Помоги проекту - поделись книгой:
– Поживем – увидим, – неопределенно протянуло Чудовище, – чего гадать. Только я тебе, Отшельник, скажу прямо: я бил эту мерзость! И буду бить! А когда я расколочу вдребезги последнее, я возьму…
Отшельник тихо засмеялся – будто кашлял или задыхался.
– Знаю, знаю. Возьмешь самый большой и острый осколок и перережешь себе глотку, так?!
– Так!
– Хорошо, Биг, это твое дело. Но это будет потом, а сейчас твоя жизнь не принадлежит тебе. И не бойся, я буду помогать, не такой уж я и хилый, Биг, не такой уж и слабак! Мы еще поживем с тобой!
Отшельник снова надолго присосался к трубочке, банка пустела на глазах.
Чудовище стояло и не знало, что ему делать. Умный Отшельник так ничего толком и не присоветовал, не дал никаких инструкций, а еще говорил, что все-то он знает.
Лишь одно стало ясным и до боли понятным – хочешь не хочешь, надо возвращаться.
– Возьми-ка эту штуковину, может пригодиться!
Отшельник протянул Чудовищу трубку, точно такую, какие были в руках у туристов.
– Не надо, обойдусь, – ответило Чудовище. И отвернулось.
Крышка люка медленно съезжала вправо. Но прежде, чем она полностью освободила проход, раздался громкий хлопок, что-то с силой вжикнуло по металлу и отлетело. Полая железная башня загудела исполинской струной.
Народец заволновался, засуетился. Оцепенение с него будто рукой, сняло. Все загомонили вдруг, загудели, заголосили.
Очнувшийся Буба высунул голову из-за бачка и завопил благим матом:
– Это все папаша Пуго! Это он! Его хватайте!!!
На Бубу не смотрели. Все ждали, кто же вылезет из башни? И когда?
Пак в четырех метрах от Чокнутого Бубы молча и сосредоточенно лупцевал Гурыню. Еще бы! Тот своим дурацким преждевременным выстрелом чуть не испортил все дело! А может, и испортил! Он бил придурка зло, метко и безжалостно. Но тот не кричал и даже не стонал, сносил побои молча – знал, за дело лупцуют.
Ошалевший Буба, совершенно не понимая, что происходит, присоединился к Хитрому Паку и с остервенением принялся бить Гурыню ногами. Тот не мог стерпеть подобного, да еще не от вожака, а от постороннего, пускай и взрослого мужика, избранника. Он извернулся и вцепился своими костяшками в горло Бубе, повалил его на землю и начал душить.
На площади у трибуны били инвалида Хреноредьева, Бегемота Коко и Длинного Джила. Трезвяк куда-то смотался. Дура Мочалкина с трибуны координировала действия толпы.
– Эй, ты, обрубок, не ты, вислоухий, а вот ты, зайди с другого края! Я те говорю, с другого! Выбрось палку! Бить только кулаками! Раз, два, взяли! Опа!
Из кучи-малы доносилось:
– Едрена-матрена!
– Прощевайте, братишечки!
– Бей супостатов! Громи!
– Попили кровушку, изверги! Души его, души, падлу!
– Мы-ы! Мы-ы-ы!
– Сограждане, покайтесь немедля, едрит вас через колено!
– Щя! Щя мы те покаимси!
– Бей!
– Эх! Ох! Ух!
– На колени, едрена вошь!
– Дави!
– И-эх! Хорошо!!!
И еще многое другое, не передаваемое, но звучное и смачное.
Лишь один папаша Пуго висел на своих веревочках, словно распятый, и ошалело, с радостным оскалом желтых лошадиных зубов, но по-прежнему не открывая глаз, выдавал призычное:
– Гы-ы, гы-ы!
Никто и не заметил, как из дыры в башне показалось нечто невообразимое – большое и страшное.
Один Пак не растерялся. Но прежде, чем навести железяку на появившегося и выстрелить, он от неожиданности закричал во всю свою луженую глотку:
– Ага-а!!! Вот оно что!!! Они все вместе!!! Все заодно!!!
И несколько раз подряд нажал на спусковой крючок.
Две пули попали прямо в лоб Чудовищу. И отскочили. Еще одна застряла в плече. Три или четыре прошли мимо, снова заставив полую трубу тяжело и низко загудеть.
Чудовище не ожидало такого приема. И потому растерялось. Когда Отшельник перед уходом дал ему план подземных коммуникаций и указал, по какой трубе надо идти, чтобы вернуться в поселок, Чудовище еще не знало, как оно поступит. Лишь по дороге пришла окончательная решимость. Но почему здесь столько народу? И почему вообще труба привела сюда, на площадь, ведь в плане она заканчивалась в развалинах? И почему стреляют?! Прямо вот так, в лоб, без предупреждения, без причины?!
Но больше всего Чудовище поразило то, что в сотне метров от него, там, внизу, у мусорных баков, заваленных неубираемой вот уже десятки лет всяческой дрянью, стоял живой и невредимый Пак Хитрец! Да еще с трубкой в руках! Откуда он здесь взялся?! Ведь суток не прошло с тех пор, как Чудовище держало его на собственных руках – безжизненного, холодного, с огромной дырой прямо во лбу и рассеченным надвое хоботом?!
Пока Чудовище размышляло – а это длилось не больше секунды – Пак снова навел на него трубку. Чуть левее из-за кучи мусора выскочил избитый до предела Гурыня и тоже выставил вперед металлическую трубку. Надо было спрятаться назад, в башню. Но Чудовище опешило – еще один мертвец воскрес!
– Они все заодно! Бей его!!! – выкрикнул Пак.
– Изрешечу, падла! Убью!!! – завизжал Гурыня.
– Я не виноват! Это все папаша Пуго! – закричало следом непонятное существо, представляющее собой сплошной синяк, залитый кровью, но в котором по особой стати и выправке все же узнавался Буба Чокнутый. – Это все он!!!
– А-а-а! Чудовище! Они напустили на нас чудовищ!!! – заорали из толпы, разом переставшей избивать активистов. – Спасайся, кто может!
– Собрание закрыто, сограждане! – торжественно объявила с трибуны дура Мочалкина. – Прошу расходиться! – и спрыгнула вниз, на покореженного инвалида Хреноредьева.
– Ух ты, едрена-матре-ена-а! – удивился тот.
Именно в этот миг Чудовище почувствовало, как в него вонзилось не меньше десятка пуль. Оно тут же полностью вылезло из люка, съехало по трапу чуть ниже. И спрыгнуло на землю.
– Спасайся!
– Убивают!
– Вот она, кара! Пришли!!! Праведные!!!
В давке затоптали Бегемота Коко, отдавили ему все четыре руки. Брюхо у Коко было непробиваемым. Голова тоже. Мочалкина выносила с поля боя Хреноредьева на руках, как младенца. Длинный Джил сидел на корточках, охватив руками голову, и мычал.
– На колени! На колени, грешники! Падлы! – орал какой-то сумасшедший.
Папаша Пуго очнудся наконец. Он висел и гыгыкал радостно. Наблюдал, как из кармана синенькой телогрейки, расшитой голубями мира, выбирается на свет Божий котособачонок Пипка.
Вид у Пипки был еще тот – помятый и напуганный. Он полз, цепляясь всеми семью лапками за грубую ткань, полз вверх, норовил до плеча добраться и устроиться на нем. Папаша Пуго тянул к нему свои непомерные обезьяньи губы, облобызать хотел Пипку. Но не доставал. Венок сполз папаше на левый глаз, прикрыл его. Папаша почти ничего не видел. Да в общем ему было и наплевать на это.
– Чудовищев напущают, бабы! Спасайся! Вот он, суд праведный!!!
– Атас!
– Шухер!
– Щя мочить начнут, падлы!
– Едрены катаклизьмы!!!
Пак стоял на прежнем месте и в упор расстреливал Чудовище. Но то и не думало падать. Оно медленно, неотвратимо приближалось. Трус и балбес Гурыня удрал. А Пак все стрелял и стрелял. До тех пор, пока Чудовище не вырвало у него из рук железяки и не закатило затрещины. Он упал и сразу провалился во тьму.
Но ознаменовалось это мгновение еще и другими событиями:
– Это не я! – возопил изуродованный Буба.
Пипка добрался до плеча, уселся поудобнее и взмявкнул.
Толпа замерла, как по команде, кто где стоял – так и застыли. Головы одновременно поднялись к небу, туда, откуда послышался вдруг резкий неумолкающий треск.
Над площадью, взметая тучи пыли, разгоняя мусорные валы, наводя ужас и поселяя в сердцах ледяное оцепенение, срывая шапки с голов и сбивая воздушной волной с ног ослабленных, зависли четыре больших и черных винтокрылых машины. Никто не видал таких прежде, разве что слыхали от стариков, да и то не все. Но это не меняло дела – пришла она, кара небесная, зависли над головами те, кто судить их будет. И пощады теперь не жди!
Машины медленно снижались. В один миг площадь стала такой чистенькой, какой ее никто не видывал отродясь, – будто сотня дворников с метлами прошлись по ней, а следом проползла сотня поломоек с тряпками в руках.
Народец, опомнившийся и трясущийся от страха, разбежался – кто куда. Только папаша Пуго висел на трибуне Да котособаченок Пипка сидел на его плече Один не мог убежать. Второй ничего не понимал, и вдобавок после папашиного кармана ему все раем казалось.
Правда, за бачками оставались еще двое: Чудовище и Пак Хитрец. Но их не было видно сверху, они притаились за опрокинутыми широченными крышками.
Чудовище приглядывалось, прислушалось. Теперь ему было понятно, кто тарахтел в небе там, возле дыры, ведущей в берлогу Отшельника. Но и оно не знало, чего ждать от этих посланцев небес. Думало, вот спустятся, выйдут, а там и видно будет, что к чему и что почем. Хитрец помалкивал, жался к холодному баку. Он только прочухался и не все понимал.
Но машины не опустились на землю. Повисели, повисели и медленно поднимая еще больший ветер, почти ураганный, сорвались с места. Лишь одна осталась. Но и она приподнялась чуть повыше, сбросила черненький бочонок – прямехенько к трибуне.
Бочонок упал беззвучно. Из него что-то разлилось, растеклось… И вдруг полыхнуло огнем – стена пламени взмыла вверх, но через секунду осела.
Боковым зрением Чудовище видело, что и в поселке – повсюду, и справа, и слева, и в глубине что-то полыхает, горит, дымится. Но оно не могло оторваться от зрелища, которое лишало воли, притягивало к себе и вместе с тем вселяло в душу нечто большее, чем просто ужас. Посреди растекшегося огня стояла утесом бордовая трибуна с привязанным к ней папашей Пуго. Она медленно, но уверенно занималась. Языки пламени колыхались, то скрывая папашину фигуру от глаз, то открывая ее. Истошно визжал, совершенно не своим голосом, котособачонок – ему некуда было спрыгнуть, кругом бушевал огонь.
– Папанька!!! – заорал вдруг Пак. И выскочил из-за укрытия. – Папаня!!!
Но дым уже занавесил все. Лишь пробивалось негромкое, еле слышное:
– Гы-ы! Гы-ы-ы!
Собиравшаяся уже улетать машина подправила к бакам, снизилась – не больше трех метров отделяли ее от земли. Высунувшийся ствол нащупал орущего Пака. Но выстрелить из машины не успели – Чудовище резко подпрыгнуло вверх, уцепилось за маленькое зелененькое крылышко, машину качнуло, ствол спрятался, раза два или три выстрелив. Но все мимо.
Пак стоял с разинутым ртом и смотрел, как машина резко поднимается вверх, унося с собой цепкое и бесстрашное Чудовище.
«А может, у них так и запланировано было? – подумалось ему. – Черт его знает, поди разберись».
Он не стал разбираться. Он первым делом подобрал свою железяку. А потом пошел поглядеть, во что превратился папанька.
Сгоревшая трибуна обвалилась, и ничего нельзя было разобрать – где что, где папанька, где доски, где Пипка…
Только синенькая телогрейка, пошитая из несгораемого материала, дымилась посреди угольев. Но голубей мира на ней не было видно, наверное, выгорели вместе с нитками, которыми их вышивали.
Эда сидела на дубовом табурете, уперев лапы в бока, – победительницей сидела.
– А чего я вам говорила, а?! – торжествующе поучала она Мочалкину-среднюю и Мочалкину-старшую. – В подпол надо было прятаться, вот и вся наука! Дуры – вы и есть дуры!
Мочалкины согласно кивали. Инвалид Хреноредьев лежал на полу. Он был несокрушим.
– Первым делом надо Бубу посадить в подпол, – сказал он, – чтоб умных людей слушал, едрена тарахтелка!
– Да хрен с ним, с Бубой! – заявила Эда. Инвалид взъерепенился.
– Чего-о?! Ты на кого тянешь, Огрызина?!
Та не стала обсуждать с Хреноредьевым такие сложные проблемы, а просто спихнула его самого в подпол – так, вильнула слегка своим тюленьим хвостиком. И инвалид загремел! Так загремел, как сорок тысяч других инвалидов греметь не могут! Только минут через десять изнизу раздался его приглушенно-удивленный голос:
– Вот ето едрена-матрена! Извиняюсь, стало быть!
Приблудшего Бубу Чокнутого били все вместе. Даже соседи присоединились и отвешивали Бубе тумаки. Но тому, видно, было уже все равно… Да и Буба ли это был?! Никто так и не смог выяснить столь важный факт толком.
Длинный Джил сидел на земле, за хлевом, тихо подвывал – сокрушался, что не смог спасти папашу Пуго, а ведь знал, добром дело не кончится, и почему ему Бог не дал языка – он бы все им растолковал, все бы разъяснил. Да поздно!
Пак тоже пришел к Эде. Он уже побывал на месте их с папанькой хижины. Но там было все выжжено – ни стен, ни заборчика, – ровненькая насыпь угольков да пепла. Куда еще деваться?!
Огрызина погрозила Паку кулаком.
– Гляди у меня, молокосос! Я те поугрожаю! – она была отходчивой бабой.
Поделиться книгой: