Помоги проекту - поделись книгой:
-Альт, Бруно!
-Ми… милорд…. Вы… – голос Бруно хрипел, его грудь взымалась и опадала вздуваемыми кузнечными мехами, руки… Да у Бруно дрожали руки!
-Стареешь, Бруно!
-Да, ваше сиятельство…. – Бруно оперся на шпагу, зубами стащил перчатку с руки, по-простому оттер ладонью пот с раскрасневшегося лица, стряхивая горячие соленные капли на взрытый сапогами снег.
-Время не щадит…. Уф-фф… Не щадит никого, милорд.
-Ну-ну, Бруно! Не стоит! Ты все так же силен, быстр и умел! Всего лишь один пропущенный укол, Бруно! Всего один!
-Смертельный, милорд. Смертельный укол.
-Да, Бруно. Смертельный…
Леонард довольно улыбнулся, легко встряхнулся, передал шпагу и дагу рукоятями вперед Бруно. Повел плечами, коротко огляделся, несколько раз прошелся по истоптанному снегу, глубоко вдыхая и долго, затяжно выдыхая, успокаивая внезапно сбившееся дыхание. Отлично, хорошо, прекрасно, великолепно! Действительно, пора, пора было ему выбраться из духоты допросных и сухого пыльного воздуха кабинета. Пора было развеяться. Бруно молодец, вытащил его из сих мрачных казематов. Самый верный, самый умный, самый нужный слуга. Нет, лучший слуга! Да, так правильно! Лучший!
-Милорд? – скрадываемый далеким бас Франсуазо отвлек от кратких мыслей - Милорд, ваши мишени готовы.
Леонардо посмотрел на дальний край поляны – действительно готовы. Из срезанных ветвей навязаны неровные овалы, на овалы натянута истрепанная серая ткань, на ткани углем линии прямых крестов. Вверху крестов что-то вроде круга изображающего голову, даже есть две еле видимые точки обозначающие глаза. Для скорой руки и отсутствия нужного материала довольно неплохо. Леонардо прищурился, меряя взглядом расстояние, усилил голос до громкого выкрика:
-Сколько шагов? Шагов двадцать, Франсуазо?
-Ровно двадцать три до вашей светлости. Если желаете дальше, милорд, то…
-Нет, этого расстояния мне достаточно для стрельбы.
Франсуазо коротко поклонился и отошел в сторону от мишеней прячась за толстым телом одинокого дуба.
Пиллини одновременно с уходом Франсуазо наклонился к расстеленному на снегу куску кожи, поднял с него два револьвера из мастерских грандмейстера Грольта и подал их Леонардо рукоятями вперед.
Два револьвера работы грандмейстера Грольта. Простые слова, простак подмастерье, поднявшийся к почетному званию Грандмастер, к преклонению и подражанию его особе, к сонму учеников от наковальни сельской кузницы. Гений, мастер, повелитель металла!
О, это было волшебное оружие! Не громоздкий перебокс с пятью или шестью стволами, не кремниевый револьвер с подпружиненной каморой и даже не недавно изобретенный шпилечный и не самый новый, принятый на вооружение в Чистом году Ангелами и Дочерями, капсульный. Это прекрасное оружие скрывало в матовых каморах своего барабана еще одно гениальное изобретение мастера Грольта – цельные стальные патроны. Толстые цилиндрики с зауженным в «цветок» дульцем гильзы золотились самодовольно выступавшими с торца точками капсюля. Они бережно хранили в своих телах от влаги «жемчужные» гранулы пороха и злились на тупорылые куски свинца, запрессованные в них, неистово желая, как можно быстрее избавиться от инородного тела.
Изготовлялся каждый патрон почти вручную, как и сам револьвер, и стоил такой боеприпас, как и само оружие неимоверных сумм. Почти золотом по весу. Но оно, это оружие, того стоило. Даже если бы просили за него в два раза больше.
Оно стреляло ровно семь раз, оно имело монолитную рамку, оно самовзводилось механизмом двойного действия, не требуя взвода курка! Оно имело семь левосторонних нарезов в стволе и прекрасный точный бой. А как эти револьверы перезаряжались, как перезаряжались! О, это была просто поэтическая ода скорости перезарядки и удобству!
Раз - шомпол извлекается из оси барабана, проворачивается на держателе, в результате чего оказывается напротив каморы барабана. Два - откидывается вниз дверца, закрывающая правую сторону заднего торца барабана. Три - открывается донце гильзы расположенного в каморе патрона. Четыре - путем нажатия на торец головки шомпола выталкиваются горячие и дурманяще пахнувшие сгоревшим порохом цилиндрики. Четыре - звонко встают на пустое место их новые братья. Пять – сыто и довольно клацает дверца насытившегося патронами барабана вставая на свое место. Все, можно снова стрелять!
Леонардо выбрал левый револьвер. Откинул дверцу, провернул барабан, оглядывая округлости капсюлей на донце гильзы– в центре ли, не повреждены ли? Со звонким щелчком закрыл. Плавным движением быстро вскинул оружие на уровень глаз, совместил высокую мушку и целик на приподнимающейся планке на одной линии – все это тоже изобретение грандмейстера!
Дат-ц! Дат-ц! Дат-ц!
Грохот выстрелов разгоняет всю живность вокруг поляны. Рождает эхо и звенящую тишину в миллисекундных перерывах.
Широкий шаг лево, уход от белых, густых клубов дыма. Выбор следующей мишени. Еще три выстрела в мишень, что чуть выше других, последний выстрел в крайнюю. Ловкий проворот револьвера на пальце, рукоять опустошенного револьвера через мгновение смотрит в сторону Пиллини и тут же исчезает, а вместо нее тычется в раскрытую ладонь рукоять заряженного.
Дат-ц! Дат-ц-ц! Дат-ц-ц-ц!
Эхо выстрелов широко гуляет по лесу, блуждает между стволов деревьев, путается в голых ветвях кустов. Недовольно и голодно лязгает боек револьвера, нет больше для него пищи. Леонардо так же не глядя сует револьвер слуге:
-Перезаряди!
Шагает к мишеням чуть увязая в снегу, не отпуская взглядом куски ткани с лохматыми дырам.
Неплохо! Девять попаданий точно в неровный круг с точками-глазами. Три в центр воображаемой груди. А вот два попадания в пустой низ и вверх мишеней. Рука дрогнула, смазался выстрел. Но все равно, все равно неплохо!
-Франсуазо! Уголь!
-Я вас понял, милорд!
Леонардо возвращается с полпути к огневому рубежу, туго подтягивает шнуровку сапог, задирает воротник куртки, снимает шляпу, оставаясь с непокрытой головой. Туго обхватывает ремешками и затягивает раструбы перчаток – если снег и попадет, то немного. Бруно протягивает головной плат с уже готовым, только затянуть, узлом. Складки плата прихвачены грубыми стежками черной нити – работа рук мужчины, не легких пальчиков швеи. Ладони обхватывают рукояти револьверов. Вдох-выдох, вдох-выдох. Азарт внутри накипает жаркой волной. Волнующее и тревожное сомнение как на романтическом свидании – получиться сегодня улучшить результат или нет, будет ли к нему благосклонна госпожа Удача? Не напрасны ли долгие часы тренировок и не в пустоту ли им брошено полновесное золото флоринов?
Мастерства мало, мастерства недостаточно, он всего лишь пятый раз пытается повторить показанную ему стрельбу с двух рук. Показанную случайно, на заднем дворе трактира, за один флорин грязной дармутцкой чеканки в качестве ставки. О, вот там было мастерство, вот там был опыт. И из чего? Из кремниевых револьверов, со взводом курка о локоть! Но как стрелял тот наемник-револьвист, не назвавший своего имени, хам и грубиян, с дурацким прозвищем Локоток! Как он стрелял! В падении, в передвижении, лежа, двигаясь, стоя. Леонардо запомнил все его движения, все шаги, все стойки в мельчайших подробностях, а потом перенес запомненное на бумагу в скупых линиях рисунков. Сможет ли и он когда-то так стрелять? Сможет! Он сможет! Главное верить в себя и оттачивать движения, набирать опыт и умение. Когда-нибудь и он поразит этого безымянного стрелка!! Леонардо вскинул револьверы к плечам – готов!
Шаг вправо и револьвер с продольной царапиной на стволе смотрит бездонной тьмой ствола в центр мишени – в голову не попасть, даже не стоит и пытаться, левый в опущенной руке ждет своей очереди. Выстрел! Падение на колено, руки скрещиваются в упор, выстрел, выстрел. Отдача толкает назад, Леонардо ей не сопротивляется, переводя падение в кувырок через спину. Револьверы плотно прижаты к груди, холод не успевает догнать разгоряченное тело. Колени проминают снег, поза «раскаивающегося». Вновь «крест» и выстрел, выстрел, выстрел! Опять кувырок, на этот раз вбок влево. Перелив тела в стойку стрельбы с одного колена - выстрел, выстрел! Встать в полный рост, шаг влево, присесть непристойно, словно жаба готовая к прыжку - выстрел, выстрел. Два широких шага в сторону низко пригнувшись, резко упасть и опереться на колено. Револьверы поочередно извергают из вороненных стволов раскаленные кусочки свинца, короткие снопы пламени, рваные клубки дыма. Контролируемое падение на правый бок, переворот и лежа с упором на локти добиваются два последних патрона. Все. Револьверы разряжены. И напряженная тишина на поляне. Ее можно резать ножом, накладывать тяжелыми ломтями на блюдо и вкушать мелкими кусочками, чуть касаясь несуществующего блюда малой частью ушных раковин. Но никто не жаждет такого обеда.
Леонардо медленно, даже нарочито лениво поднялся на ноги. Револьверы горячей тяжестью тянули руки вниз, не хотелось ни крутить их на пальцах, ни отдавать Бруно, пока он… Пока он не узнает результат своей стрельбы.
-Эй, Франсуазо! Ты там жив?
-Да, ми-милорд! – блестящий от пота блин широкого, усатого и даже отсюда видимого странно-бледного лица Франсуазо показался из-за ствола дуба. И голос его слаб, хрипящ и еле-еле слышен на таком расстоянии. Где он потерял свой рокочущий бас?
-Я-я… В порядке… Ми-милорд.
В порядке? Причем тут он и порядок? Что может быть не в порядке? Мишени упали? Вроде бы нет – все плетенные овалы на месте. Леонардо недоуменно перевел взгляд на Бруно, вопросительно поднимая бровь.
И Бруно мгновенно сорвался с места взрывая снег стремительными шагами. Пинелли лишь не более чем на секунду задержался. Но они не успели и уже не успевали – Франсуазо неловко вышагнул из-за дуба, медленно опустился на колени, а потом как-то безвольно осел, заваливаясь вперед лицом в холодный снег.
Леонардо сперва удивленно смотрел на упавшего слугу, суматошную возню вокруг него Бруно и Пинелли, перевел взгляд на револьверы, потом поглядел на свои следы на снегу и глубокие вмятины от своих кувырков. Понимание произошедшего еще не пришло, не сформировалось в кристальную истину, но слабый отблеск догадки уже был. Так, вот тут он делал «крест», а вот тут стрелял с колена. А вон там он двигался пригибаясь влево. Двигался влево?
Леонардо сделал несколько коротких шагов в сторону, бросил короткий взгляд на сгорбленные спины Бруно и Пинелли. И все понял.
Демоново проклятье! Ангелово дерьмо! Тупой идиот! Вот зачем?! Для чего?! Зачем этот кретин вылез из-за дерева?
Леонардо сильно прикусил губу, переносицу прорезала тяжелая складка. Первый шаг он делал медленно, затем все быстрее и быстрее. Когда он оказался напротив куска кожи с выложенными на нее патронными ящиками и кобурами револьверов, он почти бежал.
-Бруно? Что с ним?
-Все, милорд. Отошел – Бруно сильно сдвинулся в сторону, открывая взгляду Леонардо мраморно-белое лицо Франсуазо и два широких бордовых пятна на его груди и левом боку обрамляющих вспоротую пулями ткань теплого кафтана.
-Франсуазо, наверное, зачем-то высунулся из-за ствола дерева, милорд. Словно сам Совершенный толкнул его под руку. Та самая глупая нелепость, милорд. Посмотреть, наверное, хотел. Ну вот и посмотрел.
Леонардо чуть наклонился вперед, пристально всмотрелся в лицо Франсуазо будто что-то пытался прочесть в остекленевшем взгляде слуги, негромко произнёс:
-Такая нелепая, глупая смерть. Наиглупейшая смерть.
Он чуть помолчал и повысил голос:
-Я отпишу родственниками и кептену Марко, что он погиб от рук разбойников. На… На мосту Утопленников. Да, так будет лучше для него - героически погиб, преследуя напавших на нас негодяев и подлых мерзавцев.
Леонардо сделал короткую паузу и закончил:
-И приложу к письму вексель нашего банковского дома. Для его семьи. У него же есть семья, Бруно?
-Да, милорд! Хранит вас Бог, милорд! Трое детишек у него. Милорд — это так…
-Не стоит, Бруно! Пиллини, перезаряди револьверы. Не сейчас - когда закончите с телом.
-Слушаюсь, милорд.
Леонардо передал оружие в руки Пиллини и развернулся к мишеням. Прошелся вдоль развешенных овалов скрипя снегом, критически оглядел натянутую ткань и угольные метки, вновь прикусив губу.
М-да-а-а…. Жалкий результат. Всего шесть попаданий! Ровно половина пуль мимо! А те что попали… Леонардо досадливо скривился – два попадания в самые верхние края мишеней, остальные четыре ну чуть-чуть ближе к центру. Да, учиться ему еще и учиться! Но он все равно научиться! И превзойдет того стрелка с дурацким прозвищем! Или он не Леонардо Мауриччи де ла Маттэо де Франко Раннийский! Кстати, а во Франсуазо он метко попал – так что не шесть более-мене точных выстрелов, а все восемь. И два из них смертельных! Не все так плохо, не все так плохо…
Но в трактир с их скорбной ношей они заезжать не будут, это точно, и жаренный поросёнок вместе с доступными подавальщицами, симпатичными и юными дочками мельников сегодня не удостоятся его внимания и благосклонности. Очень жаль. Какой все же болван этот Франсуазо! Ну тогда… Тогда он съест кусок воздейского сыра, пару колбасок, глотнет немного вина из фляги и поупражняться со шпагой еще раз, пока Бруно и Пинелли возятся с телом. А почему бы и нет?
-Бруно! Где воздейский сыр и колбаски?
Когда они закончили хлопотные сборы и наконец-то увязали тело Франсуазо на седло – его кобыла не давалась, храпела, роняла пену и дичилась от запаха крови, был уже четвертый час после полудня. Легкое недовольство Леонардо непредусмотренной задержкой оформилось в сочащееся ядом раздражение, окончательно похоронив под собой жалкие остатки хорошего настроения от конной прогулки. Да еще при повторной тренировке перехода на третью позицию с контратакой, он неловко споткнулся об корень, и теперь тупая и ноющая боль в голеностопе бесила и выматывала нервы. Так что, когда они почти уже вымахнули с поляны на тракт и столкнулись взглядами с подозрительной тройкой всадников в темных плащах, то Леонардо не стал себя сдерживать громко и зло выкрикнув:
- Сonsto! Именем Святой инквизиции, остановитесь! Кто вы такие и куда…
И он даже ничуть не удивился и не изумился, а скорее как-то по-детски обрадовался, когда пола плаща всадника с краю резко откинулась в сторону, являя на свет уже заряженный малый двухдуговой пехотный арбалет.
Глава 3
Глава третья.
-Который час, Бруно?
От звука слабого голоса Леонардо ссутулившееся в кресле тело Бруно по-собачьи встряхнулось, глаз задремавшего слуги широко распахнулся, обжигая излучаемым пылом нешуточного волнения, переживания и нескрываемой радости. Второй его глаз, правый, прятался под широкой повязкой из белой ткани с редкими темными каплями. Это кровь? Да, точно кровь.
-Ваше сиятельство! Вы очнулись! Слава Господу! Радуйся Мария, благодати полная…. Милорд, ваше сиятельство! Лео, мальчик мой! Ох, простите, милорд! Что, что у вас болит, ваше сиятельство? Голова болит? Мне позвать лекаря?! Я сейчас! Вы только велите! Мэтр Нинно тут, я его сейчас, я мигом!
-Заткнись, Бруно!
Леонардо хотел строгим окриком оборвать сбивчивую речь слуги, но не вышло – в горле запершило и вместо четких слов из его уст вырвался лишь жалкий хрипящий шепот. Но этого хватило – Бруно мгновенно замолчал, словно смуглый эмирский палач одним движением отсек ему язык. Он вывалился из кресла и упал на колени перед ложем Леонардо. И таким неизбывным светом преданности, непонятной вины и желания исполнить хоть что, хоть приказ, хоть каприз, хоть не высказанное желание он весь светился, что Леонардо даже немного растрогался и невольно улыбнулся. И тут же нижнюю губу пронзила резкая боль. Кончик языка осторожно коснулся тревожащего места – привкус соли, привкус меди… Кровь? Да, опять кровь… Не слишком ли много крови на сегодняшний день? Или сейчас уже другой день? Тот, так переполненный событиями, вероятнее всего давно закончился.
Леонардо медленно опустил голову на подушку, с опаской сжал пальцы в кулаки, осторожно потянул стопы на себя. Тело со скрипом, нехотя отозвалось, под грудиной резануло тупой бритвой, в подреберье нещадно кольнуло, будто с силой ткнули чем-то зазубренным и острым. И голова… Голова кружилась и от боли раскалывалась так, что невольно хотелось обхватить ее ладонями и держать, держать все время, держать бесконечно.
-Бруно, дай мне воды.
Тут же его губ коснулось холодное стекло.
Глоток, второй, третий… Живительная влага водопадами устремилась в иссушенное горло, даруя краткое облегчение. И невероятное наслаждение прохладой. Леонардо пил и пил, глотал, кашляя и давясь, проливая воду на подбородок, на грудь, на нательную рубаху. Он пил так, будто от этого зависела его жизнь и никак не мог напиться. В глазах потемнело, дыхание стало прерывистым, и он с трудом оттолкнул руку Бруно.
-Милорд, может еще глоток? Вы не выпили и бокала!
Бокал? Всего один бокал? То есть ни ручей, ни река, ни водопад? Что, что происходит? Ладно, потом, все потом.
Леонардо коротко, чуть закашлявшись, выдохнул, с натугой втянул тяжелый воздух и выдавил-выплюнул из себя:
-Бруно, скотина, почему здесь так душно? Немедленно открой окна. И рассказывай… Рассказывай о том, что со мной приключилось.
Малый двухдуговой пехотный арбалет вещь добротная, приемистая и абсолютно убойная на коротком расстоянии – шансов, что массивный болт с граненным наконечником не пробьет тело нет никаких. Пробьет, жадно клюнет жалом и просадит тело насквозь как булавка бабочку, не замечая преград. Прорвет в клочья всю требуху внутри и равнодушно полетит дальше. Он только сменит цвет с просто темного на темно-красный.
Леонардо это знал и даже как-то видел в своем двенадцатилетнем возрасте, как выстрелом из такого же арбалета вырывало ребра со спины револьвиста из баталии капитана Лоренцо на Коллинском редуте. Это было страшно, это было кроваво и настолько мерзко, что он тогда долго блевал, скорчившись за лафетом разбитой пушки, дрожащими руками стирая с лица кровь и мелкие белые щепки – осколки костей. Так что и секунды, не потратив на размышления, он резко натянул поводья в бок, заставляя Инвиктуса взвиться на дыбы, а затем завалиться на землю, рискуя при этом маневре получить второй болт грудь. Да, можно было бы соскользнуть с крупа скакуна и укрыться за его телом, но это было бы подло. Один раз он уже подставил благородное животное.
Жеребец обиженно заржал, гулко падая на бок, подошвы сапог Леонардо ударились о землю, а арбалетный болт пролетел чуть-чуть выше и левее его головы. Арбалетчик не спешил с выстрелом и тратить выстрел на животное не стал. Он хладнокровно целил в низ тела Леонардо, но промахнулся. Промахнулся почти в упор.
При мысли, что арбалетный болт мог сотворить с ним, Леонардо на долю секунды обморочно замер. Он ярко и четко представил, как с мерзким шлепком граненный металл наконечника болта рвет мышцы его пресса, тупой иглой входит в тело, вырывает клок мяса. И летит дальше, волоча за собой сизые ленты кишечника.
Во рту закислило и в горле катнулся колючий комок. А потом страх слабака переплавился в гнев и ярость сильного, в лицо плеснуло обжигающим жаром и от второго болта он увернулся, просто коротко шагнув вперед и тут же упав на колено. Пальцы рванули кончики верхних клапанов кобур – сам Господь милостиво подсказал нацепить их на пояс! Ладони плотно обхватили рукояти револьверов и все так же стоя на колене Леонардо выстрелил. Выстрелил в пытающегося соскочить с лошади арбалетчика, во второго неизвестного, что рубился с Пиллини. И следом, почти не целясь, два раза в невероятно крупного человека, лениво отбивающегося удивительным для этих мест восточным тальваром от яростно наседающего на него Бруно. А затем Леонардо выстрелил еще и еще раз, потому что лютые свинцовые осы, что жадно впились в плечо и грудь арбалетчика и небрежно раскололи голову второго неизвестного, беспомощно зависли перед лицом противника Бруно. Повисли хищными серыми кляксами и вдруг бессильно опали на землю расплющенными кусочками свинца. Леонардо даже проводил их падение ошалелым взглядом, не веря своим глазам.
-Мальчик-инквизитор, ты удивлен? Да, я это вижу. Ты раньше не сталкивался с силой Совершенных, мальчик-инквизитор?
Голос огромного человека был тягуч, протяжен и бархатен как мяв сытого и ленивого кота. Он словно наслаждался ситуацией, совершенно не волнуясь, что остался один против троих. Снисходительно улыбался, смотрел на Леонардо как на забавного зверька и не глядя отбивал тальваром резкие и размашистые удары шпаги Бруно, что уже не пытался как-то финтить, а просто рубил шпагой, как рубят дерево топором. Сила и напор, скорость и масса. Но ничего не помогало – Совершенный стоял незыблемо как гранитный утес, презрительно взирающий на бессильно разбивающиеся об него волны. Стоял, скалился, с ленцой и с виду совершенно расслабленно двигал правой кистью с зажатой в ней рукоятью изогнутого тальвара. И он смотрел, смотрел в глаза Леонардо самоуверенным взглядом охотника, не спеша подходящего к пронзенной стрелой лани, тщетно пытающейся встать на ноги. И он совершенно не обращал внимание на медленно поднимающегося за его спиной пошатывающегося Пиллини. Огромный человек смотрел на него как смотрит пропасть, как смотрит бездна, как смотрит беспросветное пятно мрака в ночи, что уже и не темнота, а кристально чистая, абсолютная Тьма. И Леонардо ощущал, как что-то истекающее из глаз Совершенного медленно вливается в него, обволакивает холодным туманом, заставляет опустить руки, наполняя подлой слабостью с тошнотворным привкусом гнилой болотной тины. И вот еще немного, еще всего-ничего и уже нет сил, нет желания что-то делать, двигаться, сопротивляться, жить. Нет желания, нет света. Как хорошо, что скоро наступит тьма…
-А-а-а! Проклятый сarbone! Ум-мри тварь!
Оглушающий вопль Пинелли разрушил наступившее безмолвье туго скрученное нитями тьмы с безвременьем. Словно обезумевший тур, что спасается от лесного пожара, Пинелли, низко пригнув голову и весь сжавшийся в тугой ком напряженных мышц, ярости и ненависти бросился на Совершенного.
Три стремительных шага, три быстрых рывка и стальное острие палаша – где, где он его взял? – должно, просто обязано было пробить спину Совершенного и проклюнуться в середине его груди.
Но Совершенный, словно у него глаза на затылке, делает короткий шаг в сторону, свиливая телом от палаша Пинелли и сбивает обухом своего тальвара очередной удар Бруно. Мгновенный разворот на месте и тело Пинелли падает под ноги Бруно, а голова бесстрашного домуазо с распахнутым в крике ртом катиться кровавым шаром в сторону Леонардо. И ему кажется, что Пинелли все кричит и кричит. Громко, яростно и бессильно. И кричит Бруно, рвет в безумном реве рот, словно от громкости его вопля зависят их жизни:
-Милорд! Красные! Красные патроны!
И Леонардо понимает его, делает несколько шагов назад, отступая, бросая Бруно на расправу Совершенному, потому что ему нужно время, ему нужна жалкая, скоротечная, драгоценная минута. И ему ее дает Совершенный. Сбив, отвод, короткий подшаг и холодной молнией падающий сверху тальвар безжалостно бьет в голову Бруно, роняя его лицом в снег. А Совершенный, остановившись на месте и небрежно обтирая окрашенное красным лезвие тальвара о ткань на спине куртки Бруно, размыкает плотно сжатые нити губ и говорит, капает отравленные издевкой слова:
Поделиться книгой: