они на нас сразу бросились. Но заметить успел, когда коня своего поворачивал — царевич, как и его черкас в седлах еле держались, лежали, да за гривы хватались. Видел сам, как их на руках снимали.

— От погони ушли?

— Токмо я и еще один драгун через реку обратно переплыли — остальных постреляли, — поручик всхлипнул, мотнул головой. — они ведь тоже через реку переплывать стали, гнались за нами, только на окраине отвязались, когда их гвардейцы залпами встретили.

Меншиков задумался — ситуация складывалась паршивая. Из Звенигорода требовалось удирать как можно быстрее — бригадир Шидловский, тот, что сбежал с консилии, привел несколько сотен своих черкасов на выручку, а с ними до двух батальонов стрельцов. Преображенцы пока отбивались, благо полдюжины пушек с припасами захватили. Но Ромодановский время терять не будет, у него два эскадрона «стремянных», да столько же драгун — если городок обложат крепкими заставами и разъездами, то будет западня. Ведь к вечеру еще пешие стрельцы подойдут, и штурм будет.

— Ладно, поручик, ругать тебя не буду. Наоборот, майорский чин от царя получишь и сотню червонцев. Службу одну выправить нужно!

— Приказывай, господин фельдмаршал!

Меншиков пристально посмотрел на поручика — тот своим видом показывал полную готовность исполнить любое поручение, да и глаза блестели знакомым огоньком — таким и сам был много лет тому назад, когда со шпагой в руке на стены Азова лез, добывая чин и славу.

— Тут генералы, что царя нашего Петра Алексеевича предали, а с ними Бориска Шереметев во главе. Всех к коням привяжи — обрадуем государя подарком эдаким. У тебя служивых сколько в строю?

— Три десятка осталось, господин фельдмаршал!

— Для охраны хватит, — Меншиков усмехнулся, но его глаза сощурились, а улыбка была очень недоброй.

— Из города выйдем — в середине держись. В арьергарде преображенцы пойдут, они на лошадях плохо сидят, но на марше поневоле поторопятся. А мои драгуны из лейб-регимента авангардом станут. Лошадей в городе всех забрать нужно, какие под руку попадут — загнанных бросать будем. Уходить нужно спешно — стрельбу сам слышишь.

Поручик только кивнул, видом мрачен. Опытный воин моментально оценил, что происходит — гвардейцы явно с трудом сдерживали атакующих стрельцов и черкас. А сам Меншиков, прислушавшись к звукам боя, отдал приказ, прекрасно понимая, что предстоит сделать:

— Ежели изменников попытаются отбить, а сохранить их ты не сможешь, то накрепко запомни — делай с ними что хочешь, но живыми ты их отдавать не должен!

Глава 5

— Меншиков решил с заложниками поиграться?! А хрен ему с осетриной! Я ему устрою карамболь!

Алексей пребывал не просто в ярости — впал в бешенство, хотя всячески старался сохранить на лице выражение невозмутимости. «Светлейшему» удалось захватить в плен все командование армией во с фельдмаршалом Шереметевым. Дерзкая до немыслимости безрассудная авантюра с «машкерадом» принесла ему громкий успех.

— Мало провернуть «гоп-стоп», нужно еще успеть скрыться с кушем с места преступления, а это я ему не дам сделать! Никуда он не денется, обложим как волка со всех сторон красными флажками.

Губы сжались, на лбу собрались морщины — после минутного размышления Алексей подозвал к себе бригадира Шидловского, чьи сотни сейчас яростно преследовали отходящий из Звенигорода гвардейский отряд. Тот тут же подбежал — в глазах решимость с исконной казацкой смешинкой, что свидетельствовала, что атаман сам себе на уме.

— Отряд Меншикова нельзя выпускать — у него в плену мои генералы! Ты это понимаешь?!

— Да, государь! А потому своих черкас поперед отправил, они путь перережут, как раз у болот. Гвардейцы на лошадях сидят, прости господи, как собака на заборе, к вечеру коняшкам спины собьют. А утречком мы их тепленькими возьмем!

— Твои слова да Богу в уши! Навалится всеми силами на казаков и пробьет дороги, али хитрость какую удумает — он на них мастак! Да и сил у него не так мало, а у тебя один полк казаков всего…

— Сумцы и острогожцы к вечеру будут — уже поспешают. Пути все отрежем на полночь, а стрельцы твои, государь, с полудня подопрут. Еще бы конницы с полчишко, тогда совсем ладно будет.

— Половину «стремянных» отдам — там сотни три будет, и драгунский полк на подходе! Войск достаточно — Меншиков, как тот волк, не в овчарню залез, а на псарню, — Алексей резко выдохнул, ярость схлынула. Он еще раз посмотрел на Шидловского.

«А ведь казаки хитростями своими славятся — вот что нужно мне использовать. Им стимул хороший нужен — ведь солдат воюет за славу, а казак за добычу. Значит, нужно им такие „вкусные пряники“ посулить, чтобы каждый казак собственную выгоду прочувствовал».

— Слушай меня, Федор Владимирович. Ты генерал-майором был, но по интригам Меншикова и чина, и добра лишился. Так?!

— Государь, он от расплаты не уйдет, то дело мое. Связанным по рукам и ногам князя к твоим ногам брошу, или только одну его голову!

В голосе казака прозвучала такая убежденная мрачная решимость, что Алексей насчет участи «светлейшего» не сомневался — убьют, живым брать не станут, тут личный счет имеется по делам давним.

— Прежде чем он умрет, успеет отдать приказ убить моих генералов! А мне этого не нужно! А посему…

Алексей сделал паузу, и решил сделать предложение, от которого ни один из казаков не откажется.

— Верни мне генералов живыми! Тем твоим казакам, что их от неволи и смерти спасут, за каждого пленника по тысяче рублей дам, пусть делят меж собой по совести. За каждого спасенного генерала по тысяче, а вот за живого фельдмаршала десять тысяч рублей! Золотом!

Лицо Шидловского вытянулось от изумления, в глазах загорелся алчный огонек — сумма, брошенная на кон, была впечатляющей. Головокружительные деньжищи, что и говорить — фрегат построить и оснастить можно, и команде за год вперед жалование выплатить. Алексей, видя такое, решил усилить натиск, и повысил ставки.

— Вернешь мне Бориса Петровича живым — генерал-поручиком станешь немедленно. Кавалером шейного креста ордена святого Александра Невского — первым по списку! И всем казакам, что моих генералов из беды выручат, золотые и серебряные кресты самолично вручу, и чины следующие пожалую, с грамотами от моего имени! Хрен с Меншиковым — можете его упустить, но фельдмаршала с генералами возверните!

— Великий государь! Дозволь к полкам ехать, время не терпит!

Шидловский стал напряженным как тетива натянутого лука, и стоило Алексею кивнуть, как сорвался с места, запрыгнул в седло подведенного к нему коня, гикнул своим черкасам, и только перестук копыт раздался, да пыль взметнулась по дороге.

— Это я с нужной карты зашел, — пробормотал Алексей, глядя вслед казакам. — Думаю, он с Алексашкой сторгуется просто, найдет подходец. А денег не жалко — люди мне намного дороже! Нет, какие добрые у казаков кони, куда там драгунским и стрелецким лошадкам…

Печальный вздох вырвался невольно — Сивко удрал прямо от кареты, задрав хвост. Дернул так, что только его и видели, никто не смог удержать. Видимо, умный конь посчитал, что приказ выполнен и решил немедленно возвратиться к сотнику, что скорее был для него не хозяином, но другом. О подобном отношении казаков к своим коням он прежде читал, но не верил, да и не представлял, что копытный может быть настолько умным.

— Пленников немедленно приведите, поговорить с ними хочу, — Алексей повернулся к стрелецкому полковнику, что стал комендантом гарнизона вместо изменника Балка. Одно утешало — к генералу примкнуло лишь полтора десятка изменников, крайне ничтожная величина в сравнении с теми тремя полками, что находились под его командованием. Примерно один из двух сотен служивых оказался иудой — а потому на войска можно уверенно полагаться, хотя паршивая овца в любой отаре найдется.

Бой за город был упорный — все же преображенцы слишком страшный противник, умелый, сплошь ветераны войны со шведами. И что худо — Петр подбирал в свои «потешные» рослых и физически крепких солдат, фанатично ему преданных. Ведь седоусые сейчас вояки были товарищами его детских игр, выросли вместе с царем, многих он знал по имени, был крестным отцом их детей — а такая царская честь дорогого стоила. Потому дрались яростно — сотню трупов насчитали на улицах, да дюжину беспамятных раненных собрали — лекари говорили, что вряд ли выживут. И только двое были схвачены в бою — их скрутили, и то благодаря тому, что кровь пустили.

А вот драгуны лейб-регимента куда «пожиже» оказались — тех в плен полсотни захватили, причем добрый десяток перебежчиками явились, из эскадрона капитан-поручика Огнева, что уже в генеральском чине его охраной командовал. Причем ведь не раз и не два предупреждал и настаивал, только сам Алексей к его словам относился до сегодняшнего дня наплевательски. Потому жестокий урок и получил…

— А ты мне не государь, царевич! Ты супротив собственного отца, кто тебя на свет породил, и царя, коему сам присягал, пошел, измену совершив, а потому каин ты и клятвопреступник! Выблядок!

Кровавый плевок попал Алексею на ботфорт. На преображенца сразу же набросились стрельцы, вывернули руки — тот захрипел от боли, взвыл, пытаясь вырваться — но куда там, держали крепко. Второй гвардеец, окровавленная рука которого висела плетью, ничего не сказал, только всем своим видом показывал презрение к царевичу.

— Если человек клянется Божьим именем, а потом клятву свою нарушает — то кто он? Разве не клятвопреступник? А если такую клятву царь дает, а потом ее нарушает — то достоин ли он царствовать, и всем владети? А если он замыслил убийство собственного сына, на котором вины нет? Вся беда в том, что он встал на дороге выблядка, коего мачеха, что долгое время солдатской шлюхой была, прижила на стороне.

Алексей говорил спокойно, понимая, что его сейчас слушают десятки людей, что стали свидетелями этой сцены.

— Может ли такой человек, каин и клятвопреступник, сыноубийца и еретик, быть православным царем?! Ведь двадцать лет назад он подменил на престоле моего природного отца, и нами правит не царь, а подменыш!

— Что ты плетешь, выблядок?! Я царя Петра с детства знаю, в «потешных» служу с юности. Государь крестный отец моих деток, поместье мне дал, в походах с нами был, войска на битву водил! Да я за него кровь проливал, под Полтавой раны получил…

— Разве я тебя оскорблял, гвардеец?! А ты поносными словами лаешься! Заткните ему рот!

Преображенцу насильно всунули в рот тряпку — тот замычал, забился, но сделать ничего не смог. Алексей же шагнул вперед, прекрасно понимая, что если сейчас не найдет в свою защиту достаточно убойных аргументов, то его репутация может претерпеть ущерб…

Глава 6

— Ты все сказал сам, тебя никто за язык не тянул, христопродавец! И ранами своими не хвались, тут есть служивые, что отважней тебя сражались за землю русскую, державу нашу и веру православную! Давай их спросим, за что у них наградные медали, да сколько ран они получили?!

Алексей обернулся к столпившимся стрельцам, у доброго десятка он видел серебряные кругляшки медалей на ленточках. Подошел к прапорщику с седыми усами и одиноким «кубарем» в петлицах, отрывисто спросил:

— Поведай за что медалью награжден, и ран у тебя сколько?

— За баталию под Лесной, великий государь, и позлащеную копейку имею за Крымский поход князя Голицына. А ранен семь раз — и турками, и татарами, и шведами!

— В церковь ходишь к причастию?

— А как же, государь, грешен азм!

— А ты?

— Дважды ранен, царь-батюшка, — сержант с двумя «треугольниками» смотрел на Алексея преданными глазами, в которых плескалось море обожания, что государь отметил его своей дланью. — А медаль за победу над кораблями свеев у Гангута дадена — первым при абордаже на вражью галеру забрался! Вот крест святой!

— Говорите все, у кого медали за победы дадены — а то перед вами бахвалиться гвардеец только может али как?

— У меня медаль за Калиш! Ранен трижды!

— За победу у Васы!

— Награжден за Полтавскую баталию! Трижды кровь пролил!

— За Полтаву тоже — в ногу пуля попала, до сих пор хромаю!

— У меня также!