Помоги проекту - поделись книгой:
-Может быть мальчик-инквизитор возьмет в руки шпагу? Или – голова Совершенного подобно голове огромного ворона наклоняется набок, а губы режет гнутой чертой презрительная усмешка – Или мальчик-инквизитор не умеет обращаться с той железкой, что у него есть? Может мальчик-инквизитор на самом деле не мальчик, а очень красивая девочка? Я люблю красивых девочек. И красивых мальчиков. Хочешь узнать, мальчик-инквизитор, что я с ними делаю, с красивыми мальчиками и девочками?
Но Леонардо это не пронимает, не цепляет, не волнует и не трогает. Небрежно брошенный второй револьвер по самую рукоять утонул в снегу, ногти пальцев левой руки беспощадными клыками в клочья, в мясо, рвут застегнутый клапан куртки на груди. Пальцы правой руки стальными змеями в немыслимом изгибе извлекают шомпол револьвера. С еле слышимым лязгом откидывается вниз дверца барабана. Зубы прикусывают стальные тельца вырванных из кармана патронов. Язык, обожженный жгучей кислотой святой магии, пытается спрятаться в глубине рта, омываемый потоком слюны. Глупая мысль – так ведь можно и захлебнуться, дурным метеором мелькает в сероте сузившегося сознания. Метеорами падают на землю, вытолкнутые шомполом отстреленные гильзы. Раз, два, три. И набатным громом, искренней молитвой звучат в голове слова-заклинания, слова-просьбы – стой, говори еще, говори со мной! Не подходи! Дай мне время! Дай!
И ему дали, и он успел. Хищно клацает дверца-челюсть насытившегося патронами барабана вставая на место. Рука поднимает вверх бездушный механизм с маленькими детьми смерти внутри его тела.
-Мальчик-инквизитор упрям? Или просто глуп? Мальчик до сих пор не понял, что его стреляющие игрушки ничто перед Силой Совершенных?
Совершенный продолжает улыбаться змеящейся улыбкой уже с нотками презрения и неуместной жалостью к глупцу, что дрожащими руками наводит на него ствол бесполезного оружия.
-Мальчик говорит тебе – умри, тварь!
Голос Леонардо хрипл, голос его тверд и невероятно громок, но Совершенный его не слышит, потому что все заглушено басовито-звонкой нотой, что не существует, но она есть и она звучит так – данц-ц, данц-ц, данц-ц!
Воздух плавиться от ослепляющего огня выхлопов, воздух жалобно кричит от жалящей боли, разрываемый свинцовыми кометами. А левая рука сама по себе, самостоятельно покинув назначенное ей разумом место, с наглой бесстыдностью ищет на боку планшет. С сокрытыми в нем листами бумаги. Потому что это зрелище, эту прекрасную картину нужно, просто крайне необходимо увековечить хотя бы на бумаге, раз нет под рукой холста. Ведь они так прекрасны, так изумительно красивы, эти расцветающие багровыми розами кровавые пятна на плече и груди Совершенного. Третьего пятна не было – рука Леонардо дрогнула и вместо кровавого цветка во лбу Совершенного, на его скуле пролегла тонкая красная линия.
-Не.. Нео-ожидан… Н-но… Ма… Мальчик-инквизи…
Совершенный покачнулся, переступил с ноги на ногу, неверяще провел по скуле своего лица. Пальцы его безвольно разжались, выпуская на свободу рукоять хищного тальвара. Правая ладонь в бесплодной и бесполезной попытке вжалась в грудь. Она пыталась, она хотела обхватить и сжать в горсти кровавый цветок. Рука Совершенного хотела вырвать шедевр флористики, что вырастил на его теле Леонардо, но не смогла.
Леонардо перекинул в левую руку револьвер, правой извлекая из ножен шпагу и сделал шаг вперед. Шагнул осторожно, мягко ступая, шагнул напряженным как струна, готовый в любой момент отскочить с линии атаки Совершенного – такие твари сами не умирают, таких необходимо добивать.
Еще один осторожный шаг вперед, еще одни короткий как всполох и быстрый как молния взгляд на противника. Черты лица Совершенного камены, лицо бледнее снега, он качается словно сломанная ветка на ветру, но каким-то чудом сохраняет равновесие. В его глазах клубиться безумным вихрем и разгорается темный пожар, а искривлённый рот вдруг распахивается в диком выкрике:
-Нее-т! Errins”ha… Haffu… Roagroo!
И Леонардо резко бросается в сторону, но не успевает. Не потому что он споткнулся, не потому что он медленен, а просто потому, что на него упало Солнце. Кто же сможет убежать от Солнца?
-Вот так, ваша светлость все и случилось. Я тогда на совсем немного времени сознание потерял, не разрубила тварь мне голову – стальная подложка в шляпе уберегла. Ну и видел, как вы стреляли, милорд. Только встать не мог, руки не двигались и сил никаких не было. А потом уже и не видел ничего – тварь эта заорала что-то и тут же сверкнуло как молния и все, темнота кругом, и я без памяти. Егеря герцогские, что на выстрелы с леса на тракт вывернули, вас, милорд, в десяти метрах нашли – тащило вас по тракту как бык повозку тащит. Весь ваш короткий плащ и всю одежду на спине в клочья порвало. А меня они подняли рядом с Совершенным. Тварь эту вы хорошо приложили, вбили святыми патронами его в землю. Он даже сопротивляться не мог и говорить, когда его егеря вязали, только кровью харкал да шипел как змея.
-То есть этот Совершенный выжил?
-Да, да, милорд. Выжила тварь! И тот арбалетчик тоже душу Богу не отдал. Да и зачем Господу нашему его проклятая душонка? Я узнавал - в казематах они, твари проклятые, на втором уровне оба, железом священным к стенам прикованы.
-Мэтр-лекарь приората их осмотрел? Они могут говорить? Я смогу их допросить?
-Ну… Мэтр Нинно с ним говорил и мне пересказал, что освященные пули метр-лекарь достал. Раны тварям промыл и перевязал. А вот насчет будут они говорить и будут ли они вообще жить, то он и не знает, ваша светлость. Милорд, вы им по пуле в сердца всадили! Если арбалетчику чуть повыше пришлось, под ключицу, то твари вы точно попали. Прямо в сердце. В самую сердцевину. Как жив еще этот гад, Господь только и ведает. Или его учителя эльдары и Повелитель их мерзостный.
-Ну если не сдохли сразу, то может и не умрут. Все в воле Господа нашего. Хотя, было бы очень досадно если бы я не смог их допросить. И кстати… - Леонардо откашлялся и чуть повернул голову, пристально вглядываясь в единственный глаз Бруно - Надеюсь, никто не посмел оспаривать мое vitae necisque potestas на пленников? Или кто-то заявлял на них свое право? Например, прислал запрос примарх Адептус Астарес? Поинтересовался представитель магистра? Сам приор?
-Да как можно, милорд? Ваше право на их жизнь и смерть сам святой отец-аксилиарий подтвердил! Его святейшество так и сказал – эти проклятые еретики и praedonism полностью во власти его милости легат-следователя Леонардо и никого более!
-Это хорошо. Это отлично. Это весьма славные новости, Бруно. А сейчас вели принести немного вина и оставь меня – я желаю побыть один.
-А лекарь, как же лекарь, милорд?! А ваши раны, ваше сиятельство?! Их же необходимо осмотреть!
-Позже, Бруно! Все позже. Передай мэтру Нинно мои извинения и отпусти его – я чувствую себя прекрасно, можно даже сказать вполне здоровым и не нуждаюсь в его услугах. И это, Бруно, не обсуждается. Иди!
Грубая и откровенная ложь слетела с губ Леонардо предштормовым бризом, насыщенным легкими нотками приближающейся грозы. И Бруно кивнул и тихо прикрыл за собой дверь – он слишком долго служил наследнику Раннийского герцога и когда он говорил так, лучше было…
Все другое иное было бы лучше, только не попытка оспорить и не исполнить. Сын своего отца – жестокий, требовательный и бескомпромиссный, что умножалось впитанной с молоком матери привычкой повелевать и абсолютно не сомневаться в том, что все исполниться. Мгновенно и без рассуждений. А если нет, то - кандалы, сырая камера в подвале замка Раннийских герцогов и неминуемое наказание. Часто не соразмерное проступку.
Почтительный и ревностный в подражании сын перенял от великого отца многое – решимость, дерзновенную смелость, властность, непримиримость и неистребимую жажду большего. И ненарушимый принцип - всегда карать за неисполнение своих прямых приказов. Но еще не приобрел понимания причин невыполнения и грани мер искоренения подобного. Быть отправленным в герцогство в кандалах у Бруно не было никакого желания. Ему и так грозило суровое наказание – не уберег наследника от ран. Если его отправят старшим патруля на границу с литерийскими головорезами «скакать» за ними по горам, то считай, что ему невероятно повезло. Ангел-хранитель уберег.
Когда повторно закрылась дверь за Бруно, Леонардо еще немного полежал, затем опираясь на локоть отпил немного принесенного ему вина и глубоко задумался – то, что ударило его, не было солнцем, это было смертельное заклинание Совершенных. Roagroo или же Черный огонь. Описание заклинаний и заклятий, используемых Совершенными, намертво вбили в его голову за полтора года обучения в Схоле Прогениум. И выживали после применения этого заклинания…
Да никто после него не выживал! Оставались в живых ослепленными и изломанными калеками задетые краем сферы действия заклинания, такое было, такое случалось. Но если удар заклинанием был точечным и направленным, то от мишеней даже пепла не оставалось. А он жив, не ослеп и не изломан до состояния парализованного калеки.
Синяки по всему телу, тяжелые ушибы, содранная до мяса на плечах и спине кожа. Поломанные ребра и трещины в костях, это не то, что остается после смертельных заклинаний. Его спасла ладанка, которую матушка возила на освящение в Астурийскую обитель? Нет, это невозможно – ну не бывает чудес, не бывает! Все чудеса в епархии Господа нашего, а святые отцы Астурийской обители уж точно не святые. Подвижники, аскеты, мудрецы и бессребреники – да и еще раз да, а вот святости в них ни на грамм, ни на йоту. Горестные обязанности и тяжкий долг по спасению душ человеческих, возложенные Сияющим Престолом на святых отцов, не дозволяют им нимбом обзавестись. Тогда… Тогда его спасла инсигния, его Печать Вопрошающего?
Леонардо неловко перебирая пальцами подтянул печать к подбородку, поднял на уровень глаз – нет ни каких следов. Ни оплавленных краев, ни трещин на изумруде в центре печати. Да и не могла Печать его спасти – Печать не артефакт, не святой амулет. Это просто знак, как и нагрудные инсигнии отцов-инквизиторов. Это просто отлитый в форме кусок золота. Одна из сотен. Самое обычное золото с выбитым на нем девизом Святой Конгрегации и изумрудом, вставленным в центр Печати, обозначающим его ранг. Зеленым изумрудом. Легат-следователь, даже не простой Познающий-следователь. Громкое и пафосное звание, а на самом деле – неопытный юнец, новичок в Священной Конгрегации, которому вряд ли можно доверить серьезное дело. Глупая зелень, молодая поросль.
Леонардо криво усмехнулся – поросль, которую не сжег Черный огонь. Почему? Почему он его не сжег?
«Потому что я истратил почти все свои силы спасая тебя! Все силы на этот жалкий Тутаминис!».
Неясная, тусклая, еле ощущаемая как развеивающийся туман мысль-фраза мелькнула где-то на краю сознания и канула в глубинах разума. Как камень в омуте.
Леонардо резко вздрогнул и почти сел в постели, но невыносимая боль в ребрах безжалостно опрокинула его обратно. Это он подумал? Это его мысль? Если его, то… То на что он потратил свои силы? И какие силы? И что это за жалкий «тутаминис»? Что это значит или означает? Что за непонятное колдовское название неизвестно чего!?
Леонардо еще немного помучил разум, пытаясь вернуть, вытащить на свет растворившуюся в темноте разума неожиданную мысль, но вскоре бросил бесплодное занятие. Приподнял голову, скрипя зубами оперся на локти и приценивающеся посмотрел на сундук у входа. Нужно лечиться. Исцеляться.
До сундука шагов семь по прямой или в два раза больше, если идти, держась за стену. Риск и прямо или осторожность и по дуге? Медленно или быстро? Леонардо выбрал медленно и осторожно.
Пол стремительно качнулся на встречу, дерзко бросился в глаза многочисленными царапинами на широких каменных плитках и еле заметным слоем лака, но руки удержали падающее тело, вцепившись пальцами в простыню. Вдох-выдох, проглотить тошнотворный комок во рту, переждать приступ кошмарной боли, сильно оттолкнуться и встать! Давай же! Получилось!
Леонардо, чуть покачиваясь, оттер дрожащей рукой со лба обильные капли пота, вновь ухватился за ткань балдахина. Неплохо, неплохо. Сейчас вытянуть руку и широкий шаг вперед. Витые шнуры на обивке стены послужат ему спасительными леерами, и он устоит на ногах в том шторме, что бушует сейчас у него внутри. Так что, легат-инквизитор, извольте отцепиться от почти разорванной болезненной хваткой пальцев ткани балдахина и шагнуть вперед! Смелее Лео, смелей! То, что нас не убивает, делает нас сильнее, а ему лишь бы добраться до сундука и эта боль его более не убьет! Вполне возможно, его убьет другая боль. Рваный шаг-падение и руки скребут по обивочной ткани, ища шнуры. Есть! Поймал, устоял, удержался, не упал! Губы тронула ломанная болью улыбка – какой там забавный персонаж из старых легенд постоянно повторял: «Не упал!»? Нет, сейчас ему не вспомнить. Горячий воздух с хрипом покинул легкие, впуская обратно холодную свежесть, затянутую в комнату из распахнутых окон. Ну, левую руку вперед, схватить шнур, босую стопу упрямо протащить по стылым плиткам пола. И еще раз. И повторить…
Когда Леонардо добрался до сундука, сердце его уже не просто билось, оно оглушительно гремело раскатами орудийной канонады, когда мэйстер-фейерверкер уже не ждет зарядки каждого орудия, а просто орет, срывая голос: «Пли»! И incendiaries-поджигатель торопливо подносит горящий фитиль к заряженной пушке. Гром выстрела бьет шипастой булавой в виски, в глазах в который раз темнеет, тело вновь и вновь обдает скверным жаром, батистовая сорочка давно промокла насквозь и уже не впитывает пот. От него дурно пахнет, ноги и руки его бьются диким тремором, пляшут судорожный танец, но Леонардо все идет и идет. Скрипит зубами, обрывает своим весом витые шелковые шнуры с медных петель обойных гвоздей, но упрямо идет-ползет к сундуку. Потому что там, в сундуке, в потайном отделении задней стенки, в темном флаконе с серебряной оплеткой его Цель. Там, под плотно притертой крышкой, хранятся фиолетово-белые - как такое может быть? – невероятно тяжелые, но невесомые на вид гранулы Аrum saxum mederi, Темного камня исцеления. И ни одно, ни все вместе взятые лекарства мэтра Нинно не стоят и жалкой пылинки одной гранулы этого волшебного средства. И ничто другое ему и не поможет так, как волшебные свойства Темного камня. Но только знать об этом не должен никто – ни Бруно, ни мэтр, Нинно, никто. Ибо за обладание хоть одной гранулой Темного камня в империи только одно наказание – смерть.
Откуда эти камни в их роду, Леонардо не знал, да и не очень желал этого знания. Тогда, пять лет назад, в самый обычный день из других обычных дней, отец пригласил его в свой кабинет и надавив на плечо, усадил в «гостевое» кресло. Он долго молчал и пристально смотрел ему в глаза. Затем начал говорить. Размеренно, без эмоционально, чёрствым голосом он рассказывал Леонардо о Темных камнях. Что это, для чего это и как это используют. Кто и как их «твАрит», из кого и какая кара следует за их хранение, владение и использование. После вновь смотрел Леонардо в глаза, а затем молча поставил перед ним флакон из непрозрачного стекла и подоткнул его пальцами к нему, роняя на стол. Через неделю в их замок доставили сундук с тайником и секретным механизмом. Более они на эту тему не разговаривали. На вопрос Леонардо – не забирает ли он последнее, отец только улыбнулся и обронил загадочную фразу: «Гнездо проклятых было богатым».
Леонардо остановился. Вдох-выдох, вдох-выдох, вытереть пот, опять и вновь смахнуть с бровей и ресниц соленые жгучие капли. Дать себе минуту отдыха, недолго, рвано подумать о Темных камнях. Да, да, все знают - за владение Темными камнями наказание одно - смерть. Смерть дрянная, позорная, запоминаемая всеми на поколения – утопление живым в нечистотах. Утопление любого – захудалого пейзанина - хотя откуда у нищеты золото на Темные камни? Воина, купца, ремесленника, графа, герцога и даже принца крови – было такое, случилось. Утопление в выгребной яме, в неимоверно вонючем дерьме, что уже почти забродило, с масляной ядовито-зеленистой пленкой на поверхности. А перед этим тебе обрубят все пальцы, затем кисти и стопы, заклеймят и в конце кастрируют. Глаза не выжгут – ты должен видеть, нос не отрежут – ты должен чувствовать все эти мерзостные миазмы, а барабанные перепонки не проткнут – ты должен слышать свой приговор. А знаете почему?
В памяти Леонардо всплыли злые кривые линии рун футтарского письма: «…возьми же сердце и печень младенца пола любого, пока он жив еще и истолки его ступкой из черного железа. Семя же юноши бери из тела его, каменным ножом взрезав жертву от aro, что сиречь пах, до нижних правых ребер одним резом и помни – не может дающий семя свое при этом умереть. Дале все это залей же кипящей кровью девственницы, сама же она может быть уже и мертва. Затем добавь туда же…».
«Ни хрена себе даосская пилюля бессмертия!».
Леонардо мгновенно вынырнул из вспоминания, сильно дрогнул телом, до нелепого взмахивания рукой и тревожно огляделся. Это случилось снова? Или это тут, снаружи его разума? Но в комнате пусто, тихо, даже нет теней, в которых можно скрыться, можно спрятаться. Ему вновь почудилось, ему вновь показалось? Показалось… Или не показалось? До сундука остался один шаг. И Леонардо решил, что ему… Неважно.
Пальцы царапнули ногтями тяжёлую крышку сундука, руки с усилием потянули ее вверх, ставя окованный стальными полосами деревянный массив на откидные упоры. Теперь нажать на шляпку второго в левом ряду гвоздя, затем вдавить пятый и одновременно поставить пальцы на первый и третий гвоздь первого ряда. Вот и ожидаемый щелчок. Теперь досчитать до десяти, до ослабления взведенной пружины, продолжая нажимать на шляпки гвоздей. Иначе все - острый конец толстой иглы разобьет флакон с Темными камнями, а освобожденная движением иглы колба зальет все кислотой. Второй щелчок и чуть слышный звук проворачивающихся на пол-оборота шестеренок. Все, теперь можно доставать.
Леонардо дрожащими руками извлек из потайной ниши длинное тело прямоугольного флакона, рваными движениями скрутил защитный колпачок, вытянул из горловины плотно притертую пробку. На влажную потную ладонь упала свинцовой плюхой невесомая гранула. Одна или две? Две!
Язык торопливо слизнул еле видимые фиолетово-белесые крупинки, пальцы торопливо заткнули пробку, колпачок он накрутит потом. Сейчас надо переждать приступ. Сползти по стенке, ухватить-вгрызться зубами в кружевной воротник сорочки и терпеть, терпеть! Ничто не дается даром, ничто не дается без боли. А полное исцеление…
Болезненная судорога пронзила Леонардо от макушки до пят, ухватила раскаленными клещами икры ног. Пальцы ног заломило вверх, мизинцы рук стянуло к безымянным, с висков к затылку, а затем по шее, вниз к лопаткам, прокатилась волна обжигающе-колючего холода. И его тело заполнила боль, боль, одна сплошная боль. Боли было так много, что Леонардо казалось, что он плывет в ней, тонет в ней, живет ею. Почему, почему никто не предупредил его, что это так, так БОЛЬНО?!
«И стоит оно этого? Отлежался бы парень неделю, и встал бы на ноги без этого мазохизма».
«Он не владеет ни Курато-сальва, ни Темным исцелением. И у меня нет недели».
«Нет недели? Неужели развеешься? Радость-то какая! Ты то, желтоглазый, откуда знаешь?»
«Сила говорит со мной, Сила дает мне знание. И не тебе сомневаться в моих словах, низший!».
«Не ори, парень услышит. А за низшего мы еще поговорим».
Леонардо с шумным хрипом выплюнул изжеванный ворот рубахи изо рта, обхватил голову руками, больно ударив по щеке флаконом, зажатым в пальцах.
Это что, это кто… Это что сейчас с ним было? Галлюцинации, бред, чужие голоса? Это последствия приема гранул? Это еще одно не озвученное ему последствие приема Темных камней? Но это было так реально, это было так явно… Словно эти двое говорили рядом с ним, говорили в нем! Внутри него! Кто это говорил?!
Леонардо вскинул голову и громко произнес, почти выкрикнул:
-Кто здесь? Кто-то здесь есть? Немедленно отзовитесь! Я, легат-инквизитор видам Леонардо облеченный властью Задающего Вопросы именем Священной конгрегации приказываю вам отозваться! Немедленно!
Но никто не отозвался. Все так же кружились пылинки в прямых полотнах солнечного света, трещала фитилем зачем-то зажженная Бруно свеча и скребла-шуршала еле слышимо мышь где-то в углу. И последней мыслью Леонардо, когда он спрятал в тайник флакон и уже прямо – ровно девять шагов, не семь – дошел до кровати и обессиленно уронил голову на огромную подушку была так себе, безответственно-трусоватая мыслишка: «Он подумает обо всем этом завтра. Все завтра».
А где-то там, где живут, рождаются и умирают во сне разума кошмары, их дети и другие чудовища, послышался еле-еле различимый смешок. Или это ему вновь показалось…
Глава 4
Глава четвертая.
Здание приората города Нуэлл не было построено, не было перестроено и не было передано властями города в дар Святой Церкви нашей. Здание приората было возведено.
Как возводят руки ввысь моля о милостях и прощении Отца Небесного, как возводят очи к бесконечной синеве неба, следя за нескончаемым бегом облаков, как превозмогают, гордо подняв голову, возводя свой дух на следующую ступень познания и понимания. И возведено сие здание было в незапамятные времена проклятыми высокомерными эльдарами, что нагло именуют себя Великими Древними. Оно было возведено тогда, когда люди еще бегали по лесам в доспехах из шкур и били друг друга по косматым головам мечами из отвратительно выплавленной меди. Так гласит легенда. Но легенды почти всегда лгут. Ну, на то они и легенды.
Строение неведомого предназначения – богомерзкий проклятый храм, дом могущественного владетеля или место общественных собраний, это никому не известно, было возведено на скальном основании. Возведено из переплавленного богомерзкой магией рубленного гранита и с высоты птичьего полета здание очень напоминало расползшийся под собственным весом купол церковного собора. И это казалось злой насмешкой, якобы случайным совпадением или же осознанными и намеренным выбором архитекторов. Но люди не летают как птицы, никто здание сверху не рассматривал и коварные замыслы, и недобрые усилия пропали втуне. Но все же такие же пологие дуги полусферы, вначале неимоверно массивные, а в конце еле видимые глазами, изящные и смелые в невероятно тонких пропорциях, вызывали обоснованное подозрение. Они неумолимо сходились в центр, в основание приземистой и толстостенной башенки с узкими как стрела прорезями окон. Внизу же «купола,» по кругу, растут дурными грибами извращенные подобия центральной башенки, делящие здание на сектора. Башенки разные - высокие и низкие. Круглые и широкие, башни-близнецы, башни-уродцы, все они несут одну функцию - это опорные колонны «купола» и связующие звенья между высокими стенами здания. Они разные, непохожие ни придаваемым им назначением, ни строением, ни видом, но все они неуловимо одинаковые. И идя мимо одной из них, ты ловишь себя на мысли, что ты тут уже был, здесь проходил, это ты видел. Но ты тут не был и быть не мог – не каждого и не всякого пускали за стены ограды приората и в его Северные и Южные крыла. И тревожащее чувство дежавю вдруг лишает тебя душевного покоя. Насыщенные же чернотой узкие окна-стрелы навевают на тебя какую-то тоскливую хмарь и портят твое самое лучшее настроение своим гадостным видом. И очень пугают. Так-как когда приходит время теней, то во мраке тебе блазнится что-то невероятно жуткое и страшное. Тебе кажется, что узкие окна без ветра вьются темной рваной бахромой и мерзко змеятся аки гады болотные. И масляно блещут на лунном свету своей поганой, свинцового отблеска чешуей.
А краска, любая краска – въедливая охра, несмываемый глобуал небесного цвета и цепкий ко всякой поверхности блеклый грунт ржаво-горчичного оттенка, на переплавленном граните не держались. Месяц и еще неделя, если нет дождей, и стены вновь черны как душа Проклятого. И тогда тебе начинает казаться, что забытые в веках неведомые строители насмехаются над нынешними пользователями их творения, а их прозрачные тени кривят безглазые лица в злых ухмылках. И это вновь пугает - хотя куда уж дальше? - это заставляет испуганно оглядываться и тебе вдруг чудится, что что-то неведомое с зубами-кинжалами стоит за спиной, жарко и предвкушающе дышит тебе в ухо и сладострастно касается твоей такой ранимой и беззащитной шеи холодным жалом раздвоенного языка. И тут ты выбираешь. Выбираешь между стыдом и позором, когда ты бежишь с диким воплем безумно испуганного человека от страшного здания или проявлением храбрости и смелости. И платишь за второй выбор сожжёнными мириадами нервных клеток и мелкими зарубками на верхнем клапане сердца. Зато ты одержал очередную победу силы воли. Насытился исполна преодолением и превозмоганием, оставаясь стоять на месте. Только потом у тебя иногда сам по себе дергается глаз, появляется седая прядь и по ночам, при полной луне, сняться мерзкие кошмары. Но это ведь ничто для истинных героев! Это ведь полная чепуха и незначимая ерунда для храбрецов и настоящих мужчин! Ведь правда? Правда же?
Так что никто не назначал любовных свиданий при луне в уютном парке у здания приората и не касался там нежным поцелуем надушенной перчатки дамы, мадмуазели или сеньориты. В парке не прогуливались безмерно одаренные толстомясостью и ожирением почтенные матроны с очень тоже одаренными подкожными запасами почтенными отцами семейств. И не звучали в парке гнусавые, капризные, сопливые, а иногда и звонкие и задорные голоса их круглощеких и окорокосистых отпрысков.
Там не собирались у еле горящего костерка кутающиеся в жалкие лохмотья попрошайки, бродяги и нищие. Ну и ворам и «ночным работникам», сами понимаете, там тоже делать было нечего.
Да что там, романтические свидания, толстозадые матроны, жалкие нищие и гнусные бродяги! В парке у приората даже дуэли не назначались и не прятались в тени кустов безумные прокаженные, нагло сорвавшие со своих одежд Чумные бубенцы! И имени у парка не было, все так и говорили – это тот, парк что у проклято… Ох, у здания приората!
Но святые отцы города Нуэлл и глава их приор, не боялись кошмарных чудовищ и зубастых призраков прошлого. Напротив, святые отцы, святые братья и сестры, юные послушники и мудрые седовласые архонты, так и не принявшие постриг и пребывающие в Мире, противоборствовали этим чудовищами и повергали ничтожных тварей к стопам своим силой Веры своей. Их не пугали ни поганая чернота стен здания, ни оживающие по вечерам и ночам миражи тьмы. Ни еле слышимые в темных коридорах шаги неведомо кого, шорох и глухое кашлянье неведомых существ. Святые отцы лишь смиренно смотрели во мрак бесконечных коридоров, осеняли себя Святым Бесконечным Кругом и сотворив охранную молитву, шли далее по своим делам. И еще, Патриархи и Архиепископы Святой Матери Нашей Церкви, считали здание Нуэлльского приората одним из символов побед над скверной Совершенных и наставников их в богопротивной ереси, проклятых эльдар. А церковные стяги с вышитыми на них святыми гимнами и огромный серебряный Святой Бесконечный Круг на шпиле здания они полагали действенной и достаточной защитой от всего, что смущает некрепкие в вере разумы. А кто устрашен и трепещет, тот в вере своей в Господа слаб и должен быть в ней укреплен. Средства, методы и пути укрепления слабых оставлялись на усмотрение высших иерархов приората, самого приора и епископа Фоттонского. Но такие «слабые» быстро перевелись и остались одни несгибаемые и сильные. А то что седы не по годам, заикаются и страдают энурезом, то есть след длани Господа, ибо отмечены Им!
И Леонардо был с ними полностью согласен. Это здание действительно символ всепобеждающей Веры в Господа и Силы духа людского. Да и кроме того, что здание символ, оно еще и чрезвычайно рационально построено, словно строители прошлого предвидели его последующее использование.
На верхнем, первом, ярусе, анфиладой по диаметру полусферы расположены довольно большие помещения, ныне используемые в качестве кабинетов и жилых комнат высших иерархов приората. На втором ярусе бесчисленными сотами располагаются скромные кельи братьев и их же служебные комнаты. На третьем, самым нижнем, приемные залы, караульное помещение с арсеналом, несколько молельных, столовые залы и огромная кухня с пятью очагами и угловым ледником. А на минус первом – архивы, библиотека с мирскими книгами. Второй, скромный, арсенал стражи и огромный conservatum священных писаний, книг и свитков. На минус втором ярусе располагались допросные комнаты, на минус третьем - камеры для исследуемых, отступников и еретиков, на минус четвертом – прекрасно вентилируемые и сухие хранилища всевозможных припасов и запасов. Что размещалось на пятом и шестых ярусах не ведал никто кроме примата, коадъютора Святого престола, самого приора и викарного казначея. Спуск на эти уровни был запрещен, закрыт, опечатан и охраняли его суровые гвардейцы Святого престола, сменяемые каждые два месяца. Эти закованные в сталь молчаливые гиганты располагались в Северном крыле приората, отделенные от братии и клира отдельной стеной, отдельной решеткой, двумя караулами и зловещей славой безжалостных Выжигающих Скверну. Они были абсолютно неразговорчивы, да и с ними общаться никто собственно и не жаждал. Да и какой интерес разговаривать с огромным железным болваном, что на любое твое слово в ответ хочет тебя разрубить или проткнуть мечом, так как нет у тебя ни разрешающей инсигнии, ни свитка с сияющей печатью Наместника Господа?
Но сегодня Леонардо поймал себя на странном желании взглянуть на Выжигающих Скверну. Даже не просто взглянуть, а пристально вглядеться в перфорированные матовые забрала, стараясь проникнуть взором за литую сталь и померяться тяжестью взглядов. Бросить вызов. Зачем это нужно и что бы это ему дало кроме неприятностей, не понятно, но диковинная охота не проходила все утро, зудела мухой где-то далеко-близко, сбивая с мыслей и раздражая. Дурацкое, дикое и совершенно не свойственное ему желание, постепенно портившее такое прекрасное начало дня!
Ведь именно сегодня, на третий день после схватки на тракте, с него сняли бинты, стерли желтые потеки пахнущей цитрусами лечебной мази, и мэтр Нинно был вынужден признать, недоуменно и подслеповато щурясь и постоянно вздыхая, что Леонардо совершенно здоров и действительно может исполнять свои обязанности как легат-следователь Святой Конгрегации.
«Благословение Господа на вашем роду, ваше сиятельство, и это истинно так! Да-да, я наслышан о даре герцогов Раннийских заставлять milites regrediuntur тяжелые болезни и глубокие раны, возвращая тело к его естественному состоянию, но вот так… Своими глазами… Да простит меня Господь и вы, господин легат-следователь, за речи еретические, но это чудо какое-то! Столь cupide регенерация, это… Это… М-да...».
Леонардо на слова мэтра Нинно, разносимые по всей мыльне его невыразимым дребезжащим фальцетом, понимающе улыбался, кивал и непроизвольно бросал короткие взгляды в сторону своей комнаты и примерного расположения сундука. И поражался своей ознакомленности с историей появления Темных камней в их роду. Не слышал об этом, не читал, но вот, пожалуйста, он знал. Создавалось впечатление, что кто-то, уловив его неявное желание знать, спустился в пучину времен, все выяснил и предоставил ему свои записи. Со странной, одновременно и пафосной и лаконичной манерой изложения. И использовал незнакомые, но понятные термины. К примеру – проклятый дар – как может быть дар проклят? Или регенерация.
Да, это чудесный и одновременно проклятый дар второго сына основателя рода своим потомкам, эта мнимая регенерация. Как смог укрыть колдуна от чужих глаз второй в роду герцог Гронт Раннийский, как удержал за устами слуг и ближнего круга знание о том, кто обитает в подвалах замка, чем он там занимается и каких усилий ему это стоило, неведомо. Но видно недаром Гронт Раннийский носил говорящее прозвище Хитрый Немой. Ну а исчезновение многочисленных пленников и две обезлюдевшие деревни вряд ли кто заметил – времена тогда были суровые и беспокойные, и редко в какой день где-то что-то не полыхало багровым заревом и не лилась кровь. Кровь благородных владетелей, баннерных и без баннерных рыцарей, простых кнехтов и грязных, тупых, недочеловечных пейзан. Кто их тогда считал, этих презренных землеедов? Рождались в грязи, жили в грязи, умирали в грязи. Черви. Зато ныне в тайной сокровищнице Раннийских герцогов хранятся ровно две унции Аrum saxum mederi, Темных камней исцеления. И этого хватит и потомкам Леонардо, и потомкам их потомков. Хватит на века.
А колдуна, когда он стал не нужен, внезапно обнаружил сам Хитрый Немой, загнал собаками в полях, разорвал на части четверткой лошадей и отрубил голову, предварительно отрезав язык и выколов глаза. Все сам, все своими руками, лично, не побоявшись посмертного проклятья. Затем, в присутствии Большого Круга Владетельных и многочисленных представителей святой Матери Церкви он устроил отличное шоу с факельным шествием, с молебнами о спасении и искуплении и в конце представления торжественно сжег на гигантском костре эти, уже начинающие разлагаться, куски тухлого мяса. Но в правдивость этой героичной и пафосной истории Леонардо не верил – он внимательно и вдумчиво читал родовые хроники и, по его мнению, столь умный, рациональный, беспринципный и абсолютно аморальный человек, как второй герцог Раннийский так поступить не мог. Это ведь просто вселенская глупость, так глупо изничтожать столь ценный и невосполнимый ресурс! Ну разве мало тогда было бродяг в герцогских владениях? А уж подобрать человека похожего на колдуна дело простое и несложное. Ну, а у безгласного трупа не спросишь кто он – страшный колдун или обычный бродяга? Тем более, если перед допросом у трупа будет отрезан язык и отрублена голова.
Некромантия же, как наука, как учение и как действенное воздействие на реальность не существует. Некромантия — это миф, это страшная сказка и мнимое прибежище скорбных умом. И сжигаемые на кострах сумасшедшие чудики с ожерельями из костей и посохами с черепами в их навершии, самое лучшее этому подтверждение. И ужасающие Бессмертные Владыки, коим так жаждут подражать эти сумасшедшие некромагики, тоже страшный миф. Жуткая сказка, байка и нелепая выдумка. Скрытые в межмирье гробницы для миллиардов неживых. Какие-то надменные могущественные фараоны или фаэроны. Безумные творцы, создающие стальных чудовищ – все это ересь, чушь и нереальный бред. Вымысел и небылица.
«Когда спадёт последняя печать, займёт своё положение последняя звезда и упадёт последняя капля крови, тогда те, кто спал мёртвым сном, восстанут, и смерть своим саваном накроет пустоту...».
Да-да, а Император и Его Легионы будут в молчании за этим наблюдать и совершенно ничего не предпринимать. Про святую Мать Церковь и Ордена Ее, бездействующие при этом непотребном богохульстве лучше и не вспоминать, так пусть и до мысленного, но тем не менее, богопротивного и кощунственного падения в ересь недалеко!
Леонардо фыркнул на свои мысли, сдувая с губ и подбородка мыльную пену, и обвел ищущим взглядом помещение мыльни. Что-то было не так. Вроде бы все как всегда – масляные светильники, бедные светом в жарком тумане, жгуче нагретый пол мыльни, в меру горячая вода, мыльный раствор в малой чаше назойливо отдает запахом жасмина. Мыльник и массажист неподвижно замерли у лавки с чистой одеждой в ожидании приказаний господина. Все по-прежнему, все так и не так, не так как должно быть.
Леонардо еще раз осмотрел неожиданно потяжелевшим взглядом помещение, словно давя, вминая в камень пола и стен все, на что падал его взор. Светильники, малая чаша, столик, кувшины с водой и вином, лавка с полотенцами и одеждой, стоящие рядом с ней мыльник и массажист. Они стоят… Они стоят в его присутствии!
Пальцы Леонардо впились голодными вампирами в керамические бортики ванны, он стремительно подался вперед, выплескивая воду через края и сквозь перехваченное яростью горло, выдавилась опаляющая лава гневных слов:
-Как вы смеете стоять в присутствии моем?! На колени, низшие!
Мыльник и массажист испуганно и ошарашенно переглянулись, и тут же одновременно упали на колени одним ломаным движением, будто их дернул незримый кукловод за невидимые нити. Мертвенная бледность ужаса залила их лица молоком тумана и Леонардо ощутил, как внезапная ярость медленно его отпускает, а пламя гнева ворча и недовольно ворочаясь затихает в глубинах сердца. Все стало правильным, все стало так, как и должно быть.
-Не забывайтесь, низшие – расслабленно буркнул Леонардо, отцепляя пальцы от краев ванны и вновь отдаваясь ласковым объятьям горячей воды.
А затем он удивил себя еще раз – с внезапной, и честно признаться, немного пугающей его самого ненавистью вырвал из тульи шляпы белоснежные перья горной цапли. И сменил свою верную, привычную руке простую дагу без глупых ненужностей в виде драгоценных камней, на вычурную, с рукоятью оплетенной золотым шнуром и оголовьем, украшенным теми самыми драгоценными камнями. Не остался он доволен и шпагой – ультимативная и необъяснимо твердая уверенность, что рукоять шпаги должна быть длиннее не менее чем на четырнадцать сантиметров не отпускала его. Очень удобно для двойного хвата рукояти при использовании четвертой формы боя Джем-со или более предпочтительной для него Джуйо. А вот сталь неплоха, но все же требует дополнительной обработки алхимическими составами и насыщением неведомой Силой.
Леонардо мысленно издал короткий смешок – какие забавные названия Джем-со, Джуйо! Они скорее подходят для кондитерского лакомства, чем для неведомых стилей боя. Которые, тем не менее, ему необъяснимо знакомы и которыми, он в этом совершенно уверен, превосходно владеет. Только оружие у него не совсем то, но воин сражается тем, что у него в руках и если он потерпел поражение, то виновато не оружие, а рука держащая его.
К револьверам претензий не возникло. Да, вначале они показались ему неуклюжими, примитивными и совершенно не эргономичными – еще одно неведомое слово, с понятным смыслом – но, когда ладони охватили рукояти, Леонардо ощутил, что это оно, его второе оружие после меча. Надежное и смертоносное, абсолютно покорное его воле, жаждущее только одного – гибели его врагов. А с вываренными в эликсире Ксанорто кусочками свинца, что есть пули, и нанесенными на них рунами
С выбором одежды, в отличие от оружия, он затруднений не имел – строгая короткая куртка и штаны непроглядно черного цвета. Шелковая рубаха была так же радикального черного цвета, цвета безлунной ночи. Откуда она в его гардеробе, Леонардо не помнил, но рука сама потянулась к ней, брезгливо минуя белоснежные сорочки. И как завершающий штрих на его плечи лег плотный, из тончайшей шерсти и длинный, до каблуков сапог плащ. Правда не желаемого черного, а темно синего цвета. И еще он был расшит по низу желтой и зеленой нитью. Леонардо подумал, что ему нужен новый плащ, а лучше несколько плащей. Длинных, черных, с глубоким капюшоном и бордовым подбоем. И это будет для него хорошо.
Он осмотрел себя в зеркало и остался доволен увиденным – так и должен выглядеть Владыка. И еле заметные тусклые золотые искорки в глазах его не пугали. Видящий отблеск тяжелого золота Кадафф в его глазах, зрит пред собой истинного Повелителя. Если бы его спросили, что за Владыка, что за Повелитель, он бы просто пожал плечам – люди непонимающего этого невероятные глупцы не стоящие и капли внимания. Владыка и Повелитель – это он.
Поделиться книгой: