Помоги проекту - поделись книгой:
По результатам исследования было выдвинуто предположение, что воздействие инфекционных агентов в первые годы жизни может иметь защитную функцию. Наша иммунная система нуждается в обучении — ей нужно ознакомиться с основными типами существующих инфекционных возбудителей, чтобы в будущем быстрее с ними справляться. В этом, собственно, и состоит основная идея вакцинации. Появились данные в пользу того, что своевременная вакцинация может обеспечивать детям дополнительную защиту и от лейкемии. К развитию этого вида рака может привести сочетание ряда факторов — генов, рациона питания, невезения или каких-то других переменных, о которых пока еще неизвестно. Если задуматься о том, что поменялось за последние 50 лет, можно отметить, что в домах стало намного чище — может быть, нашей иммунной системе не хватает дополнительного толчка, который ей обеспечивала антисанитария прошлых лет?
Этой же теорией некоторые врачи пытаются объяснить и запредельный уровень распространения астмы. Это заболевание — следствие нарушенной работы иммунной системы. В настоящее время в Великобритании от него лечатся более миллиона детей[20] (примерно каждый одиннадцатый, согласно данным организации Asthma UK). Нужно понимать, что, даже если уровень заболеваемости и выровняется, с учетом роста численности популяции сейчас астмой болеют как минимум в три раза больше детей, чем в 1960-х. Теория гигиены дает надежду детям-астматикам и их родителям (а также всем, кто ненавидит уборку), однако особенно обнадеживает тех, кто страдает от лейкемии. Согласно этой теории, если мы изменим подход к иммунитету, нам, возможно, удастся победить этого самого злобного детского монстра, а бездумный отказ от прививок может еще многих обречь на длительную химиотерапию или даже раннюю смерть.
Глава 5
Стояло лето, но мой отпуск подошел к концу, и мне пришлось вернуться в мрачный мир внезапной и неестественной смерти. Я планировал немного полетать с утра, чтобы расслабиться. Это мое спасение. Я всегда грезил идеей освободиться от оков гравитации и рассекать воздух высоко над землей. Между тем никогда не думал, что смогу сам управлять самолетом, пока в один прекрасный день благодаря аэроклубу Лондонской полиции мне, к собственному изумлению, это не удалось.
Если другим людям ясное голубое небо и легкий ветерок навевают мысли о пляже, вересковых пустошах или холмах, я в то воскресенье мечтал только об одном — полетать в синеве за штурвалом маленького самолета. День, однако, выдался пасмурным, было ветрено, и полет, о котором я так мечтал, пришлось отменить. Вот почему, когда полиция попросила меня приехать в кемпинг рядом с одним отдаленным красивым местечком, я с радостью воспользовался возможностью немного уединиться в дороге и сразу же отправился в путь.
Дело было в августе, но погода больше подходила для зимы — с Атлантики пришел совсем не летний шторм, и в голове всплыла старая поговорка об авиации: «Гораздо лучше смотреть на небо, желая оказаться там, чем с тем же желанием на землю». Ветер с дождем испытывали машину на прочность, а когда я свернул с шоссе на сельскую дорогу, мне дважды пришлось выходить, чтобы убрать с пути ветви, упавшие от тяжести мокрых листьев.
Кемпинг представлял собой огороженное поле на ферме, и как таковых удобств там почти не было. Гостей было явно немного: я увидел лишь две палатки. Они стояли далеко друг от друга, в противоположных углах поля. С другой стороны, отдыхающих могло быть больше до того, как погода испортилась и здесь появились полицейские машины, собаки-ищейки, криминалисты, журналисты, а теперь еще и судмедэксперт. Ничего из этого не способствует хорошему отдыху.
Всеобщее внимание было приковано к маленькой синей палатке в дальнем углу, окруженной трепыхающейся на ветру полицейской лентой с надписью «Место преступления — проход запрещен». Полиция организовала к ней узкий проход, чтобы оставить как можно меньше новых следов.
Одна из полицейских пыталась выехать на своей машине через ворота, но поле уже было под завязку заставлено транспортом, и коллегам пришлось ее подтолкнуть. Машина с ревом забуксовала в грязи. Все явно промокли и замерзли. Я припарковался там, где было меньше грязи.
Я водил «Вольво-Эстейт» и понимал, что меня могут принять за какого-нибудь торговца антиквариатом, причем с сомнительной репутацией: у какой еще машины можно открыть багажник и усесться, чтобы надеть защитный комбинезон? Пока я этим занимался, прибыл детектив-инспектор и представился. Он уже был весь в белом с головы до ног. А еще на нем были специальные белые бахилы, которые тоже выдают в полиции.
— А я надену резиновые сапоги, — сказал я, потянувшись за ними. Он с завистью на них посмотрел.
У вас, наверное, могло сложиться впечатление, что место убийства всегда утопает в грязи — выбранные мной для этой книги дела могут ввести вас в заблуждение.
Чаще всего место преступления находится где-нибудь в черте города, и белые бахилы с отштампованным на подошве словом «ПОЛИЦИЯ» обычно приходятся кстати. Но не сегодня. Бахилы инспектора плохо справлялись с загородной грязью.
— Внутри труп девушки, мы разыскиваем ее парня, — сообщил он, пока мы шли к палатке. Он остановился, когда прямо у нас над головой с оглушительным ревом пролетел полицейский вертолет. Я завидовал пилоту, хоть и понимал, что его, наверное, неплохо помотало в полете. Фотограф, который делал общие снимки, вряд ли получил от этого хоть какое-то удовольствие.
Наконец детектив, стараясь перекричать шум, сказал:
— Последний раз их видели снаружи палатки в пятницу вечером, так что он мог уйти довольно далеко.
— Когда ее нашли? — спросил я.
— Сегодня днем. В пятницу вечером было сухо, люди видели их вместе снаружи. Они сидели, ели и разговаривали. В субботу никто ничего не видел, а сегодня кому-то показалось странным, что их палатка до сих пор закрыта, а велосипеды стоят на цепи у ворот вон там…
— Они приехали сюда на велосипедах? — удивленно спросил я.
Мои родители в молодости тоже отдыхали с палатками на велосипедах — такой бюджетный отдых себе мог позволить каждый. В конце 1930-х они объездили на тандеме весь север Франции. Они так сильно любили друг друга, что им больше ни до чего не было дела: в дневнике, который они вели, даже не было отмечено признаков надвигающейся войны.
— Ну эти двое живут неподалеку, — сказал детектив. — Они ходят в местную школу.
— Имена известны?
— Да, у нас их телефоны. Ей шестнадцать, ему семнадцать, и мы считаем, что он ее убил.
Не так-то часто девочка-подросток погибает от рук мальчика-сверстника. Я шел по полю в своих резиновых сапогах — ботинки инспектора выглядывали из-под бесполезных белых бахил, а его брюки намокали все сильнее — и думал о том, каким же немыслимым кажется убийство на отдыхе с палаткой. Детектив же выглядел довольно уверенным.
Работа научила меня, что убийства, даже порой до ужаса предсказуемые, нередко оказываются полны сюрпризов.
Когда мы дошли до палатки, я надел маску и перчатки. Один полог палатки был открыт, но воздух внутри все равно был спертым, с кислинкой.
Лицо мертвой девушки было розовым, без единой морщинки, щеки круглые, как у ребенка. Ее темные волосы разметались по полу. Сколько раз я смотрел так на собственную дочь, спящую в безопасности дома. Только вот эта девушка вовсе не спала.
Прибывшие на скорой медики обрезали вокруг нее спальный мешок, обрывки которого теперь были беспорядочно разбросаны по земле. Я внимательно ее осмотрел. Если эта парочка и приехала сюда, чтобы заняться в палатке сексом, холод, судя по всему, сорвал их планы. На ней были теплая пижама, носки и свитер. Я осмотрел ее в поисках ран, нанесенных через одежду, — их не было. Пятен крови я тоже не обнаружил. Нижняя половина ее тела была полностью прикрыта, пижама заправлена в трусы, и пока ничего не указывало на насильственные сексуальные действия.
Встать в палатке в полный рост было невозможно, поэтому я осмотрелся вокруг, продолжая стоять на коленях рядом с телом. Примерно в метре от нее лежал второй спальный мешок, сбитый в кучу. Рюкзак. Кое-какая одежда и разбросанные кроссовки. Их не надевали с тех пор, как погода испортилась — я понял это по отсутствию грязи. В углу стоял лоток из плотной фольги, заполненный потемневшим пеплом: все, что осталось от одноразового мангала. Я вышел из палатки.
Инспектор с коллегами ожидали меня на некотором расстоянии, ближе к воротам кемпинга, с подветренной стороны фургона криминалистов.
Я снял перчатки и маску.
— В пятницу вечером, может, и было сухо, но ведь уже похолодало? — спросил я.
В тот вечер мы вернулись домой из нашего солнечного отпуска, и казалось, что приземлились прямиком в Арктике. Детективы дружно закивали.
— Я повел детей в открытый бассейн, но они так и не зашли в воду, — сказал один из них.
— Есть соображения, как он это сделал? — спросил меня инспектор.
Я было открыл рот, как вдруг заметил, что мой взгляд пытается поймать одна из младших детективов. Было очевидно, что ей не терпится что-то сказать.
— Док… а это никак не связано с мангалом?
Я кивнул.
Она обернулась по сторонам, посмотрев на коллег. Она не сказала «Я же говорила!», но это было и так понятно по ее лицу.
— Думаю, скорее всего, вы правы, — сказал я. Одному богу известно, как эта парочка притащила сюда на велосипедах этот лоток с углем. Может, они купили его у какого-нибудь фермера или же в деревенском магазине — я проезжал его в миле отсюда. — Разумеется, окончательный ответ я смогу дать только после вскрытия, но пока могу сказать, что они, вероятно, занесли мангал в палатку, чтобы согреться и…
— Отравились угарным газом! — младший детектив просто не могла сдержаться. Я снова кивнул.
Одни начальники радуются, когда кому-то из подчиненных удается проявить себя, других же выскочки попросту возмущают. Начальник этой женщины явно был из последних.
— Тогда как вы объясните тот факт, — сказал он ледяным тоном, даже не посмотрев на нее, — что она умерла, а он выжил?
Угарный газ полон странностей, и он представляет смертельную опасность. Какое-то время назад с помощью специальной добавки поставщики придавали угольному газу неприятный луковый запах, чтобы его можно было учуять в случае утечки.
То же самое делают и с современным природным газом. Столь ядовитым угарный газ делает его любовь к гемоглобину. Он присоединяется к этому важнейшему химическому веществу в наших эритроцитах примерно в 250 раз активнее, чем кислород, ведь именно его эти клетки и должны переносить. Весь содержащийся в воздухе угарный газ замещает собой кислород, и, накапливаясь в крови, может достичь критической концентрации, когда ткани начинают испытывать кислородное голодание. Даже всего одной десятой процента угарного газа в атмосфере может оказаться достаточно, чтобы его содержание в крови за два часа достигло смертельного уровня. Причем при более высокой концентрации — скажем, если оставить заведенным автомобиль в тесном гараже с закрытыми воротами — смерть может наступить менее чем за десять минут.
Индивидуальная восприимчивость угарного газа сильно разнится от человека к человеку. Пятидесятипроцентная концентрация будет смертельной для большинства здоровых взрослых людей, но не для всех. Причем люди в возрасте либо с сосудистыми или респираторными заболеваниями, вне всякого сомнения, погибнут быстрее, чем молодые и здоровые. Во времена, когда за угольными и газовыми приборами толком не следили (что, к сожалению, до сих пор имеет место на дачах в некоторых странах), людей то и дело находили мертвыми от отравления угарным газом, причем уровень насыщения им был совершенно разным.
Симптомы отравления едва уловимы. Некоторых лишь слегка подташнивает, и у них болит голова — больше отравление никак не проявляется, пока они не впадут в кому и не умрут. При сорокапроцентном насыщении тошнота может усилиться, к ней могут добавиться рвота и слабость с постепенным погружением человека в кому. В то же время при тридцатипроцентном насыщении они могут просто казаться пьяными.
Я объяснил все это полицейским, и вскоре один из них открыл свой блокнот.
— Одна пара прошла мимо них на обратной дороге из пещеры, тогда как раз начало темнеть. И один из них сказал… — Зашуршали страницы. Полицейский монотонным голосом прочитал слова свидетеля: — «Я подумал, что они сглупили, дав углям потухнуть, оба явно замерзли. Правда, они ссорились и будто бы ничего не заметили».
— Тогда с какой стати им заносить мангал внутрь, если согреть он их не мог? — спросил кто-то.
— Чтобы не промок в случае дождя? — предположила все тот же младший детектив. — Может, они хотели его повторно использовать.
— Но если угли потухли, умереть из-за них они не могли, — заметил другой полицейский.
— С углями все не так просто. Они могут казаться потухшими, но при этом продолжать тлеть и выделять угарный газ, — объяснил я.
Младший детектив снова не сдержалась.
— Мальчик наверняка об этом знал! — Она повернулась к одному из коллег. — Разве ты не говорил, что у него физика — профильный предмет? Он запросто мог знать, насколько это опасно и что дым ее убьет. Держу пари, он дождался, пока она уснет, а потом быстренько слинял.
Начальник снова даже не посмотрел на нее, лишь закатил глаза.
Я сказал:
— Или же он мог проснуться, ничего не соображая из-за газа, не смог ее разбудить и поплелся в ночь искать помощи. От угарного газа людям становится очень плохо, а еще они могут делать странные вещи.
Инспектор покачал головой:
— Свежий воздух должен был привести его в чувство. Так ведь, док?
Если у парня были лишь головная боль, легкая тошнота и дезориентация, его симптомы действительно могли пройти на холодном воздухе, но это заняло бы какое-то время. С другой стороны, его лишенный кислорода мозг мог запросто получить необратимые повреждения.
— Если он был в состоянии уйти, значит, был способен и позвонить в полицию! — настаивал инспектор. — Вместо чего просто свалил бог знает куда, бросив свой велик и одежду. Бросив ее.
Спорить с ним не было никакого смысла. Парня нужно было найти, и полицейский явно не собирался прекращать ни розыска, ни расследования убийства.
Криминалисты закончили свою работу и, не доставая тела девушки из спальника с цветочным узором, поместили его в безликий белый мешок для трупов, застегнув на нем молнию. Один из криминалистов написал фломастером: «Неопознанная женщина — французская ферма». Я попросил помощника коронера как можно скорее доставить тело в местный морг на вскрытие. Промокший инспектор стоял рядом со мной — мы наблюдали, как мешок с телом погружают в катафалк. Сомнений не было: он рассчитывал, что в морге мне удастся обнаружить следы удушения или чего-то подобного, что подтвердило бы его теорию. А я был весьма уверен, что ничего такого не найду.
Вскоре он со мной связался. Я как раз переоделся в морге и гадал, куда он подевался, как вдруг мой телефон зазвонил.
Он не поздоровался:
— Док, мы нашли парня!
— Отлично, и где он?
— В карьере, тут неподалеку.
— И что он говорит?
Последовала пауза.
— Он мертв.
Я пожалел, что уже переоделся для вскрытия.
— Вы же еще не начали работать над девушкой? — спросил он.
— Нет, я ждал вас.
— Не могли бы вы прямо сейчас приехать и взглянуть на него?
— А как далеко отсюда этот карьер?
— Он в лесу прямо за кемпингом. Похоже, он убил ее, а потом покончил с собой.
Снова переодевшись в свою одежду, я объяснил причину задержки работникам морга. Они работали сверхурочно, поэтому были рады расслабиться за чаем, шоколадным печеньем и романтической комедией по телевизору, пока я буду в кемпинге.
Я направился туда с чувством легкой тревоги. Полиции явно не терпелось превратить несчастный случай в преступление.
Дорога превратилась в грязевую ванну. Я ехал как можно медленнее, насколько это было возможно, а затем грациозно затормозил. Снова натянув резиновые сапоги, хлюпая, я поплелся к фургону криминалистов.
Там меня в очередной раз ждал инспектор. Он повел меня через поле, мимо палатки, где было найдено тело девушки, через калитку. Там была узкая тропинка, ведущая в густой темный лес. На нем были новые белые бахилы — было очевидно, что долго они не протянут.
Метров через триста мы остановились. Он показал на едва протоптанную дорожку с полицейскими знаками по обе стороны от нее.
— Мы полагаем, что он прошел здесь, так что пойдем прямо так.
Мы продолжили путь к краю утеса, пробираясь через листву. Слева тропинка поворачивала и уходила вниз. Справа была небольшая площадка для пикника, окруженная синей лентой, трепыхавшейся на ветру, который с воем дул вдоль склона.
Этот лес был местной достопримечательностью: в нем было полно подобных утесов, причем в некоторых имелись пещеры, где вплоть до начала двадцатого века жили люди. Теперь же единственными здешними обитателями были криминалисты, на четвереньках выискивавшие улики. Они жестами пригласили нас подойти ближе и выглядели не особо довольными.
Из лужайки хотели сделать смотровую площадку. Траву недавно подстригли — она была короткой и колючей. Там стоял стол для пикника с закрепленными скамейками, а от края утеса отдыхающих отделяло лишь одно большое бревно. Защищавшие нас от дождя кроны деревьев должны были давать в летнюю жару спасительный тенек, а перед глазами на многие километры вперед простирался сельский пейзаж. Сегодня, правда, вместо солнца над головой были лишь низкие серые тучи. Птицы жались к веткам деревьев. Явно не самый лучший день для полета. И уж точно не для того, чтобы стоять на краю утеса.
— Криминалисты сказали, что он провел здесь какое-то время и выкурил несколько сигарет, — сказал полицейский.
Фотограф как раз снимал помятую траву и небольшую кучку окурков.
— Думаю, потом он прыгнул. Тут видно, где он перешагнул через край, вот здесь…
Да, было видно, что здесь кто-то был, а на самом краю утеса виднелся недавно обнаженный песчаник.
— Вам стоит посмотреть вниз, если не боитесь высоты.
В тот день я рассчитывал смотреть вниз с километровой высоты, так что проблем с этим у меня не было. Я подошел к обрыву. Утес казался устойчивым — будь опасность обрушения, его наверняка огородили бы чем-то посерьезнее бревна.
Не так далеко под нами, метрах в пятнадцати, рос какой-то кустарник, под которым двигались белые призраки — еще одна бригада криминалистов за работой.
По центру между ними, наполовину скрытое листвой, лицом вниз лежало распростертое тело. Разумеется, это был наш парень. Он лежал прямо у склона. Черный хвостик свисал сбоку головы, словно он все еще летел вниз в воздухе.
Пробравшись через густые заросли к главной тропинке, мы прошли по ней вниз. Эта извилистая дорожка была рассчитана на багги и инвалидные коляски и вывела нас на нужный уровень, где синяя лента отмечала утвержденный маршрут. Мы оказались у подножия утеса. С одной стороны, посередине его отвесной поверхности, виднелось углубление — возможно, это была пещера.
Я перевел взгляд с тела юноши на потенциальную пещеру. Мог ли он решиться спуститься вниз по утесу, чтобы добраться до нее? Я снова надел перчатки и маску и подошел к телу — конечности были вывернуты, а вокруг было много крови. Я проверил его ногти на руках. Они были целыми, и под ними не оказалось следов песчаника, которые могли бы указывать на то, что он либо пытался забраться вверх, либо предпринял отчаянную попытку спуститься вниз по утесу.
Поделиться книгой: