Помоги проекту - поделись книгой:
Наводку на Хартфорд нам дал монах-предатель, уроженец этого населенного пункта, который сейчас чуть больше Люнденвика. Уже в двенадцатом веке, когда я буду проезжать через зачуханный городишко с таким названием, он будет в разы меньше Лондона. Тогда это была, так сказать, столица графства Хартфорд, специально созданного королем Стефаном, чтобы поощрить своего сторонника Гилберта де Клера. Добирались мы на драккарах по реке Ли, которая пока что достаточно широка и глубока. На руле я не стоял и не греб, потому что читал соратникам прихваченную из разграбленного монастыря «пятитомную» рукопись на пергаменте под названием «Церковная история народа англов», написанную Бедой Достопочтенным. Всех клириков сейчас величают достопочтенными. В двенадцатом веке Беда будет, так сказать, модным автором, особенно среди монашества и светских особ, поскользнувшихся на лампадном масле, но не за этот труд, а за прочую галиматью, в основном толкование Библии. Рукопись викинги не сочли стоящей хоть чего-либо, поэтому никто не возражал, когда я взял ее. Поскольку все уже знали, что я шибко умный, не удивлялись, что умею читать на латыни. В Константинополе многие приобретают дурные привычки, даже викинги. Хасколд перед отплытием спросил, что там написано? Я нашел отрывок, где было побольше убийств, благодаря чему напоминал скандинавские саги, на которых выросли викинги. После этого сэконунг и остальные члены экипажа попросили меня читать дальше, вслух и погромче, чтобы им не скучно было грести. Такая вот получилась изба-читальня, скандинавский вариант. Я не всегда понимал, что написано, потому что ни пробелов, ни знаков препинания не было, поэтому переводил, как мог, порой выступая соавтором, причем чрезмерно креативным. Не удивлюсь, если на основании моих баек викинги сочинят саги, и потом ученые будут ломать голову, было ли это на самом деле? После этого за мной и вовсе закрепилось, что парень я странный, но полезный и на войне, и в мирное время.
Хартфорд – типичное мысовое поселение, расположенное на холме в месте впадения в реку Лиган, в восемнадцатом веке носившая укороченное название Ли, самого широкого из имеющихся здесь трех притоков и возле брода через нее. С той стороны, которая не была защищена реками, имелся ров шириной метра три и вал высотой метров пять с дубовым частоколом поверху. В придачу местность поблизости была заболочена. Добирались мы до него часов шесть или больше. На всех драккарах на фальшбортах снаружи были закреплены простые щиты диаметром около метра, предназначенные для защиты гребцов, на каждого по одному. Увидев их в первый раз, я подумал, что это щиты для ручного боя. Оказалось, что не годятся, потому что вместо рукоятки имели крепления к борту. Устанавливали их зря. Никто не осмелился обстреливать нас.
После того, как драккары были вытащены на берег, конунги коротко посовещались, после чего к жителям Хартфорда был послан парламентарий с предложением сдаться. Само собой, его послали, причем в традиционно грубой форме, что, как ни странно, рассмешило викингов. Лает тот, кто боится. Тогда метрах в ста от вала начался второй акт представления. Привели командира гарнизона Люнденвика, заставили прокричать поселянам, кто такой, после чего сорвали с него рубаху и привязали к широкой доске, которую положили верхним концом на пень, чтобы из-за частокола было лучше видно. К жертве подошел широкоплечий и коротконогий викинг с ножом в руке. Сперва палач разрезал и содрал шкуру над позвоночником, после чего начал неторопливо выковыривать ребра. Жертва орала так, что даже мне, повидавшему немало, стало не по себе. Наверное, и многим зрителям тоже, в том числе и тем, кто стоял рядом со мной, и поэтому орали они громко и радостно, чтобы сбросить с души напряг. Отделив ребро от позвоночника, палач окровавленными руками отгибал его вбок. Где-то после пятого жертва затихла, потеряв сознание, но не умерев – открывшиеся легкие еще шевелились. Закончив с последним ребром, палач вытянул легкие наружу. Они медленно надувались и опадали, из-за чего казалось, что отогнутые ребра как бы хлопают подобно крыльям. Видимо, поэтому казнь носит название «Кровавый орел». Палач пошел в реке мыть руки и нож. К доске подошли два викинга, подняли верхний конец и подпели колом, чтобы жители Хартфорда лучше разглядели, как машет красными крыльями орел, а парламентарий повторил предложение сдаться, иначе с ними проделают то же самое. Времени на раздумье дали до утра. Оставив жертву умирать на доске, викинги, как ни в чем не бывало, отправились готовить ужин, и палач тем же ножом и так же хладнокровно резал пойманную в реке рыбу.
Поселян казнь не впечатлила, предпочли погибнуть в бою. Утром викинги пошли на штурм с трех сторон: основная масса наступала по суше, второй по численности отряд переправился через реку и ударил оттуда, а третий, самый маленький – через приток, и полезли на холм, не имевший там укреплений. Экипаж моего драккара был в первом отряде. Я стоял левее своих соратников, чтобы удобнее было расчищать дорогу перед ними. Ждали, когда переправятся десантники, чтобы ударить одновременно.
Утро было довольно теплым и сухим для начала июня в этих краях. Небо чистое, ни облачка, что для Британии удивительная редкость. Пели птицы, летали бабочки. И кому-то именно в такой чудесный день придется умереть.
В метре левее от меня и отделившись от экипажа своего драккара, стоит берсерк Халли по кличке Бледный. Одет в длинную, неподпоясанную рубаху, босой и с щитом в левой руке и копьем в правой. Длинные рыжие волосы растрепаны и спутаны, как мне кажется, специально. Вытянутая, костистая морда покрыта рыжеватой двухдневной щетиной. Обычные викинги редко бреются; разве что те, кто послужил у римлян или франков. Берсерк побрился недавно, наверное, чтобы лучше было видно, что щеки, нос и лоб, действительно, бледные сейчас. Зрачки расширены и постоянно сплевывает. Скорее всего, употребил отвар красных мухоморов и еще каких-то трав. Рецепт эликсира смелости держится в секрете. Соратники, те еще отморозки, считают Халли Бледного агрессивным психопатом, от которого надо держаться подальше, и не только во время боя, а я вижу трусливого и ленивого позера, который, благодаря наркотикам, не вкалывает на поле, слывет отважным воином и находится в центре внимания. Последнее, как я понял, для него самое важное. Есть люди, как мужчины, так и женщины, готовые заплатить любую цену, вплоть до самоубийства, только чтобы на них все смотрели, восхищались ими или хотя бы возмущались, но при этом ни талантов, ни смелости не имеют. Тогда на помощь приходят наркотики.
Видимо, почувствовав внимание к себе, Халли Бледный начал грызть верхнюю кромку щита и сплевывать кусочки древесины, изображая припадок ярости. Круто-круто, ничего не скажешь. Вот только щит дешевый, не окованный. Я в начальных классах, когда еще писали деревянными перьевыми ручками, на скучных уроках не одну грыз. Ничего сложного, всего лишь дело вкуса. Если бы берсерк грыз железную оковку, ломая зубы, тогда бы я впечатлился, хотя повидал за свои многие жизни еще и не таких придурков.
Поняв, что меня это не прошибает, Халли Бледный перестал колотить понты, задал насмешливо вопрос:
- Что, страшно?!
- Есть немного, - честно признался я.
Погибнуть я не боялся. Появилась уверенность, причем базирующаяся не на ничем необоснованной вере в богов, как у викингов, а на личном опыте, что буду жить вечно. Боялся быть раненным. В это, кончено, трудно поверить не имеющим подобного опыта, но это очень больно, когда тебя протыкают, разрезают или разрубают острыми железными предметами или ломают кости тупыми. На всякий случай я предупредил Хасколда и других членов экипажа, чтобы в случае тяжелого ранения положили меня в доспехах и с оружием и остальными личными вещами в любую лодку и отправили в плавание в море. Моя просьба не показалась странной. Именно так скандинавы отправляют умирать своих раненых соратников или старых, немощных родственников по их просьбе. Доспехи, оружие и другие вещи нужны будут в Валгалле, если покойник попадет в нее.
- А я, в отличие от вас всех, ничего не боюсь! – с вызовом похвастался берсерк.
- Если нажрусь мухоморов, как ты, то тоже ничего не буду бояться, - насмешливо парировал я.
Мои слова явно не понравились, но Халли Бледный не успел отреагировать на них, потому что завыл рог, призывая к бою. Берсерк сразу понеся к поселению. В ров, правда, сигать не стал, подождал, когда наладят мостки. И закрываться щитом от стрел не забывал. Среди защитников было десятка два лучников. Оружие у них были не ахти, охотничье, но и из таких на малой дистанции хорошенько проредили викингов, карабкавшихся по валу, пока я не проделал то же самое с ними. Заодно убил всех копейщиков перед той частью частокола, на которую лезли члены моего драккара. Помогать берсерку не стал, потому что появилось подозрение, что именно поэтому он и занял место рядом со мной. Впрочем, он справился и без меня, одним из первых преодолев частокол.
Я в предыдущих эпохах, начиная с шумеров и египтян, которые знали силу опия, разговаривал со многими воинами, употреблявшими наркотики перед боем. Рассказывали, конечно, разное, но, не считая полнейшее исчезновение страха, выделить можно два момента: один общий – голова отключается, действуешь на инстинктах; второй встречался реже – ощущение, что время как бы растягивается, всё – и люди, и предметы – начинает двигаться медленнее, и успеваешь уклониться от опасности, убить первым…
Лестница на этот раз была сухой, и я без труда поднялся на частокол, собрал свои стрелы. У нескольких было сломано древко, что огорчило меня. Если так пойдет и дальше, вскоре останусь без хороших стрел. Я умею делать только простые древки, что сильно сказывается на точности, дальности, пробивной способности, а мастера, изготовлявшие клееные древки, ровные, твердые, мне здесь пока не попадались.
8
Добычи в Хартфорде взяли меньше, чем в Люнденвике и даже в монастыре, а потери были больше, поэтому викинги передумали идти вглубь острова Британия и захватывать другие города, Решили отдохнуть пару дней, посчитать и поделить добычу, после чего двигаться на свою базу на острове Валхерен. На главную площадь и выходящие на нее улицы снесли столы из ближних домов, расставили в несколько рядов и приступили к пиру, благо опьяняющих напитков было вволю. Поселяне готовились к Вознесению, которое теперь празднуется отдельно от Троицы, как было в мою «гуннскую» эпоху. Основным напитком был будущий эль, полученный без применения хмеля, который заменяли другие травы, произрастающие в данной местности. На материке такой напиток называется грюйт. В него добавляли не только травы, но и в первую очередь мёд, а также самые разные специи, кому какие были по карману. До Хартфорда заморские товары добирались редко, если вообще попадали сюда, поэтому напиток сильно отдавал полынью, которой здесь валом, из-за чего отдаленно напоминал абсент. Видимо, и вставлял похоже, потому что у многих викингов появилось непреодолимое желание вот прямо сейчас вломить кому-нибудь, даже не вставая из-за стола. Количество стычек между пирующими, скажем так, превысило средний показатель подобных мероприятий. По мнению викингов, пирушка без пары трупов – спиртное на ветер.
Среди буйных оказался и Халли Бледный. После захвата Хартфорда он завалился спасть и появился на площади только на следующее утро. Экипаж его драккара сидел далеко от нашего, но берсерк сел напротив и наискось от меня, через два человека. Ближе свободного места не нашлось. Такое было в порядке вещей, поэтому никто, кроме меня, не обратил внимание. Я тут же сбавил обороты, чтобы в нужный момент не оказаться слишком пьяным. Берсерк сперва был вялым, с подсевшими батарейками. Выхлебав пару чаш грюйта, взбодрился, заговорил громко, штыбуя соседей байками о своих подвигах. Те связываться с ним не хотели, кивали и отделывались шутками. После третьей чаши он наконец-то «заметил» меня.
- О-о, и наш отважный Лучник здесь! – проорал он и поинтересовался с издевкой: - Ты точно мужчина?! – и обратился к сидящим рядом со мной: - Вы проверяли? У него есть хоть что-нибудь в штанах?!
- Проверяли, всё в порядке, - не желая обострять, миролюбиво произнес Хасколд Леворульный, сидевший через пару человек от меня в другую сторону.
- А я уверен, что это баба! – продолжил наезжать Халли Бледный.
Все, кто сидел рядом с нами и слышал его слова, замолчали и напряглись, ожидая, что будет дальше. Если я пропущу мимо ушей такое оскорбление или попробую отшутиться, для викингов сразу стану изгоем, убить которого – сделать доброе дело.
- Ты готов ответить за свои слова с оружием в руках? – спокойно задал я вопрос.
- Конечно! В любое время! – самоуверенно ответил он и добавил: - И твои доспехи не спасут тебя!
Как догадываюсь, именно из-за доспехов берсерк и наехал на меня. Победителю в поединке достаются все вещи проигравшего, если тот будет убит. Видимо, стало страшно воевать в одной рубахе. Я догадывался, что рано или поздно придется доказывать право иметь такую немыслимую роскошь и, скорее всего, делать это не один раз. Что ж, начну с этого придурка, причем так, чтобы желающих повторить его ошибку было как можно меньше.
- Будем драться в одних рубахах, без щитов и на мечах, - предложил я.
- Хорошо, - согласился он, хотя, судя по тому, что с копьем ходил на штурм поселения, мечом владеет плохо.
К моему удивлению, многие викинги довольно прилично владели клинковым оружием: умели парировать удары, уклоняться, выбивать оружие, перекидывать из руки в руку во время боя или использовать сразу обе, хватаясь второй за лезвие немного выше перекладины и нанося более сильный колющий удар.
- Встретимся за воротами поселения перед заходом солнца, - сказал Халли Бледный.
У скандинавов довольно сложная процедура поединков. Есть судебные, холмганги, о которых объявляют на тинге (народном собрании), назначают дату – дня через три-четыре – и место вдали от населенных пунктов. Если какая-то сторона не прибудет туда вовремя, считается проигравшей со всеми вытекающими последствиями. Оружие осматривают, чтобы не оказалось заколдованным. Оно должно быть одинаковое, если заранее не оговорено иное. Место поединка обозначается. Иногда бойцы не имеют право сойти со своего плаща, расстеленного на земле. Второй выход за границу участка засчитывается, как бегство. Бьются обычно до первой крови, или до выбивания оружия из рук, или до разбивания трех щитов, или, что крайне редко, до смерти. За поединком следит законоговоритель, как скандинавы называют «судью на ринге». Перед боем ему отдают виру – оговоренную сумму денег, которую раненый должен заплатить победителю, чтобы спасти жизнь. Это называется «выкупить живот из поединка». А есть простые поединки, энвиги, о которых не надо объявлять на тинге. Сразиться могут сразу, без всяких вир и в любом месте, даже возле пиршеского стола. Чем я и воспользовался. Для меня было важно, чтобы Халли Бледный не накачался наркотой. Черт его знает, может, у него тоже время растягивается, то есть будет действовать намного быстрее меня?!
- А прямо сейчас боишься?! Тебе обязательно надо пожрать мухоморов, чтобы стать смелым?! – насмешливо поинтересовался я.
Обозвать берсерка трусом – это даже круче, чем обычного воина – пассивным гомосексуалистом. Что и подтвердили услышавшие меня, заулыбавшись, а кое-кто даже заржал. Как догадываюсь, Халли Бледный не относится к тем, кого все любят и уважают. Скорее, наоборот. Поэтому и порадовались, что его макнули.
Костистая морда берсерка покраснела так, что я подумал, что сейчас из щек прыснет кровь.
- Будем биться здесь и сейчас! – крикнул он и потребовал, не обращаясь к кому-либо конкретно: – Дайте мне меч!
Оружие и доспехи погибшего достаются победителю, даже если были одолжены на поединок, а меч – не дешевая игрушка. Желание посмотреть на поединок было такое, что нашелся викинг, который решил рискнуть своим оружием. Меч оказался длиннее сабли сантиметров на пять, но я сказал, что меня это не пугает
Улица была шириной метра четыре, чтобы могли разъехаться две арбы и не задавить пешеходов, прижимавшихся к домам, и примерно такой же длины был участок ее, выделенный нам для поединка. Остальные викинги столпились по обе стороны от нас, а кое-кто даже взобрался на крыши длинных деревянных домов, крытых соломой, потемневшей от времени.
Пока снимал штаны и сапоги, Халли Бледный пытался взвинтить себя, довести до того же состояния, как после приема настойки из мухоморов. Значит, боится. К моему счастью, навыками введения себя в боевой транс он не владел. Меч держал слишком высоко, и я сразу понял, что начнет с рубящего удара, потому что ничего более сложного не умеет.
- Начинайте! – дал команду Хасколд Леворульный, взявший на себя обязанности законоговорителя.
Берсерк заорал, как резанный, и рванул ко мне. Видимо, предполагал, что будет таким же резвым, как после приема наркоты, и я не успею уклониться, располовинит меня, как тыкву. Что-то пошло не так, точнее, двигался он не так быстро, как хотел, Я успел зашагнуть за его правую руку и принять удар на сильную треть клинка, прилегающую к гарде, которая была с дужкой и хорошо защищала мои пальцы. Обычная сталь со звоном врезалась под острым углом в дамасскую, с пронзительным и мерзким визгом проехала по ней до гарды. Я сделал еще полшага влево, одновременно оттолкнув меч врага вправо и вниз, после чего нанес первой третью, так называемой быстрой, короткий и резкий удар по грязной шее над засаленным льняным гайтаном, на котором висел миниатюрный бронзовый молот Тора. Скорость загнутой части клинка была такова, что голова Халли Бледного не улетела вправо, а съехала вперед, упав ему под ноги кверху харей, стремительно бледнеющей. Я замечал, что отрубленная голова несколько секунд еще «живет», понимает всё, точнее, старается понять. Судя по недоумению в бледно-голубых глазах, мозг пытался осознать, что произошло, почему он видит свое туловище снизу и безголовым? Затем это туловище рухнуло вперед, придавив голову ногами. Валькирий я не заметил, так что вопрос попадания берсерка в Валгаллу остался открытым.
Из рядов зрителей раздались многочисленные, но слившиеся в один, то ли громкие выдохи, то ли глухие возгласы удивления, то ли и то, и другое вместе. Видимо, ожидали другой конец или собирались насладиться продолжительным боем, а получилось совсем наоборот и, к тому же, быстро и неинтересно.
Я вытер окровавленную елмань о грязную и мятую рубаху берсерка, после чего произнес спокойно:
- Его вещи мне не нужны.
Не думаю, что у Халли Бледного было что-нибудь очень ценное, а лишний враг – викинг, одолживший ему меч – мне ни к чему.
Главной, так сказать, добычей стал взгляд Хасколда Леворульного. Сэконунг будто увидел меня обнаженным – не без одежды, а обнажившим свою истинную суть. Так же смотрели на меня и другие члены экипажа, и не только они.
9
Погоняло у меня теперь Лин (Молния). Моё греческое имя слишком непривычно для скандинавов, а погоняло в том числе созвучно с ним. Викингов впечатлила скорость, с какой я снес голову Халли Бледному. Свидетели малехо приврали, и те, кто не видел поединок, уверены, что я перерубил шею в тот момент, когда меч берсерка только начал опускаться на меня, и потом успел отбить его, а не наоборот. Я не опровергаю и не подтверждаю. Пусть считают так. Меньше будет желающих заполучить мои доспехи.
Из Хартфорда мы с самой ценной добычей вернулись в Люнденвик, где погрузили захваченное там, и отправились на Валхерен. Ветер был встречный, шли через Ла-Манш на веслах. Я не греб и не рулил, а читал вслух по второму разу трофейную рукопись. Викинги слушали меня с прямо таки детским интересом, как и в первый раз. Сравнивать было с кем, потому что все свободное место на главной палубе занимали пленники, большую часть которых составляли подростки обоего пола, которые тоже с открытым ртом слушали меня. Сидели они так плотно, что приходилось расталкивать, чтобы пройти в носовую часть лангскипа, где держали девушек постарше. Последних использовали по прямому природному назначению. Освободившийся гребец мог пройти к ним, поставить понравившуюся раком, закинув ее рубаху ей на голову, и отыметь по-быстрому под ядреные комментарии других членов экипажа. Ночью во время стоянки на берегу каждая девушка обслуживала по несколько человек, причем в разных позах. К смазливым даже выстраивалась очередь. Видимо, именно сейчас и закладывается любовь скандинавов к групповухам, которая к двадцать первому веку превратится в государственную религию.
Стоило нам прибыть на Валхерен, как на следующее утро приперлись франкские купцы в большом количестве, чтобы скупить добычу по дешевке. Расплачивались вином и едой. На неделю весь остров превратился в огромный пиршеский стол. Сперва каждый драккар пропивал добытое по отдельности, но потом начались брожения поодиночке и небольшими группами, и в последние дни за нашим пиршеским столом, если можно так сказать о расстеленных на песке воловьих шкурах, заставленных самыми разными сосудами с вином и тарелками с едой, в основном запеченным на кострах мясом, две трети пьяниц составляли викинги с других драккаров, в том числе не участвовавших в походе, прибывших на Валхерен во время нашего отсутствия. Слух о том, что под предводительством Рерика Священника можно поживиться, разлетелся по всей Скандинавии и Балтике, и искатели приключений на свою и чужие задницы потянулись к нам.
Вместе с купцами на остров прибыла жена великого конунга – сильно расплывшаяся блондинка, несмотря на то, что была лет тридцати от роду. Впрочем, по нынешним меркам это уже пожилая женщина. Она родила мужу пятерых детей, но оба сына умерли в младенчестве, остались только дочки. К моему удивлению, она жила в Дорестаде. Франки не трогали ее. Может быть, потому, что была дочерью местного богатого купца, или потому, что считали ее б
11
Первый раз я побывал в Руане в конце двадцатого века. Мы стояли в Гавре, попав на выходные. В то время во Франции трепетно чтили святых Субботу и Воскресенье. Французы еще умели и работать, и отдыхать. Я воспользовался этим, смотался в Руан. Из гаврского порта ходил для туристов бесплатный автобус до центра города. Там пошел на железнодорожный вокзал. Можно было бы добраться за три-четыре евро на междугородном автобусе, но на электричке быстрее и, как по мне, комфортнее. Билет за девять евро с мелочью купил в кассе, потому что мою кредитку автомат почему-то не воспринимал всерьез. До отправления оставалось с час, и я потусовался немного по Гавру. Смотреть, в общем, там нечего. Почти все интересное, историческое было уничтожено отважными американскими и английским летчиками в конце Второй мировой войны. Привлекли мое внимание церковь с башней в «индустриальном» стиле и фонтан с тростником по краю чаши в стиле «а ля Жмеринка». Поезд оказался двухэтажным, новым и достаточно чистым. Последнее для Франции – редкое исключение. У вполне себе чистоплотных французов отношение ко всему за пределами их жилья арабско-африканское. За исключением маленьких городков, где почище. Наверное, в своих африканских колониях подхватили эту заразу. Впрочем, и в Средние века французские города были загажены и вонючи. О том, что нынешние горожане не шибко отошли от своих потомков, убедился в Руане, куда прибыл примерно через час. Кроме привычной по Парижу обоссаности всего, что можно и не очень, на улицах громоздились кучи воняющего мусора. Про собачьи экскременты, окурки и обертки на тротуарах я уже молчу. Как мне сказали, мусорщики не бастовали. Их просто не хватало, потому что никто не хотел выполнять грязную работу за, по местным меркам, гроши, даже мигранты из бывших французских колоний. Они не для того перебрались в метрополию, чтобы и здесь обслуживать белых господ. Обворовывать и грабить выгоднее.
Руан – самый «готический» город в мире и один из самых «фахверковых». Такое количество домов из бревен и самана редко встретишь даже в Германии и Чехии. Собор Руанской Богоматери, конечно, впечатлял и размером, и красотой. Вдобавок внутри удивляет непривычной аскетичностью для католических культовых сооружений. Посмотрел я и на высоченный крест, поставленный в том месте, где сожгли Жанну д’Арк. Это так по-французски – уничтожить своего спасителя или хотя бы облить грязью, как в то время поступали с Россией, дважды выручавшей Францию в двадцатом веке, а потом объявить его святым! Тогда мне было интересно просто погулять по исторической части города, по узким улочкам со старинными домами. Было ощущение, что переносишься в Средневековье. Устав, я приземлился в ресторанчике и отведал местную фишку – утенка по-руански. Тушку обмазывают горчицей и запекают на гриле под твоим зорким наблюдением. Затем поливают соусом, добавляют светло-зеленые черешки сельдерея, темно-зеленые стрелки лука-шалота и запеченные яблоки. В Нормандии яблоки в самом разном виде добавляют во всё, даже в чай. И пьют чаще сидр и кальвадос, чем вино и коньяк. Я попробовал оба местных напитка. Что интересно, сидр подали в чашке, а кальвадос в рюмке. Я сперва подумал, что так сделали специально для иностранца, чтобы не перепутал божье с праведным, но заметил, что и французы за соседним столиком пили сидр из чашек.
Погуляв еще по городу, собирался уже отправиться на вокзал, но услышал от идущей рядом английской парочки, что пора на площадь перед собором, чтобы не пропустить шоу. Оказалось, что с наступлением темноты, проецируя прямо на переднюю стену культового сооружения (представляю, как переворачиваются в гробах бывшие руанские епископы, не говоря уже о прочей мелюзге в рясах!), показывают два фильма продолжительностью минут по десять каждый по истории Руана и всей Нормандии, начиная от владычества кельтов и заканчивая нашим временем. Само собой, упомянули и викингов, неоднократно захватывавших город. Так что теперь у меня появилась редкая возможность сравнить то, что мне показывали, с тем, что было на самом деле.
Сейчас Руан во много раз меньше, расположен только на правом берегу Сены на холме у впадения в нее неглубокой речушки. У него каменно-деревянные стены высотой метров пять и прямоугольные каменные башни высотой метров девять. С двух сторон защищен еще и рвом меняющейся ширины, по которому течет речная вода. Население около двух тысяч человек, что для этих краев много, большой город. У подножия холма затоптанный луг, на котором все теплое время года идет торг. Можно сказать, что Руан сейчас – северные морские ворота Западно-франкского королевства. Наверное, поэтому викинги только за последние лет десять грабили город дважды. Приплыли и в третий раз на двадцати восьми драккарах, то есть более тысячи человек. Каждый удачный поход делает Рерика Священника всё популярнее среди викингов, и всё большее их количество присоединяется к нему. Если на его стороне удача, значит, на его стороне боги, а если на его стороне боги, то не важно, кто противник, одолеем всех, разбогатеем и прославимся или, на худой конец, окажемся в Валгалле.
Одна половина драккаров пристала к берегу выше города, вторая – ниже. С веселыми шутками викинги начали высаживаться на берег. Посмотришь на них – на пикник приехали. Вот только оружия многовато взяли с собой. Хотя осадных орудий нет. Кроме примитивных таранов, больших щитов и лестниц, которые сколачивают на месте, викинги пока не используют ничего другого при штурме городов. Учиться им еще и учиться. Зато, как и где перегородить ров, чтобы обмелел и больше не заполнялся водой, знают прекрасно. Что сразу и продемонстрировали, задействовав для этого крестьян и рыбаков, захваченных по пути к Руану. Часть пленников перебили лучники с городских стен. Трупы были использованы викингами для заполнения рва.
Вот такая вот сейчас интересная жизнь у людей. Утром ты, обычный руанский рыбак, отправляешься на лодке на лов, а во второй половине дня уже лежишь мордой в жиже на дне рва, продырявленный стрелой, выпущенной твоим соседом, с которым распил не один кувшин вина. В своей первой эпохе я долго не мог привыкнуть к главенству грубой физической силы, к тому, что кто сильнее, тот и закон. Всю мою первую жизнь меня приучали к главенству закона. Потершись по эпохам, пришел к выводу, что в своем прошлом-будущем я сильно заблуждался. Закон во все времена – гибкая и безнравственная служанка. Разве что со временем грубую силу сменит подлость, изощренная или не очень. Точнее, они будут меняться местами: грубая сила время от времени будет выскальзывать из липких рук подлости и подминать ее. Трудно сказать, что из них лучше или хуже. Сила честнее, но грубее, подлость беспринципна, но мягче.
Руанцы поняли, что сегодня штурма не будет, и расслабились. Часть их покинула крепостные стены и башни, ушла заниматься ежедневными делами. Наверняка их гонец уже добрался до Парижа и сообщил о нападении графу. Понятия не имею, кто сейчас правит этой территорией, но кто-то должен. Доходное место пустым не бывает. Наверняка горожане ждут возвращения гонца и прибытия подкрепления, а потом и самого графа с большим войском, который прогонит проклятых викингов. Непонятно, правда, почему он не сделал это в предыдущие два налета.
Эти мысли навели меня на другие. Если руанцы не ждут сегодня нападения со стороны суши, то со стороны реки уж точно не должно быть усиленных дозоров. Они еще не вошли в боевой ритм, поэтому расслабленные, ожидающие, что случится невероятное – и беда минует их. Только завтра, после первого штурма, поймут, что все очень серьезно, хотя, уверен, и дальше будут надеяться на чудесное избавление.
- Есть у меня идея, как захватить город по-быстрому и с малыми потерями, - сказал я Хасколду Леворульному.
Сэконунг сперва хмыкнул недоверчиво, потом вспомнил, что я тот еще фрукт с кучей оболочек и тайников, и предложил:
- Пойдем к Священнику.
Великий конунг, потерявший и у данов, и у франков обязательную к такому титулу земельную собственность, сидел на расстеленных на земле шкурах и пил вино в компании своих соратников-ярлов, которые были старше него. На вид Рёрику Священнику немного за тридцать. Чуть длиннее и полнее меня. Волосы темно-русые. Лицо не такое костлявое, как у многих скандинавов, но подбородок, вроде бы, массивный. Точно сказать не могу, потому что скрывает длинная борода, раздвоенная внизу. Может быть, потому, что пьян, взгляд насмешлив и проницателен, словно бы говорящей: «Вижу тебя насквозь!», что не лишено основания, ведь великий конунг, по слухам, хорошо разбирается в людях. Любой викинг может запросто, без приглашения придти в гости к своему командиру и занять свободное место за пиршеским столом, однако делают так только слишком уж пьяные. Остальные беспокоят, если есть уважительная причина. У нас с Хасколдом Леворульным такая была, поэтому, не тушуясь, расселись на шкурах. Я – на пятках, чем поразил конунга и ярлов, наверное, больше, чем победой над Халли Бледным. Тут же мальчик-раб, скорее всего, фриз, поставил перед нами бронзовые шестиугольные чащи с выгравированным на боках, замысловатым, зверино-растительным узором, из-за чего напомнили мне скифские. Второй мальчик-раб, скорее всего, франк, налил нам белого вина из пузатого бронзового кувшина емкостью литров семь. Закусывали печеным мясом, которое лежало горками на трех больших деревянных блюдах. Каждый брал рукой или накалывал ножом понравившийся кусок. Это, конечно, не шашлык, но горячее мясо невкусным не бывает.
Никто ничего у нас не спрашивал, поэтому, дожевав солидный кусман телятины, я сказал:
- Франки не ждут нападения со стороны реки. Дозоры там будут немногочисленные. Если ночью небольшим отрядом тихо подойти с лестницами, то можно успеть подняться на стены до того, как поднимут тревогу, - и добавил после короткой паузы: - Или не успеть, и тогда придется утром штурмовать с суши.
Ярлы, как по команде, посмотрели на великого конунга. Моя идея их явно заинтересовала. И Рерика Священника тоже, потому что улыбнулся еле заметно.
Понятия не имею, откуда он знал правило «Инициатива наказуема исполнением», но произнес:
- Вот ты, Хасколд, и попробуешь со своими людьми, а остальные будут наготове.
- Только чтобы франки не заметили никаких приготовлений, - потребовал я.
- Не заметят! – пообещал великий конунг весело, потому что, наверное, проникся моей идеей и, как положено командиру, присвоил ее.
11
Что-то мне везет на туманы в этих краях. Накрыло с вечера, причем так плотно, что видимость упала метров до пяти, а ночью и вовсе стала нулевая. Сразу вспомнился радиолокатор, и как я неподалеку от этих мест лихо вел по нему судно в Антверпен. Тогда я думал, что жизнь подходит к концу, и провести остаток ее в комфортной бельгийской тюрьме – не самый худший вариант, поэтому не боялся выскочить на берег или врезаться в другое плавсредство. Сейчас я иду по берегу Сены впереди цепочки из четырех десятков воинов. На спине у меня закреплена сабля. Щит не брал, потому что тяжелый и звонкий, особенно, когда ударяется о камень. Последнее особо нежелательно. Надеюсь раздобыть трофейный до того, как начнется месилово. В небольшой стычке буду блокировать удары врагов саблей и кинжалом.
Сразу за мной шагают три тройки, несущие по лестнице каждая. Стараемся ступать бесшумно, но камни скрипят под сапогами. Иногда кто-нибудь спотыкается, но пока никто не упал.
Предположив, что уже миновал угловую башню, поворачиваю и начинаю подниматься по склону холма. Он покатый – хоть что-то создает меньше проблем, чем ожидалось. Стена холодная и влажная, наверное, скользкая. Я останавливаюсь. Чуть не зацепив меня лестницей, замирает и первая тройка викингов. Идет цепная реакция налетов на шедших впереди и резко остановившихся, слышится тихая ругань. Я молча направляю первую тройку к стене и показываю, где прислонить лестницу. Затем подвожу еще две тройки и подталкиваю следовавших за ними викингов к лестницам: к первой-второй-третьей, к первой-второй третьей… Последнего разворачиваю и, несмотря на его недовольное бурчание, отправляю к берегу реки, чтобы привел сюда второй отряд. Сам подхожу к центральной лестнице и быстро поднимаюсь по ней. Несмотря на то, что мокрые, скользкие перекладины сильно шатаются, абсолютно не боясь упасть. Наверное, потому, что не вижу землю и не могу представить, как буду лететь до нее и какой частью тела шмякнусь.
Сторожевой ход широкий, и весь отряд собрался на небольшой части его. Сидят на корточках, как я приказывал, хотя ни из города, ни из башен нас не видно. По крайней мере, я не вижу ни башен, ни домов. Только слышу, как где-то неподалеку гавкает собака. Сбрехнет пару раз, замолкнет, прислушается... Если бы заливалась без остановки, может, и привлекла бы внимание защитников города, а так никто не обращает на нее внимание.
- Расходимся, как уговаривались, - шепотом приказываю я.
Одна половина под командованием Хасколда Леворульного идет к надвратной башне, вторая под моим – к угловой. Я шагаю впереди, держа саблю в руке. Думал, что преодолеть придется всего метров двадцать, но оказалось, что больше. Значит, поднялись мы на стену ближе к воротам. Что и подтвердил шум с той стороны. Викинги под командованием Хасколда ворвались в надвратную башню с криками, хотя предупреждал их, что действовать надо тихо. Когда орешь, становится не так страшно.
К угловой башне я вошел как раз в тот момент, когда снизу по крутой деревянной лестнице поднялся кто-то, держа над головой факел, только начавший разгораться. Света от него хватило, чтобы я увидел прислоненные к стенам по обе стороны от лаза овальные и круглые щиты и копья длиной метр восемьдесят. Нес факел бородатый мужчина в кожаном шлеме, напоминающем шапку-треух, и куртке с двумя железными выпуклыми кругами на груди, напоминающими женские сиськи. Лицо было заспанное. Видимо, шум в надвратной башне разбудил, не дал спокойно дослужить до рассвета. Я подождал, когда он перешагнет с лестницы на деревянный пол этого яруса, и вошел в башню. Сказать, что руанский стражник испугался, увидев меня – ничего не сказать. Наверное, так смотрят на материализовавшееся привидение. Умение мгновенно оценивать ситуацию, принимать правильное решение и действовать – главные факторы естественного отбора. У этого придурка были проблемы, как минимум, по первым двум пунктам. Я срубил его коротким косым ударом еще до того, как руанец решил, нападать или убегать, и успел лишь выдохнуть жалобное «Нет!». Да, уважаемый, да. Таким, как ты, незачем сейчас иметь потомство. Все равно не выживет.
- Что там такое? – послышалось снизу, и в проеме показалась голова второго стражника в таком же кожаном шлеме.
Она, поворачиваясь медленно, словно шейные позвонки подклинивало, удивленно посмотрела на упавшего соратника, на факел, который, воняя горелой смолой, откатился к щитам у стены, на меня, Так понимаю, мои доспехи были похожи на те, которые носят франкские богачи, но я не был похож ни на одного из них. Я шагнул к люку и, нагнувшись, рассек и шлем, и голову в нем. Пока стражник, поднимавшийся следом, пытался понять, почему передний вдруг осел ему на голову, я прыгнул в лаз. Ногами попал в грудь убитого, и мы втроем слетели с лестницы на деревянный пол, застеленный темной, затоптанной соломой.
Этот ярус освещал масляный светильник, поставленный в нишу в каменной стене и воняющий горелым буковым маслом. В помещение было еще четыре воина: два лежали на широких нарах у стены, раздумывая, наверное, вставить или нет, один натягивал кожаные доспехи и последний ждал своей очереди у лестницы. Он был самым старым, с наполовину седой бородой, и, судя по быстроте реакции, самым опытным. Он успел вытянуть из ножен короткий меч, напоминающий римский гладиус. Я уколол его в шею через широкую и густую бороду. После чего коротко полоснул саблей по правому плечу воина, сбитого с лестницы, который столкнул с себя труп и попытался встать. Одевавший доспехи оказался самым сообразительным и резвым, успел сигануть в лаз, ведущий на нижний ярус, причем с таким грохотом, будто по лестнице покатилась бочка с вином. Ближний из лежавших на нарах натянул на свою голову грязное, желтовато-серое рядно, служившее одеялом, то ли для того, чтобы, как в детстве, спрятаться под ним от опасности, то ли чтобы не видеть, как его будут убивать. Это рассмешило меня. Скорее всего, взял бы в плен этого клоуна, но спрыгнувший за мной викинг проломил топором голову и ему, и другому, который попробовал защититься согнутой в локте рукой. Топор разрубил руку сразу за запястьем и глубоко встрял верхним углом лезвия во лбу, откуда буквально ручьем потекла кровь. Меня всегда удивляло, откуда в голове столько крови? Может, у некоторых заменяет мозги?!
Внизу тяжело ухнула дверь. Видимо, удравший стражник захлопнул ее за собой. Бегать ему не долго. Судя по разговорам и бряцанью оружия на сторожевом ходе и крикам в городе, уже много викингов перебралось через стену. В ближайшую пару часов они перебьют всех, кто не додумается перемахнуть через стену в обратном направлении и, пользуясь туманом, добраться до леса, где и пересидеть беду. Значит, пора мне подумать о себе любимом.
Возле ворот, ведущих на берег реки, обычно живут купцы, как богатые, так и перекупщики рыбы, но в разных концах. Дома последних легко определить по вони протухшего товара, а в домах первых преобладают приятные ароматы, в первую очередь заморских специй. Не скажу, что учуял запас сандала или гвоздики, нет. Просто перестало вонять тухлятиной, и я понял, что пора определиться. Выбрал ворота, которые в темноте и тумане показались мне монументальными. Хозяин таких не может быть бедняком. Они были заперты изнутри на засов, вышибить плечом не получилось.
- Подсадите меня, - попросил я проходивших мимо викингов.
Двое остановились, прислонили копья и один щит к воротам, а второй взяли вдвоем, подождали, когда я встану на него, и подняли. Я сел на верхушку столба, на котором висела правая створка. Спрыгивать не спешил, потому что внизу бесновались три пса, судя по басовитому лаю, не из мелких.
- Дайте копье, - попросил я викингов.
Не люблю убивать собак. Они никогда не предают хозяина, несмотря на все его недостатками. Но выбора не было. Бил на голос, попадал неточно, поэтому бедным животным пришлось помучиться перед смертью. Спрыгнув во двор, отодвинул запор – длинный прямоугольный брус, отполированный руками.
- Заходите. Уверен, что дом богатый, - пригласил я своих помощников.
Даже в разбойничьих шайках, большую часть составляют люди уравновешенные, степенные, не зацикленные на подвигах и прочей ерунде. Они отправляются на разбой, чтобы награбить побольше, вернуться домой, прикупить землицы, построить, если пока не имеют, дом, завести жену и детей и в хозяйственных хлопотах и домашних заботах провести остаток жизни. Именно такими оказались эти двое. Они не стали говорить, что в центре города еще идет бой. Пусть воюет тот, кому это интересно. Один повесил свой щит на угол приоткрытой створки ворот, чтобы соратники знали, что здесь занято, и мы втроем пошли к каменному крыльцу, довольно высокому, в пять степеней. Фундамент тоже высокий. Видимо, во время паводка при приливе речная вода добирается и сюда. У скандинавов, как было у всех древних германцев, в длинный жилой дом вели две двери, по одной в каждой короткой стене, у романизированных франков – одна в центре длинной стены, глядящей во двор, а здесь была в дальнем ее конце. Наверное, такой вариант надо считать переходным от дикости к цивилизованности. Или внеисторической придурью хозяина.
Я постучал в дверь ногой, чтобы хозяева сразу поняли, что руки у меня заняты, но не подарками. За дверью послышался тихий говор, после чего кто-то подошел к ней, открыл. Это был старик с длинными седыми волосами и бородой и лицом таким морщинистым, что позавидовал бы даже шарпей. В левой руке он держал глиняный светильник, воняющий горелым буковым маслом. Судя по мятой дерюге – рубашке из грубой льняной ткани – это слуга или раб. В выцветших глазах напряжение – не страх, а, как догадываюсь, ожидание окончания земных мук.
- Иди впереди и зажигай везде светильники, - приказал я.
- Да, господин, - покорно молвил он, развернулся и пошлепал, подволакивая босые грязные ступни.
То ли изначально это был обычный длинный германский дом, который потом переделали в угоду новому хозяину, то ли именно так и был задуман, но представлял собой необычную для этих мест анфиладу из пяти комнатушек, наполненных запахами горелого букового масла и людей со сна. Обитало в нем двенадцать человек: хилый сорокалетний хозяин с лицом, на котором с невероятной быстротой менялись выражения, причем через раз было льстивое, а через два – испуганное; его ровесница жена-толстушка с дрожащими от страха пухлыми щеками и всеми тремя подбородками; хозяйский сын лет шести, для которого все происходящее было, скорее, игрой, и четыре дочки, старшей из которых, довольно смазливой голубоглазой блондинке, было лет тринадцать; две пожилые служанки или рабыни, две молодые и старик, открывший входную дверь. Из мебели только сундуки, столы, табуреты, лавки и кровати. Последних было три. Без спинок, только дубовая рама с высокими стенками и более тонкими поперечными перекладинами шириной сантиметров десять через промежутки сантиметров в пять. На всех перины, подушки с перьями и шерстяные одеяла коричневато-красного цвета. На самой широкой в самой дальней комнате спали родители, на двух поменьше во второй от конца комнате – дети. Обслуживающий персонал ночевал на лавках, застеленных на ночь льняной тканью, более толстой и грубой, чем была рубаха старика, а подушки набиты овечьей шерстью. И это дом не самого бедного горожанина. Я еще подумал, что то, что сейчас символ богатства, через какое-то время станет маркером среднего класса, потом бедняков, а дальше и вовсе голодранцев.
В дальних комнатах сундуки были набиты одеждой хозяев из льняных и шерстяных тканей. В одном на дне лежал мешочек с двадцатью семью серебряными монетами, франкскими и саксонскими, и кусок, примерно треть, серебряного блюда, отрубленный топором. Судя по тому, с каким спокойствием хозяин отнесся к потере этого богатства, гораздо больше спрятано в надежном месте. Искать будем завтра, а пока надо отдохнуть после ратных трудов.
Выбрав по даме для утех, мы загнали всех остальных в дальнюю комнату, подперев дверь, чтобы добыча не разбежалась. Само собой, я взял старшую дочку и занял ту кровать, на которой она спала с одной из сестер до нашего прихода. Там ей будет легче расставаться с девственностью. Соратникам достались молодые служанки. Один занял соседнюю кровать, которую раньше занимали сын и две младшие сестры, а второй расположился в третьей комнате, кинув на пол перину и подушки, изъятые с хозяйской. Девочка оказалась податливой, стремящейся услужить, пусть и неумело. Заработал древний бабий инстинкт: пока ее хотят, будет жить.
Поделиться книгой: