Рус

12

Два дня викинги оттягивались в захваченном городе, насилуя женщин и съедая и выпивая всё, что нашли. Заодно собрали и поделили добычу. Ее было много, однако не шибко ценная. Серебра взяли мало, а золото – потир (чаша на высокой ножке) – нашли только в церкви, Скорее всего, в городе были и другие ценности, Оставалось только найти их. На третий день именно этим и занимались рядовые викинги, а конунги и ярлы решали, как увезти на Валхерен хотя бы самое дорогое, ведь драккары не безразмерные. Особенно жалко было расставаться с рабами, которые занимают слишком много места. Молодых девушек и парней дорестадские купцы заберут по серебряному денье (так теперь называют серебряный денарий, который диаметром сантиметра два и весит около полутора грамм) за голову, а детей и людей среднего возраста – по оболу, как назвалась монета в полденье. О чем и поведал Хасколд Леворульный, вернувшись с совещания.

- В таких случаях римляне предлагают пленникам выкупить себя за одну-две золотые монеты. Здесь золота нет и народ беднее, так что пусть выкупают себя за пару денье, - поделился я опытом.

Не знаю, поступают ли так нынешние римляне, но, как уже убедился, на них можно валить всё.

- А где пленники возьмут деньги?! – удивленно спросил сэконунг. – Их обобрали до нитки!

- Это их проблема, - ответил я. – Объявите по всему Руану это условие. Если кто-то изъявит желание выкупить себя, или всю семью, или даже всех родственников и знакомых, отпустите его, пусть поищет, где хочет, даже в лесу, и придет к городским воротам с деньгами. За кого выложит две монеты, тот и уйдет вместе с ним.

Хасколд Леворульный отнесся к моим словам с недоверием, но все-таки сходил к Рерику Священнику, передал мой совет. Как он сообщил, вернувшись, великий конунг решил проверить, хотя сильно сомневался, что выхлоп будет серьезный. Вскоре по улицам прошли глашатаи из местных и проорали руанцам приятнейшее известие, что свобода каждого из них стоит всего два денье. Какое-то время реакции не было, пленники боялись подвоха. Несколько человек собрались у главных городских ворот, чтобы понаблюдать, сдержат ли викинги обещание? У франков слово уже поистрепалось изрядно, поэтому и врагам не доверяли. Через какое-то время нашелся смельчак, заплатил и вместе со своей семьей и запасом еды ушел по дороге на Париж, потом второй, третий… Выкупил всю семью и хозяин дома, в котором обитал я. Его старшая дочь покидала родной дом со слезами. Она бы предпочла остаться, чтобы ее и дальше насиловали так сладко.

К вечеру количество молодых пленников сократилось примерно наполовину, а количество захваченного нами серебра увеличилось почти вдвое.

- Ох, и хитрецы эти римляне! – восхищенно воскликнул Рерик Священник, когда ему принесли собранный выкуп.

Пока викинги занимались этим, я сходил в ограбленную церковь. Точно не могу сказать, но мне показалось, что находилась она примерно на том же месте, где будет построен собор. Само собой, это был образец не пламенеющей готики, а, так сказать, обычной – прямоугольный дом на каменном фундаменте и с каменными столбами, угловыми и по паре дополнительных в длинных стенах, между которыми были уложены обтесанные, дубовые бревна. От пламенеющей готики сейчас были только следы копоти на фундаменте и столбах. Видимо, церковь во время предыдущего нападения викингов пострадала от пожара и была восстановлена. Потолок отсутствовал, только стропила и соединяющие их затяжки. Вместо окон дыры в нескольких местах между крышей и стеной. На затяжке ближе к амвону висел горизонтально равнопалый крест, к двум концам которого были прикреплены веревки, чтобы поднимать и опускать его, а на двух других приделано по глиняному масляному светильнику, не горевшим во время моего визита. Внутри стены обшиты тонкими досками, которые в годы моей юности называли вагонкой, потому что такими обшивали вагоны, в годы зрелости – сайдингом, потому что стали на западный манер обшивать наружные стены домов, пока не придумают шикарный вариант для интеллигентных людей, почему-то не владеющих английским – евровагонкой. Никаких скамей для прихожан. Молятся стоя или на коленях. Кое-где на стенах более светлые прямоугольные пятна – следы от икон, которые обычно в окладах, бронзовых или серебряных. Оклады содрали викинги-язычники, а иконы, как догадываюсь, спрятал до лучших времен священник. Это был худой, согнутый временем старик с длинной седой бородой, трясущейся вместе с головой в черной шерстяной шапке, который молча стоял на деревянном амвоне, довольно скромном, перед прибитым к стене черным крестом, который, казалось, вырастает из его головного убора.

- Христос посреди нас! – поприветствовал я.

- И есть, и будет! – произнес священник дребезжащим голосом, перекрестился дрожащей рукой и спросил: - Ты христианин, сын мой?

- Крещеный, - сказал я правду.

- Что привело тебя в божий дом? Хочешь помолиться или исповедаться? – поинтересовался он.

Исповедь пока что обязательна только для тех, кто взрослым принимает христианство. Якобы для того, чтобы очиститься от скверны язычества и прочих нехороших деяний. Остальные могут исповедаться, когда совесть замучает или еще что-то, не поддающееся логике, причем сделать это публично и на время исполнения наложенной за грехи епитимьи выйти из общины, стать изгоем. Как я слышал, желающих исповедаться сейчас очень мало.

- Ни то, ни другое, - ответил я. – Мои молитвы бог услышит, где бы ни совершал, а грехи мои он и так знает.

- Исповедь – это еще и покаяние, очищение… - начал он.

- Я пришел сюда не для того, чтобы спорить на религиозные темы, а чтобы посмотреть на эту церковь и узнать, какой сейчас год от рождества Христова, - перебил я.

- Зачем тебе знать это?! – удивился священник.

Было чему удивляться, потому что миряне сейчас живут вне летоисчисления и делятся на детей, взрослых и стариков.

- Мне языческая пророчица сказала, что в тысяча двухсотом году здесь построят огромный каменный храм, который простит многие века. Вот мне и интересно, доживу ли? – соврал я.

На самом деле я не помнил, когда построят Руанский собор. Точнее, помнил, что процесс этот начнется в двенадцатом и растянется еще на два или даже три века, так что любую дату в этом промежутке можно считать верной.

Священник тяжело вздохнул и произнес с горечью:

- Мы не доживем, сын мой, Сейчас только восемьсот пятидесятый год от рождества бога нашего Иисуса.

Да, частично он прав. В этой эпохе я уж точно не доживу ни до строительства собора, ни, что для меня важнее, до вторжения герцога Вильгельма на остров Британия. Обязательно бы присоединился к нему и стал английским лордом. Никакие другие, более ранние и важные даты для этого региона я не помнил. Значит, на севере Европы радужных перспектив нет. Есть только возможность грабить в компании крутых пацанов, что тоже неплохо во все времена.

13

На Валхерене нас ждали десятка два драккаров, прибывших из Ютландии и Скандинавии, и делегация из Дорестада. Первые прослышали, что Рерик Священник удачно смотался на остров Британия, привез, по слухам, богатую добычу, и решили присоединиться к этому баловню судьбы, то есть богов. Вторые привезли задание для первых. Утрехт или, как его называют образованные франки, Траектум, ныне расположенный на главном русле Рейна, а не на одном из его рукавов, как будет через сколько-то там веков, начал перетягивать бизнес-одеяло на себя. Этому способствовало то, что в городе находились резиденции Радбода, графа Фризии, и Людгера, епископа Фризии. Вот дорестадцы и «заказали» конкурентов Рерику Священнику.

Поскольку утрехтцы не должны были догадаться, кто виновен в их бедах, мероприятие было оформлено, как обычный налет викингов на всю территорию графства. Сперва мы якобы осадили Дорестад. С захваченной в Руане добычей весь флот викингов прибыл к городу и расположился возле него. Так называемая осада не помешала местным торговцам скупить у нас всё, а викингам – погудеть четыре дня. В пьянке на полных правах принимали участие и вновь прибывшие воины, и некоторые горожане. На пятый день к Рерику Священнику прибыла делегация с предложением выкупа. Переговоры проходили в кожаном шатре, который был захвачен в Руане. Великий конунг очень гордился этим приобретением, будто теперь у него всё было, как у взрослых. Пьянка продолжалась часа три, после чего парламентеры, в обнимку с викингами и покачиваясь в такт, проследовали до городских ворот, где и расстались лучшими друзьями. Нам объявили, что дорестадцы заплатят сто фунтов серебра. Сумма, конечно, плевая. Столько или даже больше купцы наварят на нашей руанской добыче. Второй частью договора был переход, точнее, возвращение города под руку Рерика Священника. Теперь дорестадцы будут платить налоги ему, а не графу Радбоду и королю Лотарю, и за это избавятся от нападений викингов. Нападения франков они не боялись. После чего наш флот отправился выполнять условия третьей, тайной части договора.

К моему удивлению, Утрехт больше и крепче Руана, хотя через несколько веков будет наоборот. Впрочем, к тому времени тот же Дорестад и вовсе исчезнет, точнее, превратится в захудалую деревушку, о существовании которой будут знать только жители соседних населенных пунктов. Каменные стены высотой метров шесть и десятиметровые четырехугольные башни, пять угловых и две надвратные, недавно подновили. Нижняя часть явно была сложена римлянами, а сверху надстроили, как сумели. Рвов было два: первый сухой шириной метров пять и с валом трехметровой высоты за ним, а по второму, который был шириной метров семь, текла вода, отведенная из речушки, впадающей в Рейн выше города. На башнях и на сторожевом ходе толпилось много людей, по большей части воинов, давая понять, что сдаваться не собираются. Наверное, надеялись отсидеться. Основания для этого были, потому что викинги пока не сумели взять ни одной сильной крепости, каковыми в этих краях считаются подобные Утрехту. Не было у морских разбойников ни камнеметов, ни осадных башен, ни мощных таранов, ни желания осаждать несколько месяцев, чтобы взять измором. Лестницы да простенькие тараны – вот и все, чем они располагали. Зато у викингов было другое, более важное преимущество – отвага, но против гарнизона, собравшегося сражаться до конца, этого было мало. Как говорят китайцы, крыса, загнанная в угол, превращается в дракона.

Викинги не подозревали о существовании китайцев, однако такие простые выводы и сами умели делать. Воинственный пыл у них резко поубавился. Среди простых воинов пошли разговоры, что выкуп чуть больше, чем за Дорестад, вполне устроил бы их. Рерик Священник тоже, видимо, склонялся к этому, только вот ему нужно было подчиниться мнению большинства, чтобы не прослыть трепачом, который вызвался захватить город и струсил, увидев высокие и крепкие стены. Поэтому собрал на совет конунгов и ярлов, чтобы они убедили его в этом. Как я понял, ярлы – это богатые люди, у которых не хватает или денег на постройку драккара, или помощи богов, поэтому типа старших офицеров или чиновников у более удачливых земляков. Позвали на совещание и меня.

- Ты у римлян служил, крепости осаждал. Может, что умное подскажешь, - объяснил приглашение Хасколд Леворульный.

Во время обсуждения я догадался, что пригласили меня как раз для прямо противоположного – чтобы моим авторитетом подкрепить уже принятое решение об отказе от штурма Утрехта. Почему-то и Рерик Священник, и Хасколд Леворульный, и другие конунги, знавшие меня, были уверены, что я, как слишком умный и образованный, выберу более, так сказать, мирный вариант: пограбим окрестности, нанесем конкурентам дорестадцев материальный ущерб и вернемся к ним со скромной победой и еще более скромными трофеями. Меня такой вариант не устраивал. Не столько потому, что хотел побыстрее разбогатеть (я и сейчас не беден для этих краев), сколько появилось желание утереть им нос.

Когда после нескольких чаш вина и бурных споров о том, какой выкуп запросить, чтобы нам не отказали и не пришлось возвращаться опозоренными, дошел черед до меня, сказал:

- Город можно взять за месяц. Только для этого придется поработать не копьями и мечами, а кирками и лопатами. Копать будем не мы. Надо наловить крестьян и заставить их. Пообещаем крестьянам, что отпустим, как только захватим город. Тогда они быстрее справятся. Мы будем охранять их и кормить. Голодный много не наработает.

- Это да! – дружно и весело согласились викинги.

- А где и зачем будут копать? – спросил конунг Аракел по прозвищу Палёный.

Скандинавы не всегда расправляются с кровным врагом в честном бою, а могут ночью подпереть двери его дома и поджечь. Так поступили и с Аракелом. Все домочадцы погибли, только конунг выбрался через горящую крышу, прорубился сквозь врагов, окруживших дом, и убежал в лес, отделавшись легкими ранами и сильными ожогами. Особенно пострадала голова, на которой сгорели волосы и отказались расти по-новой, а кожа покрылась шрамами, из-за чего создавалось впечатление, что он был скальпирован, благодаря чему и получил погоняло. Через пару месяцев, когда раны и месть остыли, Паленый проделал то же самое со своими врагами. Никто из них не спасся.

- Скоро узнаешь, - коротко ответил я.

Будь загадочным – и люди потянутся к тебе.

14

Крестьян наловили пару сотен. Сперва пленники построили галерею к первому рву. Засыпали его и потом второй. Дальше удлинили галерею до холма, на котором стоял город. Ее сделали с крутой крышей, обшитой свежесодранными, воловьими шкурами, изрядно политыми водой, потому что утрехтцы принялись метать со стен камни и горящие стрелы и даже копья. Впрочем, вскоре прекратили, то ли поняв, что бесполезно расходуют боеприпасы, то ли решив, что это мы занимаемся бесполезным делом. Наверное, и викинги были уверены, что собираемся прокопать в город подземный ход, где нас и встретят по полной программе. Было у меня подозрение, что роют встречный тоннель. Через несколько веков, когда появится порох и подкапываться будут для закладки мины, французы обожали делать такое и, дорывшись до вражеской камеры, первыми запускали пчел, а потом уносили бочки и шанцевые инструменты, оставленные сбежавшими землекопами, и обрушивали подземный ход.

В том месте, где мы рыли, грунт был мягкий, много глины. Копали ее лопатками крупных животных. Вот не знаю, кость назовут в честь инструмента или наоборот. Землю высыпали сперва в ров, сначала в ближний от холма, потом в дальний. В итоге вскоре оба потеряли свое оборонительное значение. Тоннель на всякий случай крепили стойками сосновыми, хотя служить им долго не придется. Главная проблема была – не проскочить дальше крепостной стены. В итоге все-таки дали лишку. Когда начали пробивать вертикальный вентиляционный ствол, чтобы в камере была тяга, уткнулись в фундамент из крупных камней, залитых известью. Пришлось вернуться метра на три. Второй ствол вышел перед стеной.

На следующее утро начали закладку горючих материалов в камеру,перекладывая слой дубовых, березовых, еловых, сосновых дров слоем соломы, благо на полях ее было много. Оливкового масла здесь нет даже у богатых, а букового и льняного почти не бывает у бедняков, поэтому добавили немного смолы, дегтя и скипидара, найденных в ближних деревнях. Кстати, скипидар сейчас используют для лечения ран и других болезней и избавления от вшей, как это делали еще шумеры, но найденный был заготовлен, скорее всего, для монастырских художников (других пока нет), чтобы разводить краски. Для лечения такое большое количество – малая бочка – не требуется.

Подожгли во второй половине дня. Сначала утрехтцам было не менее интересно, чем викингам, наблюдать, что получится. На стенах рядом с подкопом собралось много горожан. Впрочем, любопытства надолго не хватило. Что там смотреть?! Дым идет из дырки в земле, чернит стену в том месте – и всё. Где-то через час и горожане, и викинги начали расходиться, хотя я предупредил, чтобы были готовы к штурму. Постепенно струя дыма утончалась, а потом и вовсе сошла на нет. Стена продолжала стоять, как ни в чем ни бывало. Всё шло к тому, что факир был пьян и фокус не удался.

- Давайте подождем до утра, - предложил я, надеясь, что повторится случай из моей гуннской эпохи, и отправился к своему шалашу, потому что небо затянули тучи и начало накрапывать.

Еще было светло, когда в нашем лагере послушались радостные крики. Я подумал, что городская стена наконец-то завалилась, хотя грохота не слышал, выскочил из шалаша, чтобы насладиться восторженными словами в мой адрес. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что радоваться пока нечему. Стена продолжала стоять. Только, так сказать, со второго взгляда я заметил, что всё не так уж и плохо для нас. Куртина над подкопом наклонилась немного наружу, и утрехтцы благоразумно убрались с нее. Крен пока маленький, но лиха беда начало. Викинги сразу засуетились, готовясь к штурму.

- Подождем до утра! – радостно повторил мои слова Рерик Священник, надеясь, наверное, что к утру куртина все-таки рухнет, и от избытка чувств хлопнул меня по плечу своей растоптанной, верхней лапой, что можно считать признанием за мной еще одного таланта – осадных дел мастера.

Вечер я провел в шатре великого конунга в компании лучших людей Ютландии и прочих соседних героических территорий. Сидя на чурках, накрытых овчинами, вокруг костра, горевшего в центре, мы усердно готовились к пирам в Валгалле, употребив не меньше бочки белого вина, которое вчера привезли дорестадские купцы с верховий Рейна. Это еще не знаменитые терпкий розоватый рейнвейн из покрытых плесенью ягод и не сладкое «ледяное вино» из подмерзших ягод, которые я пил в будущем, покупая в винных бутиках по всей Европе и даже в немецких сетевых магазинах «ALDI» и «LIDL», но вполне приемлемое, хотя и более «мягкое» в сравнение с франкскими с берегов Луары и более южных регионов. Рабы, наливавшие вино в чашу, обязательно проносили ее над костром, «очищая» от всякой потусторонней скверны, как заведено у скандинавов. Идти в свой шалаш под дождем, полившим ночью, как из ведра, было влом, поэтому последовал примеру своих сотрапезников, заснул на овчине, снятой с чурки, которая, поваленная на бок, служила подушкой.

Утром с шеей, ноющей от непривычной подушки, я полюбовался куртиной, угол крена которой, вроде бы, остался прежним, сделал вывод, что придется нам идти на штурм, после чего отправился на реку искупаться перед боем. У викингов принято набирать воду в деревянную миску и, плюя и сморкаясь в нее, полоскаться по очереди. Этот ритуал у них, как догадываюсь, появился из-за нехватки пресной воды в открытом море. Приходилось экономить ее, в том числе и таким вот образом. Моя брезгливость не позволяла принимать участие в таких процедурах, поэтому в открытом море нырял за борт, благо вода была не слишком холодная, а кожа моя легко переносит соленую воду. На берегу я купался в реках или ручьях. Викинги относились к этому, как к римской придури. Само забавное, что скандинавов можно считать чистюлями в сравнение с саксами, которые моются очень редко, только при форс-мажорных обстоятельствах, закладывая таким образом фундамент будущего презрения британцев всех сословий к любым водным процедурам. Впрочем, частые дожди на острове не позволяли им достичь в этом совершенства.

Искупавшись в прохладной воде, я направился к своему шалашу, чтобы надеть доспехи и взять оружие. Многие викинги уже были готовы к бою, подгоняли соратников. В этот момент и открылись ворота, из которых вышла делегация человек в десять, Так понимаю, лучшие люди Утрехта идут обсуждать условия сдачи. Видимо, не зря мы делали подкоп.

Длились переговоры с час. Утрехтцы вышли из шатра, пытаясь изображать горе и страдания, чтобы викинги не догадались, как они довольны, что выскочили из беды с такими малыми потерями. Ночью граф Радбод и епископ Людгер, предположив, наверное, что куртина скоро рухнет и город будет захвачен, по-тихому уплыли на лодках вверх по Рейну, приказав своей пастве сражаться до последнего. Бараны оказались не настолько глупы и взяли в пастухи волка, напавшего на них. По условиям договора утрехтцы теперь становились подданными Рерика Священника, который должен их оберегать от всех бед, в первую очередь от других викингов, за что будет получать все налоги, которые раньше шли графу Радбоду и королю Лотарю, и единовременно дадут сто фунтов серебра для выплаты наградных воинам, принимавшим участие в осаде. После чего в городе должен остаться гарнизон из трех сотен викингов во главе с великим конунгом, а все остальные – отправиться в Ютландию или куда угодно, но подальше от Утрехта.

Рёрик Священник буквально лучился от счастья. Дело было даже не в богатой добыче, взятой без боя и потерь. Захват такого крепкого города не мог обойтись без помощи богов, а значит, командир он фартовый, то есть под их крышей. Поскольку боги передавали свои подсказки через меня, весь экипаж драккара Хасколда Леворульного включался в гарнизон Утрехта, поступая на содержание великого конунга.

15

Договариваются только с тем, кто силен. Слабаков просто ставят раком, после чего диктуют им свои условия. Пока Рерик Священник сидел на Валхерене и обирал купцов, его считали не достойным переговоров. Так, легким раздражителем. Примерно через месяц после того, как конунг захватил два крупных города, в Утрехт прибыл гонец с сообщением, что император Лотарь согласен признать вновь Рерика Священника своим вассалом, для чего последнему надо прибыть в столицу Экс-ля-Шапель. Конунг ответил, что уже один раз поехал принимать вассальную присягу и оказался в тюрьме. Так что теперь очередь императора приехать в гости, если нужен вассал, а викингам сеньор не требуется, им и так живется хорошо. Само собой, Лотарь не отважился навестить великого конунга, даже во главе большой армии. Прибыл епископ Людгер с полномочиями принять вассальную присягу у Рерика Священника, который становился графом Утрехта и многих земель, в основном расположенных ниже по течению Рейна, приморских территорий, и у его двоюродного брата Годфрида Викария, который становился графом Дорестада и прилегающих к городу земель, включая остров Валхерен. Пока стандартной клятвы нет. Ту, что произносили Рерик Священник и Годфрид Викарий, составил епископ Людгер, как человек настолько образованный, что даже умел читать и писать. Была клятва коротка и незамысловата, просто перечисляла обязанности обеих сторон. Второй по важности после защиты от набегов викингов была обязанность великого конунга вернуть все отобранное у Церкви, то есть у епископа Людгера, и помочь священнослужителям нести слово божье в души язычников, чтобы церковного имущества становилось еще больше, а третья – чеканить монеты только с профилем императора Лотаря. Клятва произносилась рано утром в церкви, большей из трех, имеющихся в городе, перед деревянным распятием, которые появились между моими двумя предыдущими эпохами. Т-образный крест сменился равнопалым четырехконечным. Вместо Христа в мою предыдущую эпоху распятым оказывался ягненок, а сейчас человек, типичный небритый франк, причем не прибитый гвоздями, а живой и веселый и с короной на голове. После того, как двоюродные братья произнесли клятву, они поцеловались взасос с епископом и отправились в резиденцию графа Утрехта, построенную в центре города года два назад предшественником Радбодом – что-то типа донжона высотой метров семь и с большим двором, огражденным каменной стеной высотой метра три с половиной. Меня на пир не пригласили. Подозреваю, что была типичная германская попойка с радостными тостами в начале и кровавыми соплями в конце. Говорят, епископу Людгеру ученость не мешает нажираться в лучших франкских традициях до поросячьего визга и ударами кулаков благословлять сотрапезников.

Я из церкви отправился на рынок, чтобы встретиться с купцом-иудеем с библейским именем Давид. Во всех трех королевствах франков иудей – это синоним слова купец и в большинстве случаев наоборот. За аборигенами осталась только мелочная торговля, типичным образцом которой был торговец с лодки, плававший по мелким речушкам, продававший крестьянам товары, произведенные городскими ремесленниками, и покупавший у них сырье и продукты питания. Иудеи с удовольствием бы занимались еще и ростовщичеством, но Церковь выступила против этого занятия, а франкские короли пока считались с ней. Отец нынешних Людовик Благочестивый издал специальный реестр, которым предоставлял выходцам с Ближнего Востока много привилегий, включая право исповедовать свою религию, не торговать по субботам, то есть купцы отдыхали два дня в неделю, потому что воскресенье было официальным выходным у христиан, введенным Карлом Великим, и в суде их дела рассматривались благожелательно. Убийство купца приравнивалось к убийству конного воина, и штраф шел напрямую в королевскую казну. Как догадываюсь, таким способом пытались оживить торговлю, которая в сравнение с моей предыдущей эпохой стала ничтожной. Говорят, здесь, в северных приморских районах, она еще теплится, а во внутренних свелась к натуральному обмену. Людовик Благочестивый еще чеканил золотые монеты с надписью «Дар божий», я видел пару таких, но его сыновья перестали дурью маяться, потому что крупные оптовые сделки практически отсутствовали, а на мелкие хватало серебра и меди. Если вдруг требовалось золото, его отвешивали в любом виде, не обязательно в монетах.

Карл Великий изменил денежную систему в своей империи. Фунт стал тяжелее почти на треть. В нем было двадцать шиллингов, каждый из которых был равен двенадцати денье – главной нынешней монете. Фунт и шиллинг могли быть счетными или весовыми. В первом случае имелось в виду количество монет, а во втором – вес, Второй использовался чаще, потому что монеты сейчас чеканили все, кому было из чего, и вес их мог отличаться на четверть.

Купцу Давиду было под сорок. На голове черная шерстяная шапка типа удлиненной кипы. Поверх хитона из белой льняной ткани черная шерстяная туника, напоминающая лапсердак. Это притом, что черную, коричневую и серую одежду сейчас носят бедняки, а богачи стараются выделиться ярким цветом, в первую очередь разными оттенками красного и желтого. Черные с сединой пейсы, как мне показалось, были завиты. Лупоглазый настолько, что кажется, будто тужится из последних сил. Длинный мясистый нос постоянно подрагивал, словно купец принюхивался то ли к своему товару, то ли к покупателю, то ли к сделке. У него была своя лавка на рыночной площади прямо рядом с каменной церковью, довольно обшарпанной, словно ее кто-то изрядно поколотил тараном, но так и не проломил стены. Продавал иудей товары со своей родины, в первую очередь специи. Именно за перцем я и пришел к нему. Несколько дней назад я сделал контрольную закупку, убедился, что товар достойный, и решил приобрести еще.

- Как идет торговля? – поздоровавшись, поинтересовался я на финикийском языке.

Давид понял меня, причем без особого труда. Нынешний иудейский не сильно отличается от финикийского. С некоторым упрощением можно сказать, что первый окающий, как русский у вологодцев, и дополнен греческими и римскими словами, а второй акающий, как у москвичей.

Ответ купца был долог и эмоционален, но легко сводился к короткой фразе «Без слёз не расскажешь!». Если иудей не ноет о своих делах, значит, они совсем плохи. К тому же, Давиду просто хотелось поговорить с почти таким же образованным, как он сам, человеком, выросшем в благословенном городе Константинополе, который сейчас типа Нью-Йорка начала двадцать первого века, Парижа двадцатого и Лондона девятнадцатого. Каждую нашу встречу купец заканчивает обещанием завязать с этим грязным и совершенно неприбыльным делом – торговлей – и уехать в столицу мира, чтобы провести там остаток жизни, читая умные книги и общаясь с не менее умными людьми. Я подпеваю ему, обещая сделать то же самое, когда награблю на приличное существование в таком дорогом городе, за что мне делают скидку процентов в пять от пятисот, накрученных на розничную константинопольскую цену перца.

- Император договорился с викингами? – в свою очередь интересуется иудей.

- Конечно. С сильным лучше договариваться, чем воевать, - отвечаю я. – Теперь Рёрик – вассал Лотаря, а я вассал конунга.

У франков уже сложились феодальные отношения. Три года назад они были юридически закреплены в Западном королевстве, которым правит Карл Лысый, издавший капитулярий (королевский указ), согласно которому каждый свободный должен был выбрать себе сеньора. Король – сюзерен, а все остальные – его вассалы или вассалы его вассалов. Больше нет свободных крестьян, нет земли без сеньора. Рерик Священник знал этот закон, поэтому первым делом раздал оставшимся с ним конунгам и ярлам по феоду. Так ему было легче содержать свою дружину. Хотя я не входил в, так сказать, старший офицерский состав, но за заслуги при взятии Утрехта получил деревеньку в двадцать три двора, среднюю по местным меркам. Была она километрах в десяти от города на довольно таки плодородных почвах, на которых при нынешнем теплом климате выращивали не только зерновые и овощи, но и белый виноград, похожий на рислинг.

Я купил перец, мы позлословили немного на финикийском языке, не стесняясь в выражениях о дурных привычках дикарей, викингов и франков, после чего я собирался уже пойти в тот конец рынка, где другой иудей по имени Моисей продавал заморские, то есть константинопольские, ткани, чтобы договориться о доставке мне в следующем году китайского шелка, который лучше производимого сейчас римлянами, когда увидел эту девушку – улыбчивую голубоглазую брюнетку в красной шерстяной тунике поверх белой льняной рубахи с вышивкой по краю овального выреза, рукавов длиной до локтя и подола. Мне притягивают люди, которые умеют радоваться жизни, тем более, если это красивые девушки. И я клюнул на приманку.

Мужчины уверены, что это они охотятся на женщин, а на самом деле все наоборот. Заполучить им удается только тех, кто хочет стать добычей. Мужчина может выжить один в агрессивной среде, изменить ее под себя, а женщина нет. Ей и ее потомству нужна защита. Поэтому тысячелетиями женщины отрабатывают, постоянно совершенствуя, подстраивая под меняющиеся обстоятельства, методику заманивая охотников: как в нужное время оказаться в нужном месте в нужном виде. При этом будут очень искренне изображать жертву, сопротивляться и убегать, чтобы не заподозрил подвоха и добыча не показалась легкой, а потому малоценной, но отбиваться и бежать будут так, чтобы обязательно догнал.

Девушка шла с матерью одетой скромно, в красновато-коричневую тунику, а голова покрыта черным платком по случаю траура. Дочери на выданье траур долго носить нельзя. То ли смерть близкого родственника, скорее всего, мужа, отучила мать улыбаться, то ли никогда и не умела. Само собой прогуливались они там, где продаются дорогие товары и тусуются богатые победители-викинги, а не местные трусливые нищеброды. Победа и богатство – это маркеры силы и удачи, которые необходимы, чтобы выжить в любой эпохе и особенно – в жестокой нынешней. При этом женщины, даже в просвещенном двадцать первом веке, предпочитают победителей богачам, если разрыв небольшой. По их мнению, бетонщик-хулиган лучше более умного и состоятельного программиста-«ботаника», которому он настучал по голове. Это не помешает женщинам посмеяться над фото-жабой на победителя, которую в отместку разместит побежденный в интернете.

Когда они подошли к лавке Давида, я обратился к матери:

- Ты когда-нибудь ела сливовый пирог с корицей?

На самом деле иудей продавал не корицу, а родственное ей, менее ядреное и полезное растение кассию. Не корысти ради, а токмо по неразумению. Кстати, и в двадцать первом веке большая часть людей, живущих не на Цейлоне, покупали в супермаркетах кассию индонезийскую по цене цейлонской корицы. Поскольку я бывал на острове лучших в мире чая и корицы, мне там объяснили, как отличить настоящую от ее родственников. У корицы используют только тонкий внутренний слой коры толщиной около миллиметра, поэтому она более ломкая, рассыпчатая и светло-коричневая, а у кассии берут всю кору, поэтому толще в два-три раза и, как следствие, плотнее, тверже и красновато-темно-коричневая. После того, как я в прошлый визит рассказал Давиду, как его надувают арабские купцы, у которых он покупал корицу, иудей проклял всех арабов и их предков и потомков до двенадцатого колена, не подозревая, что предки у них общие.

Мамаша растерялась, не сразу нашла, что ответить. Сейчас не принято ни у франков, ни у скандинавов, чтобы мужчина обращался к незнакомой женщине.

- А что, очень вкусный? – нашлась дочь.

- Очень, - ответил я.

Впервые я попробовал сливовый пирог в двадцать первом веке в Пиндостане, приготовленный дамой, которая ждала от меня больше, чем я хотел предложить. Угощая, она рассказала анекдот, связанный с этим пирогом. По многочисленным просьбам читателей рецепт в течение двенадцати лет публиковали в газете «Нью-Йорк Таймс», а потом случилось невероятное – главный редактор психанул и написал, что рецепт публикуется в последний раз, так что пусть (на счет того, как он обозвал тупых домохозяек, существует несколько версий, и одна лучше другой) вырежут его, заламинируют и повесят на дверцу духовки извне.

- Я дам вам корицу, сахар и сливы, вы приготовите пирог, а я приду в гости, и вместе съедим его, - предложил я.

Сказать, что это противоречило всем нормам нынешней морали – ничего не сказать. Так от викинга, которых франки считали варварами, чего еще ждать?! Наверное, побоявшись разозлить меня, вдова, перепуганная такой честью, сразу согласилась. Я заплатил Давиду за щепотку кассии и кусочек светло-коричневого сахара, который сейчас производят на Сицилии и Пиренейском полуострове из завезенного туда сахарного тростника, после чего купил лукошко мелких темно-синих кисловатых слив, которые сейчас продавались на каждом углу, проводил мать и дочь до их дома, деревянного и с довольно большим двором, по пути рассказав, как приготовить тесто, и поразив, как догадываюсь, этими знаниями даже больше, чем бесцеремонностью. Представляете жуткого викинга, тупого варвара и кровавого убийцу, объясняющего женщинам, как приготовить тесто для пирога?! Вот и они раньше не представляли. Заодно выяснил, что покойный муж был барышником и коневодом. Большой двор и конюшня на дюжину стойл нужны были ему для содержания племенных кобыл и выездки подросших жеребят. Он вместе с двумя старшими сыновьями погиб во время предыдущего налета викингов, возвращаясь в город с выпаса.

После полудня я вернулся в их дом, чтобы отведать сливовый пирог с кассией. Обедали в полутемной комнате, свет в которую попадал через две узкие бойницы, под которыми стояли деревянные заглушки, вставляемые на ночь и в холодное время года. Земляной пол был застелен свежим тростником. Стол длинный и сравнительно узкий. Две лавки вдоль длинных сторон. Ни табуреток, ни стульев, хотя в доме графа я видел с низкими спинками. Пирог был на бронзовом блюде, надраенном, скорее всего, сегодня, а жареная и вареная рыба (день был постный) – в глиняных тарелках почти без щербинок. После гибели кормильца семья потихоньку беднела, но еще старалась держать фасон. Рыбу брали руками, клали на краюху хлеба и ели, выплевывая кости на стол. Пирог употребили с местным белым вином, которое из простого глиняного кувшина наливали мне в оловянную кружку емкостью грамм триста с растительным узором на боках, наверное, привезенную с острова Британия, основного поставщика олова, а остальные пили из глиняных чаш. Кроме матери по имени Алберга и дочери Лейбоверы присутствовал и их родственник Лаубод – чахлый мужичонка лет пятидесяти, как я понял, двоюродный брат хозяйки. Это была попытка хоть как-то соблюсти приличия, иначе дочь могут посчитать обесчещенной, даже если не прикоснусь к ней и пальцем. Лаубоду, видимо, пообещали щедро заплатить, потому что первое время лицо его то бледнело, то краснело, иллюстрируя борьбу страха с жадностью. Поняв, что вот прямо сейчас я не убью его, франк подуспокоился и стал болтать слишком много, несмотря на то, что хозяйка, сидевшая рядом со мной и напротив него, постоянно лягала родича. Лейбовера сидела напротив меня и больше разглядывала меня исподтишка, чем ела. Впрочем, пирог получился на славу и отвлек ее на время от главной цели. Мать, дочь и их родственник уплели доставшиеся им четверти с такой скоростью, будто голодали предыдущие три дня. И кассия, и сахар были им в диковинку, приятно удивившую. Я отломил кусок от своей доли, большей, чем у них, и дал Лейбовере, смутив обеих женщин. Отказать нельзя, потому что рассердишь викинга, но и принять – как бы подтвердить близкие отношения.

- Ешь, не стесняйся, - сказал я дочери, а у матери спросил, чтобы не показаться совсем уж варваром: - Какое за ней приданое?

- Этот дом, - после паузы ответила Алберга и почему-то сильно покраснела.

- И ты вместе с ним? – задал я уточняющий вопрос.

Черт его знает, может, у франков, даже городских, еще сохранились патриархальные семьи, а теща в доме – это не к добру.

- Нет, я уйду в монастырь, - ответила она.

Тогда понятно, почему она смутилась. Для того, чтобы пожилой женщине стать монахиней, надо пожертвовать изрядную по нынешним меркам сумму. Монастыри, основанные по уставу святого Бенедикта, а других пока нет, находятся на самообеспечении. Поскольку монахиням запрещено проповедовать, исповедовать и выполнять другие платные процедуры, миряне приходят к ним редко и подают еще реже, так что приходится самим вкалывать, для чего нужны молодые и здоровые, а если старые, то богатые. Мамаша решила использовать часть дочернего приданого на собственные нужды, что, видимо, терзало ее душу. Если бы я настоял, она бы вернула деньги и осталась на моей шее. Не стал говорить Алберге, что доплатил бы за то, чтобы никогда не видеть ее кислую рожу в своем доме.

- Что надо, чтобы Лейбовера стала моей женой? – спросил я.

- Объявить людям и созвать родственников и друзей жениха и невесты на пир, - ответила мать, а у дочери стремительно порозовели щечки и ушки.

- Вот и объяви. Но пира не будет. Иначе придется приглашать викингов, и без крови не обойдется, - решил я. – Переберусь сюда завтра утром, а послезавтра ты отправишься в монастырь.

- Да, мой господин, - покорно молвила Алберга, и я впервые увидел на ее кислой роже подобие улыбки.

Есть повод радоваться. Дочку спихнула, теперь можно будет пожить в свое удовольствие. В монастыре. Но о вкусах не спорят.

16

Торговать лошадьми я не собирался, поэтому загон и большая конюшня мне были не нужны. Зато требовался большой каменный дом. Пожары сейчас – любимое развлечение горожан. Как им становится скучно, поджигают какую-нибудь улицу и дружно тушат. Иногда выгорает всё, кроме каменных строений, которые тоже пострадают, но стены – самое сложное и дорогое – выстоят.

В Утрехте сидела без дела артель строителей из Экс-ля-Шапели. Их нанял епископ Людгер для возведения церкви. Работу они закончили уже после захвата города викингами, чем и воспользовался мошенник от религии, отказавшись рассчитаться с ними полностью. Мол, форс-мажор, нет денег, все ушли на дань викингам. Строителям возвращаться домой без заработка тоже не было смысла, поэтому заявили, что подождут. Если уйдут, то уж точно ничего не получат. Вот они и кочевали по Утрехту, соглашаясь на любую работу, чтобы добыть себе на пропитание. Само собой, мое предложение оказалось для них божьим даром. Их было двенадцать, как апостолов, что было не случайно. У германцев мистическая тяга к дюжине еще с языческих времен. Может, у их предков было по шесть пальцев на руках?!

Первым делом они снесли конюшню и сараи и начали рыть котлованы под фундамент дома, погребов, винного и продуктового, и тайного убежища. Я помнил, что викинги будут беспредельничать пару сотен лет и, вполне возможно, еще не раз захватят Утрехт, так что не помешает место, где можно пересидеть несколько дней, пока не уберутся захватчики. Затем строители уложили фундаменты и начали возводить стены из камня-известняка, который резали в карьере неподалеку от города. Собирались класть на сухую, как сейчас принято. Я научил их готовить «константинопольский» раствор из извести, гасившейся вместе с глиной, в который добавляли опилки, потому что места здесь сырые. Это сильно ускорило возведения стен. При сухой кладке надо хорошо подгонять камни, подбирать и обтесывать, а раствор заполнял лакуны, так что можно было класть почти любой камень.

Параллельно я купил за городом брошенный двор, нанял работников, поставив командовать ими нового родственника Лаубода, и открыл мастерскую по производству стекла. Несмотря на то, что песок отбирал белый и тонкий, поташ – почти белую, добавлял свинец, но точных пропорций и всех нужных ингредиентов я не помнил, поэтому продукт получался у меня зеленоватый. К тому же, технология выдувания и резки я знал чисто, как наблюдатель, из-за чего стекло получалось толстым и с пузырьками. У меня было одно преимущество перед нынешними мастерами, которые, как мне рассказали, есть в Экс-ля-Шапеле. Они делали оконное стекло так называемым лунным способом или, как здесь называли, короной. Выдували пузырь, потом насаживали его на понтию (ось с железным наконечником), которую раскручивали. Под действием центробежных сил пузырь начинал «раскрываться», превращаясь в плоский диск. Иногда из диска вырезали кусок нужной формы, но чаще в свинцовую раму вставляли диск с утолщением в центре, где при обработке контачил с понтием, которое называют бычьим глазом, и набирают из них окна нужного размера. Два таких окна было в новой церкви, возведенной строителями, нанятыми потом мной. Я своих стеклодувов научил цилиндрическому способу. Пузырь стали выдувать, вращая в яме, благодаря чему он принимал форму цилиндра. Когда заготовка немного затвердевала, круглые концы удалялись, а цилиндр разрезали вдоль, нагревали еще раз, после чего разравнивали на специальном каменном столе и отжигали, чтобы не потрескался. В итоге я получал большие прямоугольные куски стекла, пусть и не шибко прозрачные. По-любому они были лучше, чем бычий пузырь или промасленная белая материя, которую сейчас используют в окнах вместо стекол. Мои пропускали больше света и не давали уходить теплу из дома. Да, лица у людей в помещениях были зеленоватые, как у утопленников или нечисти, но к этому быстро привыкаешь.

Когда поздней осенью строители вставили рамы со стеклами в проемы нового, еще не достроенного дома, весь Утрехт счел своим долгом придти и посмотреть на них, а избранным я разрешил посмотреть в них из комнаты. К тому времени я собирался перевести мастерскую на производство стеклянной посуды, потому что был уверен, что на оконные стекла покупателей не будет, но все оказалось с точностью до наоборот. Первые заказы поступили от Рерика Священника и епископа Людгера. Затем подтянулись купцы из самых разных мест, включая Экс-ля-Шапель. Я увеличил количество работников, и бизнес стал приносить даже больше, чем грабежи. Продолжалось это до середины весны. Пропорции сырья и добавок я сообщил по большому секрету только Лаубоду. То ли он проболтался по пьяне, потому что любил выпить, особенно на халяву, то ли просто попались сметливые люди, но в начале весны два мастера уволились, и вскоре экс-ля-шапельские купцы перестали приезжать за товаром. Как мне донесли, беглецы организовали в столице королевства свое производство и начали депинговать. Авторские права сейчас защищены так же плохо, как у писателей в эпоху интернета, так что я выругался и забыл, точнее, переориентировал стекловарню на производство еще и посуды, что давало небольшой доход и обеспечивало работой нескольких родственников жены, которые до этого постоянно ходили к ней за подачками. Меня не беспокоили, потому что в первый же день указал на дверь. Я даю людям или удочку, чтобы сами ловили рыбу, или ничего.

17

Есть такая порода людей – с шилом в заднице. Им постоянно надо куда-то или к чему-то стремиться. Чем иллюзорнее и недостижимее цель, тем интересней. Богатство, титулы, любовь – всего лишь вехи на их пути. Такими была большая часть викингов и особенно их предводитель Рёрик Священник. Не знаю, какая главная цель жизни у него. Наверное, меняется с возрастом, как и у остальных. Если не считать место за столом в Валгалле, то, скорее всего, стать самым знаменитым конунгом, о котором веками будут рассказывать саги. Нет бы сидеть тихо и спокойно в Утрехте, пировать, как в Валгалле, в кругу таких же отморозков, иметь женщин на выбор или развлекаться другими, менее стрёмными, способами, так его прямо тянуло куда-нибудь, где можно прославиться или сложить голову. По весне к нам начали прибывать викинги. Часть в прошлом году была с нами, а остальные приплыли в надежде, что и этот год будет таким же успешным. Собирались напасть на остров Британия. Спорили только о том, пройтись вдоль восточного или южного берега, грабя всё, что попадется.