Помоги проекту - поделись книгой:
— А может, это не только в голове. Может, мозг — это всего лишь приемник. А самое важное происходит где-то в другом пространстве, — подхватила Офелия. Видно было, что тема ей интересна. — В некоем пространстве между жизнями.
— Я экспериментирую с веществами, ну, в смысле разрабатываю их. На хомяках уже испытал, и все показатели их мозговой активности совпадают с мозговой активностью, которая отмечается в предсмертном состоянии. Но хомяки же не расскажут, что там они видели.
— Ты в» Gen-**» что ли эти вещества разрабатываешь?
— Нет. Кто бы мне дал там эту работу делать? Дома.
— Так ты что, мою квартиру в лабораторию превратил?
Петр замялся.
— Блядь, Петр, надеюсь, с квартирой все в порядке? Надо прийти проверить.
— Да я аккуратно работаю. Я же не взрывчатые вещества там испытываю.
— А это законно вообще? Ладно. Я тебе обещаю, что когда умру и попаду на тот свет, я дам тебе знак, попытаюсь как-то передать тебе секретную информацию, — она засмеялась. — Надеюсь, там это не подпадает ни под какую статью о фейках.
Офелия действительно быстро оделась. Сейчас на ней были джинсы и белая майка с портретом Бродского и надписью «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку».
— Ну все, можно идти, — сказала она, взяв рюкзак, лежащий на полу.
— А ты краситься не будешь? Женщины же красятся, когда выходят на улицу? — спросил Петр с надеждой, что они проведут вместе еще хотя бы немного времени.
— Я не крашусь в обычной жизни. Косметика — это маска. А я не люблю маски.
Когда они выходили из дома, дверь нехотя закрылась, издавая томный скрип. Петр, помявшись, задал вопрос:
— У тебя кто-то есть?
— Ну не то чтобы, — на несколько секунд она замолчала, а потом вздохнула. — Да, есть. Я не люблю его, но не могу пока закончить отношения.
— Кто он?
— Георгий, генеральный директор исследовательского центра «Gen-**», где ты работаешь. Если кто-то узнает, до него дойдет очень быстро. Не распространяйся пока, особенно на работе. Хорошо?
— Ты с ним из-за денег?
— Давай потише. Мы в подъезде, не хочу соседям давать лишний повод судачить, — и продолжила, — нет, Петя, я уже вышла из того возраста, в котором деньги имеют большое значение. Все намного сложнее, я не хочу сейчас об этом говорить. Потом.
Кто-то дотронулся до его плеча. Он вздрогнул, вытащил наушники из ушей и посмотрел в лицо человека, нарушившего его кокон. Это была какая-то бабуля, которая довольно громко ругалась:
— Зачем вы тут их подкармливаете, котов этих? Еще на землю корм вываливаете. Лето, жарко, тут потом муравьи, мухи, вонь. Кошки эти плодятся, срут везде. Совсем обнаглели. Вам если жалко их, так заберите себе, пусть у вас в квартире живут.
Бабка оглядела с головы до ног молодого человека:
— Да ты вообще не отсюда, не с нашего подъезда. Иди и корми у своего, благодетель нашелся. А потом ходи, убирай за вами, придурками. Тьфу. — она смачно плюнула под ноги Петра и пошла по своим старушечьим делам.
Уже через несколько секунд Петр забыл об инциденте. Он вставил наушники в уши и удивился, что опять из его плейлиста звучала та же песня, уже другой куплет. Совпадения, мать их.
«Пора. Хватит предаваться воспоминаниям. Реальность гораздо круче. И в конце концов пора расставить все точки над i. Я заставлю ее сегодня рассказать, что ее держит с Георгием, почему она не может оставить его» — пронеслось в голове Петра. Он сам удивился своему решительному настрою.
Кажется, на кухне Офелии опять зашевелились шторы.
Он нажал на кнопку домофона, но никто не открывал. Из подъезда вышла девушка с собакой, а Петр зашел. Лифт был занят, он не хотел ждать, поэтому быстро, почти бегом, поднялся по ступенькам на 5-й этаж в квартиру, где жила Офелия. Поднимаясь, он слышал, как хлопнула дверь наверху, по характерному скрипу он узнал дверь Офелии. Уже через несколько секунд он был на нужной ему лестничной клетке, в этот же момент дверь лифта закрылась. Петр не увидел, кто зашел в лифт и подумал, что это могла быть Офелия, и, возможно, она куда-то ушла. Но все же нажал на кнопку звонка ее квартиры.
Никто не открывал, он позвонил еще раз, уже смирившись с мыслью, что они сегодня не увидятся. Машинально дернул за ручку, дверь подалась и открылась. Петр тихо зашел, позвал Офелию, но никто ему не ответил. Ему стало немного тревожно. Он еще раз позвал Офелию, уже громче. Но ответа опять не было. На кухне работал телевизор, туда он и направился.
Петр перевел взгляд на пол. И ужаснулся.
На полу лежала Офелия. Он склонился над ней и увидел лужу крови, вытекающую из под ее распластанного тела. Пощупал пульс — пульса нет. Чуть поодаль он увидел большой нож, и рыбу без головы.
— Твою ж, мать! — вырвалось из горла Петра каким-то чужим хриплым воем.
ГЛАВА 2
В нескольких метрах от дома, где он жил, Петр упал, на бегу споткнувшись о камень. В его голове была только одна мысль: «Я все равно встречусь с тобой, мне надо тебя увидеть, Офелия». И картина мертвого тела на полу, которое было как будто не ее. Он сильно ударился, разодрал колено и локоть, от легкой саднящей боли пришел в себя.
Опять побежал.
Он искал ключ от квартиры в рюкзаке, но никак не мог найти, потом вспомнил, что переложил его в карман брюк.
Забежав в квартиру, не сняв ботинки, направился в кухню, большую часть которой он приспособил под лабораторию. Хомяки мирно жевали свой корм.
Он выдвинул ящик, где хранил разную лабораторную утварь: чашки Петри, пипетки, колбы, пробирки. Взял колбу и пару пробирок, открыл другой ящик, где были разбросаны вещества, с которыми он экспериментировал. У него был даже небольшой сухожаровой шкаф для дезинфекции. Но сейчас Петр очень спешил, поэтому просто помыл всю посудину под водопроводной водой. Открыл третий ящик, чтобы взять перчатки. Так как движения его были судорожно-быстрыми, на него полетели контейнеры с ватой и бинтами. Он выругался, поднял их и положил обратно. Надел перчатки, налил абсолютно прозрачную жидкость в одну из колб, добавил туда какой-то белый порошок, смешал.
Пока он это делал, подумал, что приготовил идеальное средство для самоубийства, но убивать себя не входило в его планы. Правда, был шанс, что что-то может пойти не так, и он уйдет вслед за Офелией не просто поговорить, а насовсем. А вдруг там нет ничего? И все было зря? Но это его сейчас не пугало. Он был одержим идеей встретиться с ней, однако потом вернуться. Он не хотел умирать, но не боялся этого.
Петр начал фантазировать о том, что было бы, если бы он хотел убить себя. Мысли о самоубийстве посещали его и раньше, но это уже в прошлом.
Важно ли, чем человек себя убивает? Несет ли орудие убийства какой-то смысл? Если в жизни смысла нет, то должен же он быть хотя бы в смерти?
Петр был ответственным молодым человеком, поэтому подумал о том, что нужно написать предсмертную записку на всякий случай, если эксперимент будет неудачным. Для кого? Для мамы? Нет. Ему надоело перед ней все время оправдываться, хотя бы сейчас он хотел от нее освободиться. Для Андрея? Вряд ли его смерть сильно повлияет на друга, но, скорее всего, он немного расстроится. Так и не решив, для кого он пишет свои, возможно, последние слова, он все же взял ручку, клочок бумаги и вывел ровным почерком: «Я сделал это, чтобы не чувствовать себя жертвой. Жертва не может решить свою судьбу. Я смог».
Была ли смерть Офелии причиной его порыва поставить эксперимент на себе, перейти от хомяков к человеку? Скорее нет, но она стала той последней каплей, которая переполнила чашу бессмысленности бытия в том виде, в котором он его проживал.
Петр посмотрел на хомяков: они жили своей незатейливой жизнью: ели, спали, спаривались, крутили колесо. Вопрос выбора перед ними никогда не стоял. А человек вынужден выбирать даже орудие смерти. В квартире, когда он заселился, обнаружился старый военный револьвер. Одному богу известно, как он сюда попал. О револьвере он Офелии не сказал, просто положил его в шкаф, на самую дальнюю полку, завалив тряпками. Петр достал его, посмотрел, он стреляет вообще? Задумался о том, подходит ли ему огнестрельное оружие в качестве орудия самоубийства. Даже если он сможет нажать на курок, что будет дальше? Его мозги разлетятся по всей комнате, и кто-то, кто придет сюда после, будет брезгливо смотреть на эту кашу из биоматериала, которую раньше он считал своим несомненным преимуществом перед той массой людей, которых в новостях называли глубинным народом.
А если веревка? Повешенные вызывали у него отвращение. Он их никогда лично не видел, но, когда думал об этом, вспоминал старые фильмы, где показывали, как фашисты вешают партизан. Он не хотел быть фашистом и вешать себя. Он вовсе ничего не хотел иметь общего с фашизмом.
Зачем он пошел на этот эксперимент? Он жил в городе-миллионнике, работал лаборантом, имел небольшие накопления, которые потом стали бы первоначальным взносом на ипотеку. И это было бы неплохо, но бессмысленно. Особенно теперь, когда мир разделился на черное и белое. И он остался где-то посередине. Даже не посередине — он завис в каком-то пространстве-времени, где нет ни имен, ни глаголов, только прилагательные.
Его образование не давало ему присоединиться к черному, но и к белому он присоединиться не мог, не чувствовал для этого достаточно сил и возможностей. Или он просто боялся. И страх стал преследовать его.
Чувствовать себя жертвой. Ведь не просто так он написал именно это. Петр знал, как это, но больше не хотел. Он чувствовал себя жертвой, когда узнал о том, что его Страна вторглась в Соседнюю Страну. Но он не принимал этого решения, он был жертвой, как и другие, кто проживал травму свидетеля. Через неделю после объявления спецоперации от него ушла девушка, потому что он «мямля» и четко не может выразить свою позицию в связи с тем, что мир разделился на черное и белое, и она, конечно же уходит к тому, кто за белых. Он перестал спать, но не потому, что она ушла, а потому что его стало преследовать чувство, что он забыл что-то важное. Во сне он ловил эти воспоминания за хвост и, когда просыпался, ощущал, что видел именно то, что нужно, но в бодрствовании опять забывал. Потом он вообще перестал нормально спать.
Петр пошел к психотерапевту, тот поставил диагноз: «Да у вас депрессивное расстройство, молодой человек». Выписал ему седативные вещества, антидепрессантов и снотворное, вдогонку крикнув, чтобы тот не переживал, сейчас все стали хуже спать.
Таблетки помогали чувствовать себя спокойней. Но ощущение, что он забыл что-то важное, стало еще сильнее и противнее.
Таблетки! Он купил их очень много, на полгода, опасаясь, что они пропадут из аптеки. А потом произошел секс с Офелией, он по-настоящему влюбился в нее, и таблетки стали обузой. И он начал избавляться от ощущения жертвы и того, что он забыл что-то важное.
Если бы он хотел себя убить, можно было выпить несколько пачек сразу.
Взгляд Петра опять упал на хомяков, и он вспомнил, как вчера вводил им вещество, о котором рассказывал Офелии, и животные впадали в состояние, похожее на предсмертное. Некоторые потом выходили из него, а некоторые сдыхали. Пожалуй, сейчас настал хороший момент, чтобы попробовать его на человеке.
Петр рассчитал дозу. Набрал в шприц жидкости немного больше, чем нужно было по расчету, чтобы наверняка подействовало. Он смял и выкинул предсмертную записку в мусорное ведро. В ней тоже не было смысла. На какой-то момент ему стало уже все равно, выживет он или нет. Хорошее настроение для эксперимента.
Прощупал вену и медленно начал вводить вещество, надеясь, что это приведет его туда, где сейчас Офелия. Он не может отпустить ее так — так нечестно. Надо поговорить.
Какое-то время ничего не происходило, и Петр подумывал уже о том, что неправильно рассчитал дозу. Он смотрел на часы, прошло уже три минуты. Секундная стрелка стала двигаться медленнее, задрожала, а потом остановилась.
Ему послышались какие-то голоса, вернее два голоса, оба мужских.
Он обернулся. Перед ним стояли два существа: одно в коричневом балахоне с капюшоном (представилось служителем Жизни), другое в виде мужика в черной кожаной одежде (представился уполномоченным послом Смерти).
— Ну и что мы с ним будем делать? — спросил мужик в кожанке.
— Опять подвис, завис, — со скукой в голосе констатировал человек в коричневом балахоне с капюшоном.
— Я не хочу его забирать. Он меня не уважает. Зачем мне такие?
— Мне он тоже не нужен. Я уже на него столько сил положил, и все без толку.
— Но мы же не можем оставить его так надолго. Это как-то не соответствуют духу гуманизма, соглашение о котором мы подписали с Большими.
Фигуры какое-то время сидели неподвижно, застыв, как в немом кино. И тут человек в балахоне заметил клетки с хомяками.
— Кажется у меня есть идея, — сказал он и подмигнул кожаному.
А Петр почувствовал, как покидает свое тело, видит его как будто со стороны и становится невесомым. Чувство легкости сменилось каким-то странным ощущением затягивания в черную дыру. Он не сопротивлялся. И еще через мгновение понял, что смотрит на комнату глазами хомяка.
Он пробирался в темноте, ориентируясь в пространстве, как в норе, похожей на ту, что бесконечное количество времени он рыл в своей Клетке. Он искал. Инстинкт поиска был у него в крови.
Рыть нору, чтобы что-то найти, даже когда Клетка давит на тебя, даже если твой дом перевернулся, а другие говорят: «Хватит крутить это колесо, ты стоишь на месте». То, что для них было колесом, для него являлось смыслом жизни, бесконечной норой, тоннелем, дающим надежду вывести его куда-то в другое место. Куда? На этот вопрос он не мог ответить. Он верил, что там, за Клеткой, что-то есть. Но что? Ответа не было, ведь никто еще Оттуда не возвращался. Кроме одного, его учителя, который принял мученическую смерть ради спасения других, кто жил в Клетке. Они наблюдали за тем, как мучили их собрата, их учителя, вырезая острым ножом на его животе крест. Теперь знания, которые нес учитель, в Клетке называли CRISТ как напоминание о том кресте. Сначала учение носило название CНRISТ, но со временем вторая буква затерялась.
Для Больших, убийц, которые мучали их учителя, Сус был обычным, таким же, как и другие, сидящим в Клетке маленьким безобидным животным, рожденным для того, чтобы использовать его в опытах. Для этого его, как и других, кормили, поили — в общем, позволяли жить своей жизнью до поры до времени.
После того случая с Сусом других долго не трогали.
А вчера наступил день Х. Петя, так звали нашего героя, убежал. Большую часть собратьев из Клетки забрали большие руки: некоторых посадили в стеклянные банки, других на глазах у общины убили, разрезав им животы двумя линиями: вертикальной и горизонтальной.
Его уговорили сбежать. И он согласился.
Он долго не мог решиться бросить тех, кто остался, но соратники приводили весомые аргументы. «Если тебя убьют, то кто будет нести другим учение нашего Суса? Ты должен идти к другим и рассказать о той огромной любви, которую Он принес всем живым существам и за которую Он умер».
Мысли о Нем помогали забивать чувство голода, которое накатывало волнами и мешало ясно ориентироваться в пространстве. Поиск становился сложнее и невыносимее.
И тут он услышал знакомый голос, который окликнул его по имени:
— Петя!
Этот голос он бы не спутал ни с чьим. Он не удивился: тогда, когда Большие, мучая, убили Его, на третьи сутки Сус явился некоторым из Клетки. Так почему бы ему не появиться сейчас, в тот момент, когда его любимому ученику сложнее всего найти выход? Или это его разум мутнеет от невыносимого чувства голода?
— Сусе! Камо грядеши? — спросил Петя.
Сус спокойно ответил:
— Большие убили много моего народа, а ты его оставил, убежал.
— Но я сделал это для того, чтобы нести Твое слово дальше, другим, чтобы больше живых существ узнали о Тебе и о том, что миром правит любовь.
— Ты оставил мой народ, и я возвращаюсь в Клетку, чтобы Большие еще раз вспороли мне живот.
Петя посмотрел на Суса. Сус выглядел, как живой.
Они оба были хомяками. Сус отличался особой раскраской: шерстка у него была золотистого цвета — это большая редкость для хомяка. Но и Петя имел некоторые особенности: на его животе красовалось маленькое черное пятнышко в виде рыбы. Он стал на две лапки, еще раз посмотрел на свой отличительный знак на животе и почувствовал, как его охватила любовь к другим хомякам, тем, которые остались в Клетке, и тем, которые родятся там. На столе, на котором Большие руки проводили опыты, он увидел картину — Большие называли такие журналами. На ней отчетливо светилось слов «CRISТ». Правда, последняя буква была видна плохо, но в целом слово угадывалось. Петя подумал, что это знак и сказал:
— Я пойду с тобой, Сусе!
Поиск закончился, он вернулся в Клетку. А Сус исчез.
На следующий день клетку перевезли в другую квартиру, и хомяков кормили теперь другие Большие Руки. Перед тем, как их забрать, Большие Руки со стола на полку переложили журнал, на котором красочными буквами было написано «CRISPR».
CRISPR. Это означало «короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами». По-английски так — clustered regularly interspaced short palindromic repeats.
Инструмент редактирования генома.
И хомяк так и не узнал, что неправильно прочел надпись на обложке журнала.
А потом Петр увидел себя в автобусе N3, в том самом, в котором он сегодня ехал с работы домой. Хомяк в автобусе. Его как будто никто не замечал. Автобус был переполнен, Петя быстро перебирал своими маленькими лапками, бегая по салону. Немного посидел у ног девушки, которая что-то читала в телефоне, отложил два кругляшка рядом с ножкой кресла, на котором сидела женщина, рассказывающая про Икею и то, что ее уволили, пробежался по ботинкам рабочих со стройки с азиатской наружностью, пытаясь привлечь к себе хоть чье-то внимание. Но его по-прежнему никто не замечал. Только маленькая собака на руках старика истошно лаяла в его сторону. Хозяин ее успокаивал: «Ты что? Хватит лаять, ишь, заладила».
Постепенно салон автобуса начали заполнять полупрозрачные людские силуэты, похожие на привидения. Такие же привидения заметил хомяк Петя на остановках, мимо которых проезжал автобус. Некоторые из них выходили из автобуса, некоторые заходили, некоторые оставались ждать другой номер, Тройка была не их маршрутом.
Живые люди их не замечали.
Автобус вошел в тоннель.
Хомяк разделился на две части. Часть, которая осознавала себя как Петр, летела сквозь тоннель снаружи автобуса, а тело хомяка бездыханным лежало в клетке. Автобус затормозил. Петр ничего не видел, его ослепил яркий свет, который исчез также внезапно, как и появился. Он оказался на зеленом лугу, трава которого своей сочностью, яркостью и безупречной идеальностью напоминала картинку старой заставки Windows.
На лугу разные люди, некоторых из них он узнает: вот их соседка по подъезду, его одноклассник, первая учительница. Все они уже умерли. Среди этих людей Петр заметил своего дедушку, который возился с Москвичом, любимой машиной, с которой он по выходным пропадал в гараже, когда был жив.
Дедушка тоже его заметил и подошел, чтобы обнять:
— О, Петя, внучок!
Поделиться книгой: