Помоги проекту - поделись книгой:
— Он прыгнул, не так ли? Не мог же он просто упасть? — спросил полицейский, не сводя с меня глаз.
Я поморщился, но ничего не ответил — это одна из тех загадок, которую медицине редко удается с уверенностью разгадать. Поскольку ответа от меня не последовало, детектив решил высказать свое мнение.
— Если он остановился, чтобы перекурить, можно смело утверждать, что он прыгнул.
Пожалуй, он был прав. Вряд ли он мог сначала покурить на краю утеса, а потом случайно с него упасть. Но это было возможно, особенно в темноте, с плохо соображающей от угарного газа головой.
— Вот как я все это вижу, — сказал детектив. — Парень заходит в палатку с девушкой и остывшим мангалом. Она засыпает, а он скорее уходит, потому что знает, чем все закончится. Он уходит в лес, чтобы посидеть, подумать и покурить. А потом прыгает.
— Вы и правда думаете, что это убийство и самоубийство?
— Ага.
— Это один из возможных вариантов, — признался я. — А вот другой. Они с девушкой заходят в палатку, им очень холодно, поэтому заносят внутрь мангал — он еще теплый. Он просыпается среди ночи, никак не может разбудить девушку. Он сильно отравился угарным газом, в голове каша. Может, они крепко повздорили накануне, и он думает, что убил ее — совершенно запутался и ничего не может вспомнить. Он уходит в лес… а затем падает с обрыва.
Он неодобрительно посмотрел на меня.
— С какой тогда стати ему садиться там курить?
— А мы точно уверены, что это его окурки?
— Криминалисты это проверят, но мы нашли у него пачку в кармане, док.
Ничего не оставалось, кроме как доставить парня в морг на вскрытие, хоть я и предчувствовал, что эти два молодых тела не станут выдавать все свои секреты.
Мы все собрались в небольшой переговорной морга, чтобы узнать последние новости. Стол был заставлен кружками с чаем. Инспектору было явно некомфортно в промокшей обуви.
— Итак, — сказал один из только что прибывших полицейских. — Узнал несколько интересных вещей по поводу парочки. Давайте начнем с Джея. Родители явно при деньгах, отец занимает очень высокую должность в фармацевтической компании, мать — фармацевт. Он единственный ребенок, хорошо учится в школе. Девушка, Амелия, из большой семьи, родители — учителя, отец — заместитель директора. Судя по всем рассказам, парень был от нее без ума. Слово «помешанный» упоминалось неоднократно. Так, например, он распечатал столько копий ее фотографии, чтобы завесить ими всю стену у себя в комнате. А на «Фейсбуке»…
— О, нет, давайте только без этого, — сказал инспектор. — Приберегите всю это чепуху про Ромео и Джульетту. Что она рассказывала о нем своим друзьям?
— Смышленый парень, судя по всему. Она влюбилась в него конкретно еще в сентябре, но, по словам ее лучшей подруги, в последнее время уже начала задыхаться от этих отношений. Говорят, она думала, что беременна, — ну вы же сможете нам поведать, как там на самом деле, док.
Не факт. Особенно если зачатие произошло совсем недавно. Полицейский, однако, не останавливался, а я был не против ничего не говорить, боясь, что этим ребятам предстоит в полной мере узнать об ограниченных возможностях судебной медицины.
— Как бы то ни было, друзья говорят, что она хотела с ним порвать, он ее пугал, хотел полностью ею владеть, а ей уже нравился другой парнишка в их классе. Они организовали этот поход еще несколько недель назад — у обоих должны были уехать родители. Она решила ничего не отменять и планировала использовать совместный отдых, чтобы осторожно завести разговор о расставании. — Он поднял глаза и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Не думаю, что это в итоге сработало.
Инспектор кивнул. Эта информация полностью поддерживала его версию.
Я обернулся, окинув взглядом опустевшие кружки, и понял, что кого-то не хватает.
— А где эта ваша смышленая детектив-констебль? — спросил я инспектора.
Последовала короткая пауза.
— Ее перевели на другое дело.
Я не стал ничего говорить и просто поднялся со стула.
— Тогда давайте за дело, — сказал я. — Мама и папа Амелии скоро приедут на опознание, так что начнем с парня.
Они кивнули, и мы пошли переодеваться.
Глава 6
Джей ожидал нас в секционной, и я тщательно осмотрел его тело на предмет внешних повреждений и отравления угарным газом. Среди представителей европеоидной расы самый распространенный из этих показателей запросто можно спутать с признаком хорошего здоровья — речь идет о розовом цвете кожи.
Поскольку я только что вернулся из отпуска, первые несколько дней мое собственное лицо было того самого вишнево-розового оттенка, так характерного для сильного отравления угарным газом.
Кожа Джея была не вишнево-розовой, она вообще не была розовой. Конечно, я взял образцы крови, чтобы проверить ее газовый состав — о результатах анализа оставалось только гадать.
Он лежал на животе, и после смерти эритроциты сместились в этом направлении, вызвав естественное изменение цвета кожи — так называемые трупные пятна. Его кожа показалась мне чуть более яркой и розоватой, чем это бывает обычно, но пока не готовы результаты, было рано говорить о чем-либо с уверенностью.
Что не вызывало сомнения, так это две обширные травмы, указывавшие на то, что он сорвался со склона утеса, когда спускался по нему. Он ударился левым боком и передней частью тела, прежде чем разбиться лицом о землю. Кроме этого, я обнаружил переломы левой руки и обеих ног.
Прежде чем вскрыть его тело, чтобы посмотреть, что стало с внутренними органами, я сделал паузу и посмотрел на паренька с чувством наивысшего сострадания, пока фотограф снимал его молодое лицо, все в ссадинах и синяках.
В 17 лет подростки часто какие-то нескладные. Джей был худым и высоким, а черты его лица еще не до конца сформировались. Я подумал, что, проживи он еще года два, наверняка вырос бы настоящим красавцем.
Он был по уши влюблен той любовью, что знаменует переход от детства к взрослой жизни. Насколько же всепоглощающими могут быть эти первые настоящие чувства, и насколько же неготовыми к ним могут оказаться некоторые люди, тем более дети. Конечно, ни одному судмедэксперту пока не удавалось обнаружить признаки любви в человеческом сердце. Физиологические подтверждения мы ищем чуть ниже, где любовь напоминает о своем непременном спутнике: сексе.
Установив, что печень и сердце Джея получили от удара о землю несовместимые с жизнью повреждения, я перешел к его половым органам. Это стандартная часть вскрытия, которую мы выполняем всегда. Поскольку внутри организма для мужских половых органов слишком жарко, яички опускаются в мошонку примерно на восьмом месяце внутриутробного развития, но иногда это происходит и вскоре после рождения.
Еще с 1960-х годов уровень полового развития измеряют по шкале Таннера, учитывающей первичные и вторичные половые признаки: в частности, размер груди, объем яичек и обилие лобковых волос. Она дает лишь очень общее представление, потому что все развиваются с разной скоростью, обычно достигая полового созревания, хоть и не всегда, в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет. Судя по тому, что я видел, равно как и по шкале Таннера, Джей полового созревания достиг.
Слева снизу на животе у него была глубокая рваная рана, обнажившая блестящие полупрозрачные внутренности. Я вскрыл белую морщинистую ткань в виде трубки. Внутри я обнаружил, как это часто бывает с внутренностями, сосудистый пучок. Только вот прижатыми друг к другу я увидел не только типичные два сосуда с нервом. Да, там были вена, артерия и нерв… но еще и тонкая ниточка семявыводящего протока.
Сперматозоиды образуются и хранятся в семенниках, где они всегда наготове. С приближением оргазма мышечные сокращения подталкивают их к простате через семявыводящие протоки — трубку диаметром около полутора миллиметров. Они напоминают ершики для прочистки труб — помню, когда я был маленький, папа давал мне ими поиграть, и я сгибал их в форме разных животных. Эти ершики снаружи были мягкими и пушистыми, чего уж точно не скажешь о семявыводящих протоках: они гладкие и белые, но на ощупь почти такие же твердые и гибкие — я смог бы распознать их даже с закрытыми глазами.
У каждого семенника свой семявыводящий проток, и они огибают тазовую кость спереди, проходя через складки выстилающей брюшную полость брюшины. Именно здесь, в области паха, рваная рана и обнажила его, тянущегося к простате.
Ах, простата. В его возрасте юноши о ней даже не задумываются, но ближе к шестидесяти она дает о себе знать почти у каждого.
Простата расположена под мочевым пузырем и производит семенную жидкость — она обладает небольшим антимикробным свойством для защиты сперматозоидов, содержит соли и сахара для поддержания их жизнедеятельности на предстоящем пути. Они уже поднялись вверх по семявыводящим протокам, а теперь им придется потрудиться еще больше: оргастическое цунами семенной жидкости переносит их вниз по уретре, через пенис и во влагалище. Оказавшись там, сперматозоиды должны добраться до шейки матки, проникнуть в нее и наконец угодить в фаллопиевы трубы по пути к своей конечной цели — яйцеклетке. Можно сравнить их с лососем, идущим на нерест вверх по течению.
Движимые все дальше, сперматозоиды представляют собой крошечные ДНК-торпеды, хорошо приспособленные для того, чтобы плыть против течения женской слизи, соревнуясь за право первым добраться до яйцеклетки. В этом спорте не бывает второго места. В каждом миллилитре семенной жидкости обычно содержится порядка 200 миллионов сперматозоидов, а выделяется ее при каждой эякуляции от двух до восьми миллилитров. А это уже около миллиарда сперматозоидов, из которых, правда, очень немногим — пожалуй, меньше десятка — удается добраться до нужной фаллопиевой трубы.
Как по мне, процесс оплодотворения — это настоящая гонка без правил с мизерными шансами на победу.
Это теория Дарвина во всей своей красе — победа достается самому сильному, приспособленному и быстрому сперматозоиду. Маленькие, медленные, бесхвостые сперматозоиды, увязшие в маточной слизи, плывущие не в ту сторону или не по той фаллопиевой трубе… Все они обречены на поражение. У них нет ни малейшего шанса на то, чтобы первыми пересечь финишную черту, по мере приближения к которой страсти накаляются. Если на старте вероятность того, что вы станете собой, составляла всего одну миллиардную, то к моменту оплодотворения она достигла почти ста процентов. Процесс зарождения человека — настоящее чудо. И это еще до того, как начнется его развитие.
Женщина, может, и рождается со всеми готовыми яйцеклетками, но мужчина продолжает производить сперматозоиды с момента полового созревания и до самой смерти. Благодаря мейозу, важнейшему для эволюции событию, когда ДНК делится пополам и слегка перемешивается в рамках подготовки к созданию нового уникального человека, все сперматозоиды генетически слегка отличаются друг от друга.
Производство сперматозоидов занимает около трех месяцев, и для этого процесса необходимо, чтобы мужские половые гормоны были на должном уровне. У человека возраста Джея эта производственная линия, может, и работает на полную катушку, но у готовых сперматозоидов ограниченный срок годности. Они ждут в яичках своего вызова, и если из-за отсутствия сексуальной активности в течение двух недель его не происходит, начинают разрушаться. Что же делать с этим потенциальным переизбытком? Наш бережливый организм их перерабатывает, расщепляя на отдельные химические составляющие, чтобы использовать повторно. Возможно, для производства новых сперматозоидов. Или, может быть, клеток кожи. Или, например, ногтей.
Простата Джея была на зависть компактной, размером с мячик для гольфа, какой и должна быть. Она выглядела крепкой и здоровой, без каких-либо бугорков, образующихся по мере того, как человек рывками стареет (этот процесс никогда не бывает равномерным).
Простата находится прямо под мочевым пузырем, который я как раз вскрыл, чтобы проверить на предмет каких-либо нарушений. Он представляет собой бледно-розовый шар, состоящий из переплетенных полосок сильных мышц с перекрещенными волокнами. Мочевой пузырь твердый на ощупь, и щипцами его толстые стенки просто так не повредить, хоть и можно разрезать ножницами. Когда берешь его в руки, он напоминает другой активный мышечный орган — сердце. Оно на ощупь мягкое справа и чуть тверже слева, а мочевой пузырь выглядит куда более готовым к суровой жизни на улице, чем любая часть нежного сердца.
Моча выходит наружу по тому же пути, что и сперма: через уретру. Эта тонкая трубка тянется вниз от мочевого пузыря, проходит прямо через простату, а затем соединяется с пенисом. Нетрудно понять, почему первой жертвой любой проблемы с простатой становится именно мочевой пузырь — при каких-либо помехах ему приходится прилагать больше усилий для вывода мочи, из-за чего он со временем неизбежно растягивается.
Какую же помеху может создать простата? Примерно у каждого третьего мужчины в течение жизни эта железа увеличивается в размерах — в достаточной степени, чтобы сдавить проходящую через нее уретру и затруднить выход мочи. Такой вот непродуманный у нас в организме водопровод. У каждого восьмого мужчины, и я в их числе, диагностируют более злокачественное увеличение — рак простаты.
Этот юноша прожил недостаточно долго, чтобы столкнуться с такими проблемами. Даже после смерти, даже столь покалеченное, тело Джея так и дышало молодостью, намекая на долгую жизнь, которая его ожидала. Была ли его смерть ужасным несчастным случаем, или же произошло нечто куда более зловещее, как считала полиция? Знал ли он, что Амелия умерла? Может, он подозревал, что убил ее? Когда столь внезапная, трагическая смерть происходит в юном возрасте, сложно не прийти к выводу, что она стала развязкой сильнейшего кризиса личности.
Как же мне посчастливилось, будучи подростком, наткнуться на книгу о судебной медицине, которая направила меня в жизни.
Я понимал, что должен хорошо учиться в школе, чтобы достичь хотя бы первой ступени в этой карьере: поступления в мединститут. Я не хотел отвлекаться от своей цели и изо всех сил избегал рискованных ситуаций. Сделала ли меня осторожным смерть матери? Или же все дело было в удаче? А может, в амбициях? То, как сильно гордился отец тем, что первым в семье получил ученую степень, и, как следствие, верил в важность образования, определенно передалось и мне. А может, из-за огромной любви — или страха — к этому человеку, который воспитал меня практически в одиночку, — а любовь и страх запросто могут идти рука об руку, — мне хотелось вести себя хорошо, чтобы радовать его?
Я снова взглянул на Джея, и по моему телу пробежал ток, слабый, но настойчиво напоминающий о старой боли. Это чувство безысходности. Его заостренное, молодое лицо. Он напомнил мне одного человека. Саймона. Моего лучшего друга в школе.
Он тоже в подростковые годы был высоким и худющим и напоминал мне неуклюжего жеребенка, не знающего, что делать со своими длинными ножками. Учеба давалась ему легко и предстоящие выпускные экзамены не казались серьезным испытанием.
Его мать была врачом, а отец — инженером; в те времена было весьма необычно иметь двух работающих по профессии родителей. Его бабушка жила с ними — она помогала присматривать за Саймоном и его сестрой. Я часто бывал у них дома, и мне там нравилось, потому что он был полной противоположностью нашему: полки ломились от книг, а между ними были распиханы семейные фотографии. Казалось, никому не было никакого дела, если порядок не был идеальным. Зимой всегда работало отопление, и поэтому не было нужды постоянно греться у камина, дрожа от холода. Саймону разрешалось ставить пластинки в проигрывателе, когда заблагорассудится, и мы слушали музыку, развалившись на удобных диванах.
Каким же пустым казался мне наш дом, когда я возвращался от друга. Брат с сестрой, которые были намного старше меня, уехали, и мы остались жить здесь с отцом… и моей мачехой. Позже отец признался, что понятия не имел, зачем женился на Джойс, и, конечно, мы с братом и сестрой тоже задавались этим вопросом.
До появления Джойс мы как-то приспособились жить без матери, достигнув определенной гармонии. Поначалу, когда сестра вышла замуж и съехала, наш дом превратился в эдакую холостяцкую берлогу. Бо́льшую часть моей жизни мама болела, и я не могу делать вид, будто при ней жизнь в доме била ключом и была расцвечена яркими красками, однако брат с сестрой уверяли меня, что так и было. Насколько же помнил я, в доме всегда была какая-то пустота. Если ее что-то и заполняло, так это болезнь, от которой она могла умереть, хоть я этого и не понимал, а все остальные избегали разговоров на эту тему.
Когда она все-таки умерла, дома сразу стало гораздо свободнее. Моя мачеха никогда не была неприятной или злой, но только теперь я понимаю, что она не знала, как вести себя с детьми, особенно с потерявшими мать мальчиками. Думаю, взаимодействие со мной давалось ей так нелегко, что она предпочла стать мебелью — ее присутствия словно не ощущалось. Полагаю, я вел себя с ней весьма дружелюбно, словно она была какой-нибудь домработницей, жившей вместе с нами. Только вот водить друзей домой мне особо не хотелось.
Между Джойс и моим отцом часто чувствовалось напряжение, из-за которого царившая дома тишина гудела от боли и злобы. Однажды, когда этот гул стал невыносимым, она уехала к своей матери в Девон. Я бродил из комнаты в комнату, наслаждаясь этой совершенно новой тишиной. Я плюхался в кресла, брал в руки и ставил на место вещи — по сути, возвращал себе то, чего у меня никто никогда и не отнимал. Затем, наверное, посчитав, что прошло достаточно времени, отец вернул ее. Осмелюсь предположить, что на этот раз он рассчитывал на другой исход, но на деле цикл начался заново.
Дома у Саймона было куда приятнее — там царило не только физическое, но и эмоциональное тепло. Он был полон разговоров и смеха, и я решил, что именно таким хочу видеть свой дом, когда сам стану отцом. И многие годы спустя мне это удалось. Когда у нас появились дети, наш дом вскоре наполнился всеми атрибутами среднего класса: ежедневными газетами, подписками на National Geographic и Scientific American, оживленными беседами за семейными трапезами о политике, искусстве и науке, а также, разумеется, о медицине.
Только вот у Саймона все пошло совсем не по плану. Он провалил выпускные экзамены.
Его родители были ошеломлены. Они были в шоке. Это стало для них настоящим ударом. Как такое могло случиться? Он должен был без труда получить хорошие отметки, необходимые, чтобы стать врачом. Он должен был поступить на медицинский в Университетский колледж Лондона.
Саймон так чудовищно провалился, что родители тут же записали его на подготовительные курсы.
— Что же ты делал в своей комнате каждый вечер, если не учился? — спросили они у него.
— Учился жонглировать, — ответил он.
Меня это не удивило. Среди нашей группы друзей Саймон славился навыками жонглирования. Он мог жонглировать ластиками, чашками, шариками, чем угодно.
Его родители даже попытались узнать у меня, что с ним происходит. Мне не хотелось говорить, что у Саймона получалось жонглировать, пока он был относительно трезвым. Наряду с жонглированием он открыл для себя и спиртное и частенько втихую напивался у себя в комнате. Порой мы присоединялись к нему за бутылками сидра — понятия не имею, как ему удавалось раздобыть их во времена, когда продажа спиртного контролировалась гораздо строже, чем сейчас. Чаще всего мы могли вовремя остановиться, Саймон же меры не знал. Не верилось, что ему удавалось скрывать свое пристрастие от бабушки и родителей, но, судя по всему, они действительно были в неведении.
Из-за чего же мой друг напивался? Все дело было в Фионе. Она училась в гимназии для девочек, и Саймон безнадежно влюбился в нее на танцах. Не он один, но Саймон — по уши. Ее считали самой красивой девочкой в округе, и, смею сказать, многие из стариков, когда-то ходивших со мной в гимназию для мальчиков, наверняка до сих пор помнят, как она, выходя из школьных ворот, слегка качала головой, распуская на ветру длинные светлые локоны.
Фиона не ответила Саймону взаимностью на его огромную и всепоглощающую любовь. Она виделась с ним несколько раз, но им никогда не удавалось остаться наедине, и, казалось, чем больше он заискивал перед ней, тем большее презрение вызывал. Она предпочитала статных регбистов, Саймон же был из числа худых и умных ребят. Еще он постоянно во что-то врезался, отчасти из-за того, что снимал очки, когда она была рядом.
Родители Саймона обозлились на школу из-за его результатов экзаменов. Они требовали объяснить, почему никто не предупредил их, что такое может случиться: наняли бы репетитора, чтобы его подтянуть. Они спросили у меня, ходил ли он вообще на занятия. Я сказал, что ходил. Так оно и было — во всяком случае, физически он присутствовал, только вот его душа уже давно была где-то в другом месте.
Два года я ждал, когда вернется Саймон, которого я знал. Порой он бывал самим собой, но случалось это все реже и реже. У нас была общая любовь к небу и страсть к полетам. Мне приходилось ограничиваться мечтательными наблюдениями за самолетами с земли — отец считал, что отдыхать нужно у себя на родине. Саймон же не раз проводил летний отпуск с родителями за границей, и я просил его рассказать, каково это, когда самолет отрывается от земли или, наоборот, садится или кренится, и как это — просто лететь высоко над землей? Мне была интересна каждая деталь.
Над нашим районом проходил воздушный маршрут, ведущий к Хитроу, и мы частенько задирали головы, пытаясь разглядеть в небе пролетающий самолет. Затем, когда нам было по 17, произошло нечто невероятное. Страна была помешана на «Конкорде» — необычайном V-образном самолете, который создавался многие годы и мог летать быстрее скорости звука. Был запланирован его показательный полет над Центральным Лондоном в сопровождении пилотажной группы «Красные стрелы». Мне удалось узнать маршрут — он проходил над Уотфордом!
Я подрабатывал там по субботам (продавал ковры в универмаге, если вам интересно), но в тот день я ждал пролета «Конкорда» на крыше магазина.
Мне было наплевать, уволят ли меня за это, — в тот момент не было ничего важнее на свете. Вместе с Саймоном мы внимательно изучали карты и расписание полета — я не сомневался, что он тоже будет наблюдать за ним из дома.
Не думаю, что когда-нибудь забуду момент, когда «Конкорд», огромный и ослепительно белый, в окружении выстроившихся клином крошечных истребителей пилотажной группы рассек голубое небо над моим правым плечом и развернулся в сторону Центрального Лондона. Это было абсолютное совершенство, от которого на глазах ненароком наворачиваются слезы. Я смотрел, как они отдаляются, становясь все меньше и меньше, с невероятной скоростью, пока истребители полностью не исчезли, а «Конкорд» не превратился в едва различимую точку. Я продолжал смотреть на небо. Были ли они там на самом деле? Правда ли я все это видел? Я знал, что пройдет не меньше недели, прежде чем волнение утихнет. И я дал себе зарок как можно скорее самому очутиться в самолете.
По дороге домой я заскочил к Саймону.
— Как же здорово было! — воскликнул я, как только он открыл дверь.
Саймон посмотрел на меня равнодушным отстраненным взглядом, который появился у него в последнее время.
— Что? — переспросил он.
Я смотрел на него с недоумением.
— Ах да, — сказал он, пожав плечами. — Я забыл посмотреть.
Не верилось, что передо мной был мой друг Саймон. Его голос был лишен эмоций, чувствовалось полное отсутствие интереса к миру вокруг. Откуда это взялось? В глубине души я не удивился, когда он провалил выпускные экзамены. Ему больше ни до чего не было дела.
Большинство из нас не получили оценок, на которые рассчитывали. Вне всякого сомнения, все потому, что мы слишком много страдали по девушкам в обнимку с транзисторным приемником у себя в комнате. Я старался не нарушать вечную тишину нашего дома, надевая огромные наушники с длиннющим проводом. Радио «Кэролайн». Радио «Лондон». Кенни Эверетт[21]. Дэйв Кэш[22]. У себя в комнате мы сбегали от BBC и слушали, упиваясь каждым словом, нотой, объявлением. Это было в конце 1960-х, и мы знали, что становимся свидетелями культурной революции. Это была музыкальная свобода! Это было невероятно. Уравнения и химические формулы валялись без дела на столе.
Что касается отношений, мобильных телефонов тогда, разумеется, еще не было, и в нашем доме на полке в прихожей, как и во многих других, был лишь черный бакелитовый телефон с коричневым плетеным проводом. Когда у меня появилась девушка, не было никаких шансов на то, чтобы весь вечер спокойно шептать ей всякие нежности: уже спустя две минуты в коридоре появлялся отец и спрашивал, кто будет платить за звонок. Кажется, я в итоге привел ее домой, чтобы познакомить с отцом и Джойс. Как бы то ни было, моя девушка была частью моей другой жизни — уличной. У Саймона тоже появилась другая жизнь, но проходила она в четырех стенах дома его родителей — точнее, в его собственной голове.
Лишь годы спустя до меня дошло, что Саймон, должно быть, пребывал в сильнейшей депрессии. А также то, что я ошибочно винил во всем Фиону, в то время как на самом деле она была не причиной, а лишь триггером, спровоцировавшим уже давно назревавший внутри Саймона взрыв. В то время про подростковую депрессию особо не говорили — даже диагноза такого толком не существовало. Мы все еще жили в послевоенное во многих смыслах время, и все от него ожидали, что он будет держать свои эмоции при себе, даже его крайне успешные родители. Им казалось, что он их подвел, и хоть они и были очень хорошими людьми, этого было не скрыть.
Только теперь я понимаю, что именно депрессией, должно быть, объяснялся его отсутствующий вид на уроках, пьянство втихую, которое вышло далеко за рамки экспериментов школьника, а также то, почему мой когда-то уверенный в себе друг практически перестал как-либо взаимодействовать с окружающим миром.
Результаты моих собственных выпускных экзаменов оказались далеко не блестящими — для поступления на медицинский этих отметок было недостаточно.
Прошло несколько напряженных дней, пока меня все-таки приняли по дополнительному набору в Университетский колледж Лондона. Я надеялся, что не занял место, освобожденное Саймоном. Мне было грустно и жаль его, но в то же время в душе я радовался, что не провалил выпускные экзамены. Одному богу известно, как отреагировал бы на это отец. И я уж точно ожидал праведного гнева из-за своих весьма посредственных результатов, но, к облегчению, он очень меня поддержал, когда я договаривался о зачислении по дополнительному набору.
Итак, я уехал учиться в Университетский колледж, чтобы начать долгую медицинскую подготовку. Пережив период как минимум крайнего несчастья, а то и вовсе психического кризиса, Саймон в итоге все-таки тоже поступил в Университетский колледж Лондона. Он больше не был прежним и едва справлялся. Как с эмоциями, так и с учебой. Как-то мы стояли вместе в студенческом баре, и до меня не сразу дошло, что он был там сразу с двумя компаниями, расположившимися в разных концах бара, и поочередно выпивал с каждой.
Я стал сильно беспокоиться о нем. Наконец я пошел к одному очень уважаемому профессору, чтобы поделиться своими переживаниями о друге. Он кивнул. Оказалось, что как-то раз Саймон заявился пьяным на одну из его потрясающих лекций, поэтому он был в курсе проблемы.
— Не переживай, — сказал мне позже профессор. — Я поговорил с ним, и теперь все под контролем. Я обещал ему бутылку виски, если он сдаст экзамены.
Он был профессором, и я не осмелился оспаривать его логику.
Юноша, чье тело лежало передо мной, вполне мог быть очередным Саймоном. Человеком, потерявшим себя в столь непростом возрасте. Может, девушка в палатке была очередной Фионой?
Мы покинули секционную, дав возможность сотрудникам морга привести Джея в порядок и тщательно прибрать в ней, прежде чем закатить из смотровой Амелию. Ее родители приехали на опознание, пока мы были заняты Джеем. Мы замолчали, услышав рыдания, разносящиеся эхом далеко по коридору. Когда работники морга закончили и пришли на перерыв и чашку чая, мы направились переодеться в чистые медицинские костюмы, после чего вернулись в секционную.
Амелия выглядела до боли молодой и прелестной. Прежде мне уже доводилось сталкиваться с беременностью у девушек младше двенадцати лет, и я предположил — возможно, ошибочно, — что сексуальные отношения между Амелией и Джеем были весьма вероятны. Мы осторожно сняли с нее совсем не сексуальную фланелевую пижаму с вышитыми на ней плюшевыми мишками. Было не по сезону холодно, и даже если у них и были планы на секс в палатке, скорее всего, они оказались сорванными. Или же, укутавшись в эту пижаму, она, возможно, давала понять, что не настроена на близость.
Обнаженная, она выглядела еще младше: маленькая грудь, узкая талия, почти без волос на теле. По ее худенькому детскому телу уже пошло трупное окоченение, но кожа еще сохранила розовый оттенок дешевой куклы или жертвы отравления угарным газом. Когда я провел вскрытие, внутри она оказалась не менее розовой. Не было никаких сомнений, что уровень насыщения крови угарным газом окажется высоким — даже взятый мной на токсикологический анализ образец крови был не типичного темно-красного цвета, а неестественного ярко-розового.
Чтобы убедиться в отсутствии каких-либо скрытых проблем, я тщательно исследовал, как обычно, все системы ее организма и внутренние органы. Взяв образец мочи из мочевого пузыря, я осмотрел ее матку.
Поделиться книгой: