Помоги проекту - поделись книгой:
Я действительно в самом праздничном настроении сегодня».
«Сейчас уже 23.30, и мне надо ехать на работу…
…Вчера и сегодня был очень занят: в ближайшие дни [забот] будет больше. Эта декада вся будет очень занята у меня».
«Жизнь наша и дела идут, как принято говорить, — ходом, а я добавил бы — очень быстрым ходом. Все дело, конечно, в том, что происходящие и произошедшие события (речь идет об испытаниях сверхмощной боевой ракеты. —
«Мне думается, что до берега уж не так далеко и мы, конечно, доплывем, если только будем дружно, вместе выгребать против волн и штормов…
Числа до 12–13/VI, очевидно, буду очень занят… Мы должны добиваться здесь, именно здесь и сейчас, нужного нам решения…»
«Последние двое суток у нас не так жарко, но сильнейший ветер и пыль засыпает все… Ночи совсем холодные. В общем, как здесь говорят, это совсем не Рио-де-Жанейро. С этим трудно не согласиться, но тем желаннее янтарный берег».
«Спасибо, тысячу раз большое тебе спасибо, мой верный и дорогой друг, за твои слова участия и поддержки.
Конечно, я и сам понимал и понимаю, что нельзя было рассчитывать на легкую дорогу, и мы не рассчитывали, но все же пока все идет очень уж трудно.
Правда, и задача небывалая еще во всей истории нашей техники, да, пожалуй, и вообще техники.
Сегодня меня взяло некоторое сомнение в том, как же, родная, тебе, наверное, тяжело переживать все мои такие тяжелые письма! Видимо, я об этом подумал, и мне, конечно, очень важно с тобой поделиться, ведь мне так откровенно на эти темы ни с кем делиться нельзя, но тебе ведь это вдвойне тяжело, раз ты вдалеке от событий и лишь их отголоски в моих письмах до тебя доходят…
Вчера у меня в домике собрались все наши «ГК»… и все после длительного и «злого» совещания сидели опустив головы. Тогда я достал «заиньку» (жена Сергея Павловича, Нина Ивановна, прислала на космодром шоколадный тор с зайцем. —
Ведь здесь абсолютно ничего нет. Все очень активно начали заниматься этим приятным делом. Было общее пожелание послать тебе благодарственную ВЧ-грамму, и я выполняю волю товарищей — передаю тебе их привет и благодарность.
Ну, а сегодня тоже было у меня сборище и пиво с воблой (!!!).
Одним словом, нет возможности передать наш общий восторг и благодарность».
«…Дела наши печальные весьма! Две неудачи, одна за другой (сперва Л., а потом В.), и в обоих случаях все же больше недосмотр, ошибки…
Правда, как говорится, мы все умные «после», и, может быть, не всё и не всегда можно было предугадать и оценить раньше. Но это не меняет в общем и целом итогов и, следовательно, нашего общего современного уровня.
Плохо как никогда!
Буду сегодня докладывать Н. С. (Н. С. — Никита Сергеевич Хрущев. —
Мы здесь все, конечно, и все время весьма плотно работаем, а главное, нет морального отдыха или даже покоя, все в голове одни и те же мысли, все собрано к одной цели. Будем через пару дней пробовать снова свои силы в борьбе с великими тайнами всемогущей Природы. Что ждет нас?»
«…Дела наши нелегкие, поначалу были одни неприятности и отказы. Плохо, что в большинстве случаев никаких «проблем» нет, а просто грубый недосмотр, небрежность…»
«…Эти дни для меня были как в каком-то угаре. По сути дела, вся наша работа за последние годы подвергалась проверке, так сказать, действием, и при этом не только нашей фирмы, но и других. По счастью, все прошло отлично, и у меня настроение по этой части самое хорошее…»
«…Мы стараемся все делать не торопясь, основательно. Наш главный девиз — беречь людей. Дай-то нам бог сил и умения достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни, и все же я верю в лучшее, хотя все мои усилия и мой разум и опыт направлены на то, чтобы предупредить, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное».
«…Вот уже 2 недели, как я здесь. Время летит, как в сверхзвуковой трубе, и оглянуться не успеешь.
…Но вот ежедневно с утра до ночи, буквально не приседая, занимаюсь текущими делами и ничем более. А дела идут не совсем по плану; наш «пробный» всей своей задачи не выполнил, так как из-за ошибки (самой грубой и неожиданной) одного из операторов на далекой точке программа была прервана и сам «пробный» ликвидирован. Что теперь делать дальше? Что можно считать достоверно полученным и что, безусловно, нужно еще получить и каким образом? Где граница желаемого и необходимого, без чего нельзя?
Ты, конечно, понимаешь, как все это трудно определить. Мне и сейчас не все ясно, но, видимо, наша основная задача и программа будут выполняться теперь уже во второй половине марта.
А до этого будем вести всякие дополнительные работы и исследования, чтобы как-то компенсировать наши незнания и получить данные по вопросам, которые оказались нерешенными на «пробном».
Тут еще вклинилась работа по попытке мягкой посадки на Л. — это наша старая тема, как ты знаешь, она долго была отложена, а тут в марте (именно сейчас?!) самое удобное время сработать.
Я не думаю, чтобы получилось что-то хорошее, но начальство и мои товарищи настаивают на том, чтобы эта работа тоже шла. Я, правда, ей совсем не занимаюсь, но, видимо, сейчас тоже придется, так что работы хватает… Нет, я не жалуюсь, не ропщу. С Л. очень интересно, только вот на все меня не хватает».
Я умышленно не проставляю дат написания этих писем. Суть не в том, чтобы их привязать к каким-то конкретным событиям. Скажу лишь, что эти послания Королева относятся к периоду 1946–1965 годов. Это Капустин Яр, Байконур, это испытания боевых ракет, ракет-носителей, космические программы, новые замыслы, которые он не успел осуществить.
В ту осень он был на Байконуре. На очередном пуске. Клин журавлей привлек его внимание. «Курлы-курлы…» Последний журавлиный клин плыл высоко над степью, в которую вползало осеннее ненастье. И вдруг этот тоскливый крик, всегда рвавший душу, отогнал тревогу, развеял усталость, неожиданно принес чувство успокоения. Почему? Ведь в нем было столько печали.
Королев провожал глазами улетающих птиц… Это было красиво и грустно. Крылатый курлыкающий клин уносил с собой нечто большее, чем тепло и погоду, — год жизни. Еще один год. А что дальше?
Вспомнил строки Расула Гамзатова:
Мысли тоже уплывали куда-то. «А если бы журавли летели в космос?» Звучало неожиданно.
И все-таки — что дальше? «Я знаю, — говорил он себе. — Я знаю».
Он знал. Его манила Луна, и он верил, что добьется своего, если не помешают.
НАДЕЖДЫ НЕ ОТМЕНЯЮТСЯ
Вернемся в май 1957-го. Первый пуск ракеты Р-7 желаемого результата не принес. Ожидать от первого пуска нового изделия полной удачи вряд ли стоило. Да, были стендовые испытания, контрольные проверки в МИКе и на стартовом комплексе, но реальный полет — это совсем иное. Испытание держали и «железки» и люди, ведь они, ракетчики-стартовики, впервые пускали столь большую и необычную ракету.
В чем причина срыва? Что не сработало так, как положено, в многосложном организме ракеты? Случайный отказ какого-то второстепенного по сути своей узла или более серьезная конструкторская недоработка? Королев задавал себе эти вопросы, но все они повисали в воздухе без досконального изучения того, что осталось от ракеты при падении. Королев настоял на том, чтобы поиск обломков начали немедленно. Начальник полигона генерал-лейтенант А. И. Нестеренко отдал приказ всем службам. Чуть свет группы солдат ушли в степь, самолеты и вертолеты тоже получили соответствующие задания.
…Который час вертолет «пахал» небо. На красной сетке барографа синие всплески от 0 до 600. Это бесчисленные подъемы и спуски. Это десятки посадок в местах, где обнаруживалось сверху что-то, похожее на обломки ракеты. До боли в глазах просматривали поисковики бугристую степь в надежде заметить то, что ждут члены госкомиссии, королевцы из ОКБ-1, военные стартовики. Вот на приборной доске вспыхивает красная лампочка — осталось сорок литров — предел, лишь бы до места заправки дотянуть… Пока поиски безуспешны. Глубокий вираж. Уходит назад опрокинутая степь. Вертолет возвращается в «восьмой квадрат» — предельный край поиска.
Сообщение о том, что нашли и везут, обрадовало Королева: стало быть, можно будет найти причину, и это упростит дальнейшую работу. Главный конструктор понимал, что каждый найденный дефект — это разгаданный секрет техники. Здесь секрет был в одном из клапанов. Казалось бы, замени его, поставь новый, более надежный, и продолжай испытания, но в комиссии возникли разногласия. Поначалу они касались проблем чисто технических, потом переросли в личностные взаимоотношения. Без особых на то причин улетел в Москву В. П. Бармин, за ним — Н. А. Пилюгин, что особенно огорчило Королева, а тут еще совсем некстати простудился и заболел Л. А. Воскресенский. В письме домой, жене, Сергей Павлович писал: «Настроение паршивейшее, на кого надеялся, бегут как крысы с тонущего корабля. Но я держусь. И буду держаться. Мне крайне важно повторить обсуждение темы (Слово „обсуждение“ означало „пуск“, „тема“ — „ракета“. —
В МИКе начали подготовку следующего изделия. У ракеты, важно лежавшей на ложементах, суетилось несколько рабочих бригад. В динамиках звучали сообщения о выполнении различных операций. Пять частей ракеты — четыре боковых блока и один длинный центральный — покоились на подковообразных держателях-тележках. Толстые черные жгуты — электрические кабели, сплетенные из множества проводов, тянулись от ракетного нутра к контрольным пультам, разнесенным по разным помещениям. Каждые два часа Королев приезжал в МИК и с верхней площадки наблюдал за работой. По его прикидке, ракету должны были вывезти на стартовую позицию до конца месяца, а 9 июня провести второй пуск.
График удалось выдержать. Установщик поднял ракету в вертикальное положение, фермы обслуживания приняли ее в свои объятия. По графику прошла и заправка. Уже шли последние предстартовые проверки, когда обнаружились неполадки в бортовом оборудовании. Королев нервничал. В такие минуты он был непредсказуем, от глубокой сосредоточенности вдруг резко переходил к суровой требовательности. Случалось, срывался на крик, но быстро отходил.
Техническое руководство приняло решение вернуть ракету в МИК. Прежде чем снять ее со стартового стола, предстояло слить топливо. Операция эта достаточно муторная. Недаром на Байконуре родилась песня: «Эх, только б улетела, не дай нам бог сливать…» Едва закончили слив, как природа преподнесла сюрприз: на Байконур обрушилась сильнейшая гроза. Говорили, что такого не было лет сто. Молнии чертили небо угрожающими зигзагами, гром невиданной силы гремел над степью, потоки воды заливали все: овраги, стартовый лоток, железнодорожную ветку, дороги. Ничего не было видно, все окуталось непроглядной чернотой, и только молнии на короткие секунды вырывали из тьмы низкие постройки «Площадки № 2». Такое продолжалось часа три или чуть больше. Командование полигона подсчитывало убытки, а Королев благодарил судьбу за то, что успели слить топливо. Попади молния в заправленную ракету, взрыв разнес бы весь стартовый комплекс.
На следующий день солнце взялось за сушку, уже к полудню жара дала себя знать, а к вечеру казалось, что и не было вовсе этой грозовой прохлады.
Каждый день припекало все сильнее. Суховеи принесли изнуряющую жару. Белесое солнце безжалостно жгло степь и людей. Лица красные, шелушатся, на зубах скрипит песок. Вода привозная, выдают по два литра на человека — хочешь умывайся, хочешь пей.
…Первая спичка фыркнула и погасла, вторую затушил порыв горячего ветра. Королев достал из коробка сразу три и прикурил. Подошел Кузнецов:
— Дай прикурить.
Королев протянул ему свою «казбечину»:
— Слушай, Виктор, завтра не должно быть сбоев.
— Их не должно быть уже сегодня, — закашлялся от дыма Кузнецов.
— Я тебя не виню. Чертовски хочется, чтобы все получилось…
— Мне тоже.
Они мало разговаривали, как, впрочем, и всегда, но оба чувствовали, что думают об одном и том же.
— Ты представляешь, до чего додумались в Москве! Считают, что своими усовершенствованиями мы портим ракету. Их бы сюда… — Королев посерьезнел, выругался в сердцах и тихо добавил: — Хотя бы один пуск провели…
Это было 11 июня, накануне очередного пуска.
В свой домик Королев уехал раньше обычного — хотелось отоспаться. Сон в последние недели Сергею Павловичу снился один и тот же. Будто идет по ровному красивому лугу, трава вокруг мягкая, шелковистая и цветы. Он даже явственно слышал их запах — не росный, нежный, а дурманяще горький. Вот идет он по этому лугу, а настроение у него бесшабашное, развеселое, солнце утреннее так ярко светит. И вдруг исчезает все это, начинается серо-бурая степь с редкими желтыми травинками. И солнце совсем иное. А земля вдруг расступается перед ним, и летит он во тьму — к гибели своей, хотя тьма эта искрится, мигает разноцветными огоньками и какая-то дивная музыка в ней звучит.
Здесь Королев просыпался внезапно, так и не узнав, погиб он или жив остался. Голова болела, усталость давила пуще прежнего.
Он знал: никакое снотворное не позволяет главному конструктору выспаться перед ответственным пуском — он проводит его даже во сне. Отдает команды, кого-то журит, кого-то хвалит…
Ночной звонок телефона будит мгновенно. Смотрит на часы. Четыре утра. Значит, это генерал Нестеренко, начинают заправку.
— Что, разбудил? Нет? Ну хорошо. Машина за вами пошла…
Пускали 12 июня. И тоже — неудача, ракета разрушилась на активном участке траектории. На заседании Госкомиссии неожиданно для всех маршал М. И. Неделин предложил снять «семерку» с испытаний: «Военным такое сырое изделие не нужно». Вот тут Королева прорвало. Он доказывал, что имеет право на большее число пусков, что «8К71» по своим показателям в 5–8 раз превышает все, что было достигнуто в ракетной технике, ее дальность и скорость фантастичны, и вообще все в ней характеризуется словами «впервые в мире». Королева поддержали Пилюгин и Руднев.
21 августа еще одно испытание. Королев провел на стартовой позиции почти всю ночь. Утром уехал, чтобы по ВЧ-связи позвонить в Москву, на работу. Разговор был долгим. Королев задавал вопросы и внимательно слушал, что говорили на том конце провода. Вернулся на площадку, когда началась заправка.
Подошел маршал Неделин. Они о чем-то разговаривали, спокойно, даже улыбались, словно и не было предыдущих срывов. Чуть в стороне стоял секретарь Госкомиссии, не решаясь прервать беседу главного конструктора и главного заказчика. Королев заметил, что его ждут, и поманил секретаря рукой: мол, давай сюда. Тот протянул Королеву какую-то бумагу. Сергей Павлович прочитал, помрачнел и стал искать глазами своего заместителя Шабарова. Их взгляды встретились. Королев отвернулся и спрятал бумагу в карман. Молчаливым и мрачным он оставался до самого пуска. Какие-то сомнения разрывали его, но он подавлял их с той твердостью, которая была свойственна ему.
В бункере Шабаров всегда был рядом с главным. Пуск прошел без замечаний, «семерка» ушла со стартового комплекса, устойчиво отработала на всех этапах полета, но с лица Королева не сходила тень какой-то тревоги. Он отмахнулся от тех, кто хотел поздравить его с удачей, и повернулся к Шабарову.
— Женя, крепись, — сказал и достал ту самую бумагу. — Умер отец, похороны 21-го. Прими, Женя, мои соболезнования. Крепись, все организовано, езжай.
— Как? — растерялся Шабаров. — Самолета сегодня нет.
— Поезжай в гостиницу, машина тебя уже ждет. И гони в Джусалы. Вещи твои собраны, они в машине.
— А что я буду делать в Джусалах, Сергей Павлович?
— Через три часа будет какой-то международный рейс, посадка не запланирована, но его посадят. В Джусалах у диспетчера твой билет. Торопись!..
Машина примчалась в аэропорт. «Самолет будет через полчаса, вот ваш билет», — диспетчер не скрывал своей растерянности и удивления. Такое за его службу случалось впервые: самолет следует международным рейсом, а его вдруг сажают в Джусалах ради какого-то человека. Кто он? Что за птица такая?
Самолет остановился в конце взлетной полосы, спустили трап. Шабаров быстро поднялся, и люк захлопнулся. Международный борт взял курс на Москву.
Потом Королев будет оправдываться:
— Не сердись, Женя, о твоем горе я узнал накануне, телеграмма была лишь подтверждением. Я не мог отпустить тебя, это был очень важный пуск…
— Знаю, Сергей Павлович. Вы и так очень много сделали. Да я и не оставил бы вас. Такая наша работа.
Еще один пуск, пятый, был произведен 7 сентября и тоже прошел успешно.
«Семерка», Р-7, БРДД — это разные названия одного и того же «изделия» № 8К71. Под таким шифром проходила в технической документации и закрытых постановлениях ЦК и Совмина баллистическая ракета дальнего действия. Однако еще раньше появилось обозначение «Тема-1» и ракета Т-1. Тезисы доклада по результатам исследования перспектив развития оружия, призванного лишить Америку неуязвимости, с которыми Королев выступил на техническом совете НИИ-88, датированы 27 декабря 1951 года. Тогда же ученый совет института одобрил предложения главного конструктора.
Заложенная в конструкцию Р-7 система компоновки «пакет» впервые появилась в работах К. Э. Циолковского. Позднее М. К. Тихонравов обосновал рациональность «схемы пакета блоков различной размерности». Не ради истории привожу эти факты. Упреждая естественный вопрос: «Кто истинный творец „семерки“?», скажу: так называемый структурно-однородный пакет просчитывали по заданию Королева в Институте М. В. Келдыша, проектный отдел ОКБ возглавлял К. Д. Бушуев, многое привнесли инженеры Г. Ю. Максимов, С. С. Крюков, С. С. Охапкин, первый заместитель Королева В. П. Мишин… Двигатели — В. П. Глушко, бортовые системы — Н. А. Пилюгина, В. И. Кузнецова, М. С. Рязанского… Кстати, Охапкин тоже был замом, его называли «главный конструктор при главном конструкторе». Королев «приглядел» Охапкина еще в 1942 году в омской «шараге» на заводе № 156, куда тот был «заметен» НКВД.
Трудно перечислить всех причастных. И все-таки «семерку» по праву называют королёвской. Ведь он, как главный конструктор, должен был заставить слушать себя, думать, как он, влиять на события, собирать вокруг себя личностей. Как музыка, создаваемая оркестром, составляется из многочисленных и разнообразных, но связанных между собой звучаний, так и конструкторское содружество инженеров. Каждый из них вырабатывает свое собственное мнение, имеет дело не только с тем, что находится в его собственных мыслях и памяти, но и с новыми идеями, которые он получает от других. В 1953 году схема будущей ракеты была выбрана, и началось эскизное проектирование. Но только 20 мая 1954 года правительство приняло решение о разработке ракеты межконтинентальной дальности. Это давало возможность Королеву бросить все силы на решение главной задачи.
Днем рождения, а точнее — крещения «семерки» стало 21 августа 1957 года. Однако официальное сообщение о том, что СССР имеет ракетное оружие огромной дальности, было озвучено лишь 26-го. Оно гласило: «В соответствии с планом научно-исследовательских работ в Советском Союзе проведены успешные испытания межконтинентальной баллистической ракеты, а также взрывы ядерного и термоядерного оружия…»
Далее уточнялось, что пуск сверхдальней ракеты и ее испытания «прошли успешно, они полностью подтвердили правильность расчетов и выбранный конструкции. Полет ракеты проходил на очень большой, еще до сих пор не достигнутой высоте. Пройдя в короткое время огромное расстояние, ракета попала в заданный район. Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара. Решение проблемы создания межконтинентальных баллистических ракет позволяет достичь удаленных районов, не прибегая к стратегической авиации, которая в настоящее время является уязвимой для современных средств противовоздушной обороны…»
Поделиться книгой: