Остановка

— Ты говоришь, как деньги потратить? — пытается отвлечь ее Зинаида. — Мои вот папаня с маманей любили вспоминать, как в ленинградскую блокаду плелись мимо заклеенных окон ресторана. Едва передвигаются, мороз, а они прикидывают, что бы съели. На первое, второе, на десерт. Потом — что бы они станцевали, кабы силы были. А когда в подвале сидели, мечтали, как обставятся, когда им вместо разбомбленной дадут новую квартиру и температура воздуха в ней будет всегда двадцать по Цельсию.

— Помогало? — интересуется Любка.

— Говорят, помогало. — Зинаида наматывает полотенце на голову, подбирает под него волосы. — Отец помер, неделю не дожил до эвакуации.

Входит Этери со шприцем. Опять закатывает одеяло у Хомяковой, та легко поворачивается. Она думает, что скоро начнутся посетители. Скорее бы уж время шло. Сама она никого не ждет. Ей бы выбраться отсюда здоровой, укатила бы она неизвестно куда. Высадилась б в чужом городе, где никто ее не знает, ни с кем она не связана, и напоследок все себе позволила. Из-за болезни сердца порвала она со своей единственной любовью. Ей все равно, что делать, куда ехать, только б его забыть.

— Сестра… сделай милость, укольчик… — подходит к Этери Полетаева. — Я ж сегодня еще ни гугу.

— Зато ты вчера два гугу, — не оборачивается Этери.

— А ты откуда знаешь? — сгибается от боли Полетаева.

— В журнале записано. Между прочим, твои «гугу» есть учитываемая государственная ценность.

Сестра выходит, Тамара плетется за ней.

— Просила ж старшую, не записывай, — шепчет она.

— Бабоньки, — спрашивает Зинаида, — не возражаете, окошко открою?

— Давай, — соглашается Хомякова, — только одеяло на меня натяни.

Зинаида Ивановна в отстающих от пяток тапочках шлепает к постели Хомяковой. Взяв со спинки кровати запасное одеяло, она укутывает ее до глаз, затем распахивает окно. В палату № 431 врывается ветерок летних сумерек, отблеск уходящего солнца играет на графине. Из парка тянет свежестью, волей.

Нет, не вырвешься отсюда, думает Хомякова, нет такой станции, чтоб судьбу свою поменять.

Возвращается Тамара, виновато пряча глаза.

— А что б ты, Полетаиха, купила, — выручает ее Любка, — на свои тысячу рублей?

— Я-то? — улыбается Полетаева, постепенно разгибаясь. — Путевку в Новую Зеландию — раз. Это, допустим, семьсот пятьдесят. — Она загибает большой палец. — Платье марлевое, кремовое, с кружевом, чтоб в этой Зеландии смотреться, рублей на сто, это — два, — загибает она указательный. — Остальные бы Толику оставила, на первый аванс в счет окончания школы. Кончит на отлично — «грюндиг» купит.

— Значит, Новая Зеландия тебя прельщает? — смотрит в потолок Хомякова. — А как с иностранными языками у тебя?

— Полный порядок, — озорно смеется Тамара. — С трех — перевожу, на двух — читаю. Абсолютно свободно изъясняюсь на одном — русском.

— Тогда понятно, — кивает Люба. Она берет с тумбочки пакетик с таблетками, запихивает в карман халата.

— Пей сейчас же! — подходит сзади Зинаида Ивановна. — При мне, чтоб я видела, слышишь?

Любка мотает головой. Не родился еще человек, который бы ей указывал.

— Сказала не буду, и все!

— Тебе, значит, до лампочки, что ты Завальнюка подводишь? Он же с тобой, дурой, сколько возится, чтоб операция удалась. Другой бы давно что положено там отрезал, что надо зашил — и привет, живи как хочешь! А этот выжидает, ищет, когда наиболее благоприятные обстоятельства… Кого наказывать-то?

— Не расстраивайтесь, Зинаида Ивановна! Как сказал поэт: «Все будет хорошо, и в дамки выйдут пешки». Ясно?

— Ясно, что ты дрянь. Из чистой вредности не хочешь лекарства принимать. Больше из ничего.

— Расслабьтесь. — Любка не обращает внимания на ругань Зинаиды. Все равно та ее больше всех любит. — Предыдущую свою жизнь я только и делала то, что не хотела. Даже на любимом моем факультете пока в основном зубрежка. А теперь, как узнала я про свое сердце, слово дала — до самой смерти буду делать только то, чего душа просит. Хоть напоследок поживу вольготно.

— Зарываешься ты, девочка, — качает головой Тамара.

Хомякова страдальчески косится в их сторону.

— Прими, Любаш, раз все переживают.

— Отвяжись от нее, — кричит Зинаида, — пусть подыхает! Я не против. Только думать об этом надо было дома. Здесь больница. И, между прочим, чтоб попасть на эту самую коечку, люди по году ждут. Чтобы только поглядеть на Романова да Завальнюка. Эй, Хомякова, ты сколько ждала?

— Семь месяцев. — Хомякова с усилием поднимается с койки.

Любка видит, какая потрясная у Хомяковой фигура, ни тебе лифчика не надо, ни широких поясов, чтоб талию подчеркивать. Все у нее вылеплено идеально, все природой подчеркнуто. Сейчас она, правда, отощала, ребрышки пересчитать можно. Любка идет к своей кровати, залезает под одеяло. Скорей бы уж вечер!

А Хомякова накидывает халат, медленно плетется к раковине за водой, а вид все равно такой, точно кувшин на голове несет. Напившись из-под крана, выпрямляется.

— А первый раз, девчата, я места года два ждала.

— Ты что ж, по второму заходу? — недоверчиво ахает Любка.

— Ага, — кивает Хомякова.

— А я думала… — шепчет Полетаева.

— Что?

— На сердце только раз можно оперировать. — Тамара с жалостью смотрит на Хомякову. — Первая-то что ж, неудачно прошла?

— Почему же? Очень даже удачно. — Хомякова садится в ногах у Тамары. — На четыре годика хватило.

Любка больше не слушает, опять все о том же. Ведь и она, в сущности, по второму заходу. Только без операции.

Первый раз в смешанную женско-мужскую хирургию Любка загремела еще на первом курсе. Только окунулась в московскую жизнь, в долгожданную психологию, пришлось брать академичку. Ее подержали всего десять дней, обследовали, полной ясности не было, аритмия, слабость, доктора понимали, что где-то есть источник инфекции, решили применить длительную терапию с периодическим снятием показаний.

Тогда она торчала летние месяцы в Москве, приступы не прекращались, отлучаться из города ей не разрешали. Куда себя приспособить? Тетку от работы распределили в колхоз полоть свеклу. Митин пытался скрасить Любкино одиночество, но у него было полно командировок, неотложностей в Тернухове, общались больше по телефону. Один хороший знакомый посоветовал академичку использовать для себя, пойти на курсы стенографии — и профессия дефицитная, и кусок хлеба в жизни обеспечен. Курсы оказались уже укомплектованными, девчонок, жаждущих обеспеченного куска хлеба, было навалом. Рядом висело объявление о приеме в группы обучения игре на разных инструментах для участия в самодеятельности. Из озорства и чтобы не возвращаться ни с чем, Любка записалась в гитаристы. Тот же знакомый, бывало, учил: в Москве главное — записаться, выписаться никогда не опоздаешь. Сам он с большим успехом всюду записывался — на краткосрочное обучение иностранным языкам по методу Лозанова, на жилищный кооператив, на вождение машины, на импортное постельное белье и японский радиоприемник. Как он уверял, от нечего делать. Вот и Любка от нечего делать записалась. Но она оказалась музыкальной, быстро выучилась играть, потом попробовала петь под гитару, у нее лихо получалось, ее стали звать на свадьбы, дни рождения, просто в компании. Но тетка Люся отнеслась к новому Любкиному увлечению враждебно. Вернувшись из колхоза с ободранными руками, она на дух не приняла гитарное треньканье. Когда ребята разъехались на каникулы, Любка стала играть отцу (тот приходил в восторг от ее исполнения), и хорошему знакомому (который оставался к ее успеху абсолютно равнодушным).

По вечерам Любка пристрастилась наведываться в соседний клуб. Здесь бывало довольно много знакомых, но однажды она увидела столпотворение — начали выступать «Брызги», с музыкально-театрализованной программой того же названия.

На этот раз Володя показался отощавшим, непривлекательным, только начав играть, он отошел, распрямился, и после все повторилось. Любка вскочила с места, хлопая в ладоши, — наверно, этот человек, попавшийся ей на пути второй раз, значил для нее больше, чем она думала. Почему-то показалось, что она пропала; потом она отмахнулась от этой мысли, — собственно, какое отношение Куранцев мог иметь к ней? Но все последующие дни что-то властно заставляло ее тащиться в клуб, ходить на репетиции. Встанет в пустом зале и слушает или пройдет за сцену, наблюдает из-за кулис. Она не задумывалась, к чему это все приведет. Знакомый, который всюду записывался, обнадеживал ее, уверяя, что она дождется своего шанса. Выходят же из вспомсостава в звезды! Заболел актер или физиономия приглянулась режиссеру по типажу, глядишь — а ты уже в расписании репетиций. Он рассказывал, как одному его другу из вспомсостава МХАТа предложили подменить героя в «Дядюшкином сне» Достоевского, а одной совсем неказистой приятельнице удалось потрясти публику на малой столичной сцене в «Бесприданнице». Любка не собиралась в звезды, ей важнее было погружаться в игру, ее тянуло к музыке, успеху, ко всей этой обволакивающей общности зала и сцены.

Она таскалась в клуб уже с неделю, когда Куранцев со сцены кинул в темноту: «Умеешь?» — и дал гитару. Кто-то отрицательно помотал головой. «А ты?» — обратился он к Любке. Она решила попытаться, начала перебирать струны, громко, возбужденно; он слушал морщась, ему надоело ее постоянное торчание за сценой и в зале. «Кто ж так пилит? — сказал он. — Ты сама-то слышишь, что играешь? — Он посмотрел раздраженно. — Хочешь владеть инструментом — учись».

Больше она в клубе не появлялась.

Месяца через два Любка попала в гости к своей соседке Рите Консовской и здесь снова увидела Куранцева, впервые после той его выволочки. Эту свою встречу с Куранцевым Любка похоронила на самом дне души, как зарывают бутылку глубоко в землю: вдруг вернешься, найдешь, а если нет — пусть хранится навечно.

А он? Вспомнил ли он хоть раз тот вечер у Ритуси? Какое-то время спустя она снова разыскала «Брызги» в Замоскворечье.

Был синий, совсем светлый вечер — до десяти не темнело, в голове ее стоял дурман от жасмина. Вся улица была затоплена им. Казалось, есть какая-то общность между толпой у клуба и кружением лета, жасмина, когда люди с полуслова понимают друг друга. Она сразу заметила у входа Куранцева. Его тощую фигуру с маленькой головой она отличила бы среди тысячи. Озабоченный чем-то, он выдирался из толпы, помахивая рукой, потом скользнул взглядом по ней, но ничто не дрогнуло в его лице.

— На «Брызги»? — спросил отрывисто.

— Нет, — пробормотала она, быстро отступая в тень. Только б не узнал. Любая девчонка на ее месте воспользовалась бы ситуацией, пошла на концерт, но в том-то и дело, что никогда она не умела делать то, что сделала бы другая на ее месте. На своем месте могла быть только она сама.

— Прекрасно, — чему-то обрадовался он, — хоть один человек не сошел с ума. Вот билет в Большой зал Консерватории. — Он шагнул вслед за ней. — Сегодня там Тиримилин с новой программой. — Он посмотрел внимательно («Сейчас вспомнит», — все задрожало внутри), но он и теперь не вспомнил, просто оценивал свой выбор. — Беги, а то опоздаешь! — окончательно решил он. — Выдающийся музыкант нашего времени!

Любке хотелось спросить, почему же сам Куранцев не идет на концерт этого выдающегося музыканта, но снова, как в те разы, она не смогла противостоять его власти. И позже он с предательской легкостью распоряжался их отношениями, ее временем. Она взяла билет и подумала, как и в прошлый раз, что с этим человеком она пропадет. Больше ей не вырваться. Она вспомнила своего деда, который любил повторять, что бомба два раза в одну и ту же воронку не падает. А у нее вот падает и падает. Никто до Куранцева не мог с ней сладить, заставить ее делать не то, что хочется: ни Мотя и тетка, ни школьное начальство, ни врачи.

— Бери себе оба билета, — надумал он вдруг, что-то перерешив, — увидимся в антракте. Здесь я — до полдевятого, потом прямо в Консерваторию. Запомнишь меня? — Он повернулся, стиснув ее плечо, на ходу чмокнул в ухо. — Гуляй, девочка.

Реальная картина их взаимоотношений с Володей вызывает у Любки сердцебиение, начинается одышка, нельзя копаться в этом. Все равно он не узнает, в какой она больнице, сбежала от всех — и привет. Когда провожал на вокзале в Тернухове, он не вник в ее ситуацию. Хотя что-то там сработало в его башке, почему-то он повел себя нетипично: подъехал после дневного концерта потащился провожать. И придумал себе в Тернухове какую-то рок-группу из молодняка. Из-за нее? Всегда так получается. Она только надумает от него сбежать, да он все равно не приходит. Чтобы им быть вместе, надо одному изменить гороскоп.

Нехотя Люба поднимается с постели, оглядывает свою палату. Все то же. Посетителей еще нет, теперь бабы в Хомякову вцепились.

— Вот ты говоришь — на четыре года хватило. А что ты делала эти четыре года? — Тамара Полетаева принимается самодельной шваброй скрести пол.

— Пожила, как все люди. — Хомякова закутывается в одеяло по горло. — На закройщицу выучилась, в модное ателье поступила, — Она устремляет мечтательный взор вдаль. — В ателье я клиента встретила, хорошего человека, влюбилась без памяти.

— Ну и где он, твой хороший?

— На своем месте.

Женщины переглядываются.

— А сердце? — смягчает ситуацию Зина.

— Как будто и не было ничего. Потом снова пошло-поехало.

— Вот это да, во второй раз решиться! — включается с ходу Любка. — Это что ж, вроде запчастей, не поставишь — не поедешь?

— Припрет — и по-третьему не откажешься, — из-за тумбочки подает голос Тамара.

— И чтоб из-за ателье, дамских юбок и брюк во второй раз под нож? Да ни за какие коврижки!

— А что такого-то? — таращит огромные глаза Хомякова. — Чем нож страшнее ревматизма? Или диабета? Диабет во сто раз хуже. — Она показывает глазами, чтоб закрыли форточку. Зинаида Ивановна мгновенно встает, закрывает. — Хирургия чем хороша? Наладили тебе орган, отремонтировали — и живи, ни о чем не думай.

— Сказала тоже! — Полетаева перестает скрести пол. — А помрешь?

— Все помрем. Мне медицина четыре года подарила, глядишь — и еще подарит. Каждый день, любое событие в жизни как чудо воспринимаешь.

— Я бы так не смогла, — вздыхает Любка. — По мне, если уж жить, то без ограничений, а если умирать, то уж сразу.

— Нет, вы только поглядите на нее! — вскидывается Зинаида. — Если тебе жить неохота, сиди дома, дожидайся, пока смерть придет, а ты почему-то сюда прибыла с нами лясы точить.

— Проявила слабость характера.

— Ах, ты, значит, тете одолжение сделала?

— Папе.

— Девочки, если хотите знать, — загадочно смотрит в окно Хомякова, — мои четыре заветные года после первой операции я на всю предыдущую жизнь не променяю. Вот иногда лежу и думаю, не будь на свете доктора Завальнюка… даже не так. Не прочти я однажды статью профессора Романова в медицинском журнале, так бы и отправилась на тот свет. И не узнала бы никогда, какие минуты в жизни попадаются.

— Какие, подруга? — посасывает морковку Тамара. — Об одной минутке хоть поведай нам.

Хомякова молчит.

— Как об этом расскажешь? — вздыхает Зинаида Ивановна. — Могу я, к примеру, рассказать, о чем передумаю за одну минуту? То-то.

— Привет, сестрички! — Люба вдруг направляется к двери, помахивает пакетиком с таблетками. У двери вспоминает о выволочке медсестры, рвет пакет на мелкие кусочки, таблетки сжимает в кулаке. — Придется технику безопасности соблюдать.

— Хулиганка ты! Смотреть противно! — отворачивается от нее Зинаида.

Люба бесшумно подкрадывается к ней сзади, обхватывает за шею.

— Не сердитесь, пряник наш медовый. Ради вас, специально, с завтрашнего дня начну новую жизнь. Господи, — заламывает она руки, — тоска какая! Бежать, что ли? И где-нибудь на дороге у куста цветущего жасмина околеть. Без проблем, без паники и родственников… — Чем же все-таки порадовал вас дружок? — оборачивается она к Хомяковой. — Лилечка, уж очень охота про один мужской поступок узнать.

Хомякова будто не слышит.

— А ты с ним регистрировалась? — спрашивает Зинаида.

— Еще не хватало! — оживает та.

— Он предлагал? — недоверчиво смотрит Зинаида.

— Предлагал.

Снова недоверчивая переглядка. Ну, это уж Хомякова загнула, кто поверит, чтоб баба от загса отказалась.

— Что же, прикажете ему со мной погибать? С моими врожденными и благоприобретенными пороками? Такому парню не за что камень на шею вешать.

— И он радостно согласился, — констатирует Люба.

— Не соглашался, а я обманывала: мол, кончишь стажировку, устроишься как надо, тогда… Он, наоборот, все зудел: тянешь, мол, ты, Лилечка, с этим вопросом.

— И дотянула. — Зинаида деловито натягивает халат.

— Лилек, все ж таки ты обязана рассказать, уж очень охота про любовь, а? — просит Полетаева. — Уважь девочек.

— Правда, — присоединяется Зинаида, направляясь в уборную, — только меня подожди минутку.

— Что ж вы ее насилуете? — издевается Любка. — Тем более сейчас ваши родственники и друзья начнут возникать.

— Словами как объяснишь? — Хомякова оборачивается к Тамаре, потом достает из-под подушки пачку спрятанных сигарет. — Обыденщина получится. — Она быстро протягивает Любке сигарету. — По две затяжки, пока Зинаида не вернулась.

Обе закуривают, с наслаждением вдыхая дым. Потом Тамара открывает форточку, проветривает. Возвращается Зинаида, в руке у нее направление на утренние анализы.

— Давай, давай про любовь, — торопит она, принюхиваясь точно собака. — А то сейчас мой объявится.