Ведьма на Иордане

— Согласна! Согласна! — воскликнула Мазаль и вновь закрыла лицо руками. На блузке продолжали расплываться неровные, темные точки.

На этом они расстались, ведь дальнейший разговор мог привести к случайным прикосновениям, а потом, упаси Бог, и к другим проявлениям чувств, а подобного рода грубости могут позволить себе только примитивные люди, бредущие по миру без света в голове и Всевышнего в сердце.

— Дурень! — воскликнула Рути, узнав о решении брата. — Какой же ты, братец, дурень!

Арье-Ор только улыбнулся. Ему было хорошо.

Дальше все покатилось по накатанной, с мраморным блеском боковин, свадебной колее. За первой, «случайной», встречей, последовала первая официальная, после третьей — поставили в известность родителей, затем отец и мать Арье получили приглашение на субботнюю трапезу к родителям Мазаль, затем посвятили сестер и братьев. Свадьбу решили сыграть на следующий день после окончания года траура, но фактически уже после помолвки Арье стал приходить в дом к родителям Мазаль почти как родственник.

Ее отец оказался уважаемым в «йеменской» общине человеком. За глаза его называли каббалистом, почтительно поднимая брови, а в лицо — раввином. Но хоть никакой должности он не занимал, а почестей и славословий сторонился, после первых же произнесенных им слов становилось ясно, что человек он не простой. Совсем не простой.

По ночам в его доме собиралась группка учеников и до утра, закрывшись в дальней комнате, изучала старинные, вывезенные еще из Йемена манускрипты.

Отец Арье, услышав слово «каббалист», презрительно скривил губы. Можно было подумать, что к нему в рот залетело какое-то мелкое насекомое и он собирается его с омерзением выплюнуть. Прививка Шабтаем Цви выработала в семействе Ланды стойкий иммунитет к каббале. Несколько поколений предков Арье вели беспощадную борьбу с последователями лжемессии, и ярость споров осела в виде защитной реакции презрения.

На приглашение будущего тестя присоединиться к ночным бдениям Арье ответил вежливым отказом. Плеваться, подобно отцу, ему не хотелось, но и участвовать тоже, все-таки в его жилах текла кровь Ланды.

Он был полностью поглощен отношениями с Мазаль. Они совсем не походили на то, что происходило между ним и покойной Хаей.

С Хаей было легко и весело. Она часто смеялась, самые обыкновенные фразы Арье ее забавляли. Быстро и бесшумно передвигаясь по дому, она возникала рядом в тот самый момент, когда он собирался ее позвать. Хая выросла в семье, очень похожей на его собственную: там читали те же книги, советовались с теми же раввинами, восхищались теми же праведниками. Их мироощущения оказались настолько близкими, что Арье иногда принимал ее за одну из сестер.

Любовь к Мазаль разбередила все его нутро, как выворачивает плуг пласт земли вместе с уцепившимися за него корнями. Он чувствовал себя привязанным, нет, прикованным к невесте стальными цепями. Они опутывали нижнюю часть туловища и тянулись к Мазаль. Арье физически ощущал давление в нижней части живота, словно кто-то тащил его за эти цепи. Мысли о том, что произойдет после хупы, когда они останутся наедине и он дрожащей рукой повернет выключатель, доводили его до полуобморока. С Хаей ночная часть супружества проходила ровно и радостно; судороги страсти они обошли десятой дорогой, оставив для себя лишь нежные, доверительные прикосновения и завершающую благодарность. Теперь же, стоило Мазаль обдать его жаркой волной взгляда, как органы приходили в неистовое волнение, сердце убыстряло бег, а тело само собой твердело и напрягалось. От опасных фантазий он закрывался щитом Талмуда — как только кровь горячими толчками начинала бродить по венам, он вытаскивал из памяти заранее приготовленное каверзное разбирательство и принимался взвешивать силу доводов комментаторов.

— Что с тобой, Арье? — недоумевала Мазаль.

Не объясняя истинной причины, он ссылался на погруженность в Учение, жалуясь, будто не может выбросить из головы Талмуд, даже находясь рядом с ней.

Такое объяснение подняло его в глазах Мазаль до небес; стоило ему чуть запнуться во время беседы, как она тут же замолкала, боясь помешать ходу мыслей ученого жениха. Впрочем, виделись они нечасто, ведь долгие разговоры могут привести к легкомыслию, а от него рукой подать до греха.

«Наговоримся после свадьбы», — думал Арье-Ор, имея в виду не только разговоры. Мысли сами собой убегали к дрожащей руке и выключателю, а оттуда он усилием воли переводил их на Талмуд.

Лишь одна тучка темным пятном висела на безоблачном небосводе их отношений. Каждая встреча заканчивалась слезами, примерно минут за десять до расставания в лучезарных глазах Мазаль начинали посверкивать алмазные капельки, затем она доставала платочек, он быстро намокал, и тогда темные точки усеивали блузку и подол юбки. Плакала она беззвучно, сдерживая рыдания, но и говорить не могла — перехватывало горло.

Арье несколько раз пытался вызнать причину слез, но Мазаль только отрицательно мотала головой.

«Наверное, это от счастья, — говорил себе Арье, вспоминая ее слова на скамейке. — Когда девушка долго ждет суженого, теряет надежду, а потом вдруг он все-таки приходит, то эмоции захлестывают. Ведь сказано в Талмуде: женщины легкомысленны. Поэтому глаза у них, — дополнял Арье, — на мокром месте».

Слухи о предстоящей помолвке быстро распространились по «гетто», а оттуда и по всему району. Впрочем, секрета в том не было никакого, если двое людей готовятся составить счастье друг друга, то окружающим надлежит только радоваться и желать удачи. Секреты и недомолвки способны лишь навести на мысль о каких-то компрометирующих обстоятельствах, тайных пороках или скрываемых недостатках. Нормальным людям нечего прятать и не от кого таиться.

Предстоящий брак не всем пришелся по вкусу. Особенно возмущалась Басшева Вульф, бывшая теща Арье-Ора. По-прежнему считая его членом семьи, она несколько раз звонила Рути и охала в трубку:

— Ведьма, йеменская ведьма! И чем она его приманила?

Рути деликатно отмалчивалась, ведь слово, сказанное одной женщине, все равно что объявление в газете. Сегодня ты поверяешь сердечную тайну любимой подруге, а завтра о ней судачат продавщицы в соседнем супермаркете. С Басшевой Рути связывали только воспоминания, а вот с Мазаль, судя по сумасшествию брата, предстояли долгие и непростые отношения.

Через десять месяцев после несчастья Арье и Мазаль объявили о помолвке. Накануне вечером Арье позвали к телефону прямо из зала колеля. Мазаль, нервно покашливая, попросила обязательно сегодня прийти. Странная просьба, их встречи всегда происходили только при свете дня, да и в колель она никогда не звонила. Удивленный, Арье поспешил к невесте.

В доме было шумно, на кухне вовсю орудовали мать Мазаль и две ее сестры. Они готовили традиционные йеменские блюда, какие не купишь даже за большие деньги. Пряные ароматы шибали в нос, Арье сглотнул слюну и пошел за Мазаль в ее комнату. Через распахнутую дверь кухни он увидел свою будущую тещу и слегка поклонился в знак приветствия. Она ласково помахала ему рукой и прокричала, пытаясь пробиться через стук ножей, грохот сковородок и свист закипающего чайника:

— Завтра ты попробуешь настоящий джахнун![1]

Мазаль пропустила Арье перед собой и плотно притворила дверь в комнату. Опять странно, отметил про себя Арье, ведь по закону наедине могут оставаться только супруги, поэтому до сих пор они всегда оставляли дверь полуоткрытой.

— Арье, — Мазаль поднесла руки к груди и умоляюще посмотрела ему в глаза. Ее пальцы судорожно комкали платочек. — Арье, ты, наверное, станешь меня презирать и, может быть, вообще знать не захочешь, но я больше не могу, я обязана, обязана все рассказать.

— Что «все»? — встревоженно спросил Арье.

— Иначе мы не сможем быть счастливы, — продолжила Мазаль, не обращая внимания на вопрос. — Я не смогу быть счастлива. Я всегда буду думать только об этом и всегда буду плакать. Ты ведь заметил, что я все время плачу. Ведь заметил?

— Еще бы! — воскликнул Арье. — Но ведь ты так и не сказала почему.

— Я просто не могла. Тогда не могла. А сейчас могу. Только выслушай меня до конца. Не перебивай и не уходи, пока не дослушаешь. Обещаешь?

— Обещаю, — удивленно и настороженно ответил Арье. Что уж такого могла натворить кроткая Мазаль, чтобы он не захотел выслушать ее до конца и ушел, разорвав помолвку!

— Ты думаешь, что сам ко мне пришел, по своей воле? Будто влюбился и пришел? Но это не так!

Арье хорошо помнил свой сон и глаза, не дававшие ему покоя. Он помнил свои долгие прогулки по городу и хотел рассказать об этом Мазаль, давно хотел, но как-то не получалось. Сейчас, он расскажет прямо сейчас…

— Молчи! — она поднесла палец ко рту. — Ты ведь обещал не перебивать. Молчи и слушай. Я влюбилась в тебя два года назад. Услышала, как ты поешь на субботней молитве, и долго не могла успокоиться. Потом стала ходить на все твои выступления. Все про тебя вызнала, даже фотографию раздобыла. Твой голос все время звучал в моем сердце, с ним я ложилась спать, с ним просыпалась. Я понимала, что надежды никакой нет, я из другой общины, старая, некрасивая…

Арье протестующе взмахнул рукой, но Мазаль решительным жестом поднесла ладошку к его рту.

— Молчи. Да, некрасивая и старая, а тут объявили о твоей помолвке, потом о женитьбе. Я видела тебя вместе с Хаей и думала: все правильно, таким юношам должны доставаться такие девушки, а мой удел сидеть в сторонке и дожидаться бедолагу, которого предназначил мне Всевышний. Самым страшным было молчание, ведь я не могла даже заикнуться, что люблю женатого мужчину, не могла никому рассказать, поделиться, выплакать.

Потом у тебя родилась дочь. Я пыталась выбросить тебя из своего сердца, хотела научиться ненавидеть тебя, презирать, без причины, только чтобы забыть, но ничего не получалось.

По ночам я готовлю для отца и его учеников кофе и закуски. Раньше этим занималась мама, но в последние годы она начала принимать таблетки, и ее страшно клонит ко сну даже днем. Я все равно допоздна сижу над тетрадками, готовлюсь к урокам и вообще сплю мало, поэтому и стала помогать отцу. Что они там учат, я не знаю, да и кто мне станет рассказывать, ведь женщинам каббала запрещена. Но однажды дверь в их комнату осталась неплотно прикрытой, и я услышала, о чем шла речь.

Отец рассказывал про ангелов, о том, как приобрести над ними власть. У него хранится старинный манускрипт, его передают из рода в род много поколений. Когда в сорок девятом году в Сану прилетели израильские самолеты и стали вывозить всех евреев, мой дед спрятал его под одеждой и так поднялся на борт.

Уже в дороге они поняли, что это не Божье спасение, а испытание, что везут их не на Святую землю, а в антирелигиозные кибуцы. Как только самолеты поднялись в воздух, израильские инструкторы приказали мужчинам состричь пейсы, а женщинам снять головные платки. Объясняли это якобы опасностью болезней, санитарными предосторожностями и прочей глупостью, но раввины стразу сообразили, к чему идет дело, немедленно приказали сжечь свитки с тайным знанием. Попади они в руки социалистов, те смогли бы натворить ужасные беды. Многие так и поступили. Тебе, наверное, рассказывали о примитивных дикарях, разводивших костры прямо на борту самолетов?

Арье кивнул. Старая, набившая оскомину история. Правда, такого объяснения ему еще не доводилось слышать.

— Мой дед книгу не сжег. Когда его стали досматривать в аэропорту, он внушил инспекторам, будто под халатом у него пусто. Таких книг, как наша, во всем мире сохранилось две или три.

Отец достал ее из тайника и показал ученикам. В ней, на восемнадцатой странице, записаны имена ангелов. Если произнести вслух это имя, то ангел становится твоим слугой. Но делать это может только полный праведник.

Дальше я не стала подслушивать, тихонько отошла от двери и вернулась к себе. Утром, перед тем как уйти в школу, я всегда прибираю в комнате для занятий. Собираю пустые стаканы, расставляю по местам книги, подметаю. На этот раз я сразу принялась искать манускрипт. Отец как-то обмолвился о потайном ящике за книжным шкафом. Я начала проверять полки и скоро обнаружила тайник — небольшую нишу, прикрытую фанерой. Отцу, видимо, и в голову не приходило, будто у нас в доме кто-то начнет рыскать без спроса, и поэтому он не слишком старался запрятать манускрипт. Я быстро отыскала восемнадцатую страницу, прошептала имя ангела и попросила, чтобы ты стал моим, только моим, навсегда и только моим, до самого последнего дня.

Несколько минут я ожидала появления ангела, но ничего не произошло. Я положила манускрипт на место и пошла на работу.

А ночью мне приснился ангел. Без формы, без лица, просто белое говорящее пятно. Он сказал мне, что просьба моя услышана и я теперь должна тебя пометить. Какая-нибудь часть моей одежды должна перейти в твое владение или хотя бы коснуться твоего тела. Тогда ангел, существо нематериальное, получит привязку в мире реальности и сможет выполнить мою просьбу.

Через неделю у тебя было выступление в другом городе. Я сняла номер в гостинице, поехала вслед за тобой и после конца молитвы уронила на тебя с женского балкона синагоги свой платок. Ты помнишь?

Арье покрутил головой. Что-то такое припоминалось, но смутно.

— А потом… потом… — голос Мазаль задрожал. Она опустила голову вниз и последние слова проговорила с трудом, продираясь сквозь сжимающие горло слезы.

— В общем… Через три дня случилось это несчастье… Ты можешь презирать меня, можешь навсегда уйти, можешь ударить, я все пойму и не обижусь. Но я не хотела! Я не думала, что так получится! Не было дня с той ужасной минуты, когда я не плакала о Хае и о маленькой, не просила прощения у Всевышнего. О тебе я и не помышляла, мне было так стыдно, так горько все эти месяцы… И вдруг… Вдруг ты пришел…

Она всхлипнула, в отчаянии подняла голову и посмотрела на Арье. Мазаль ожидала увидеть гнев, презрение, ненависть, злость, что угодно, но только не то, что увидела. Арье смотрел на нее, снисходительно улыбаясь.

— Глупая! Неужели из-за этого ты все время плакала?

Мазаль удивленно посмотрела на него.

— Конечно, из-за этого.

Арье снова улыбнулся. Если бы Мазаль обладала сверхвидением, она бы заметила вереницу седобородых старцев с круглыми спинами, толпящихся за спиной у Арье. Несколько поколений Ланда, потративших жизнь на борьбу с мистикой, шабтианством и всякого рода завиральной чушью, отвлекающей евреев от истинного Учения, снисходительно улыбались из-за его плеча, глядя на глупую «йеменку».

— Так ты считаешь, что… что… что…

Мазаль с неясной надеждой вглядывалась в лицо Арье. В этот момент она превратилась в женщину. Перед ней стояло не существо другого пола, а муж, опора и защита. Человек, которому она станет приносить самые сложные вопросы и скрываться за стеной его решений.

— Ерунда, случайное совпадение, — сказал он, одной фразой снимая невероятной тяжести груз с сердца Мазаль. Он не мог, не умел ответить по-другому. Слишком крепко сжимали его сознание гены многих поколений скептических раввинов, ироничных судей и ясномыслящих ешиботников.

И тут Мазаль совершила невозможный, подлежащий всяческому осуждению поступок. Единственным ее оправданием могло послужить тяжелейшее нервное состояние, но, с другой стороны, ведь для того человек и воспитывает себя многие годы, взбираясь по ступеням святости, чтобы суметь выстоять в критические минуты.

— Арьюш, Арьюш! — вскричала она и, прижавшись к его груди, сладко разрыдалась.

На помолвку пригласили только ближайших родственников и друзей, но и тех набрался полный дом. Стол вперемешку украшали традиционные йеменские и литовские блюда. После краткой процедуры обручения женщины ушли в другую комнату, а мужчины остались в зале и, усевшись за стол, воздали должное умению хозяек. Не было ни вина, ни других спиртных напитков, зато кока-кола лилась рекой.

— Хватит с нас двухтысячелетнего рассеяния, — говорили гости одной стороны. — Пора превращаться в единый народ.

— Когда девушка из колена Менаше, — говорили другие гости, — выходила замуж за парня из колена Звулуна, она оставляла обычаи родительского дома и принимала на себя законы, принятые в доме мужа. Так что Мазаль теперь самая настоящая «литовка».

Потом жених произнес специально подготовленную для помолвки речь. Она касалась тонких поворотов в споре Арье-Лейба Ланды с Маймонидом, и Арье, разумеется, пытался доказать, будто правота на стороне его предка. Такого рода речи принято произносить на всех помолвках, но молодых женихов обычно прерывают пением. Не каждый способен составить подобающую речь, и, чтобы не краснеть от стыда и не давать пищу пересудам, гости заглушают слова жениха застольными песнями. Арье не перебивали, то ли в знак уважения к фамилии Ланда, то ли в виде сочувствия к его личной судьбе.

Затем слово взял отец невесты.

— В доме скорби молчи, — произнес он изречение Талмуда, — в доме веселья говори. И нет других слов, кроме слов Учения. Но по логике вещей все выглядит наоборот. Там, где скорбят, люди восприимчивее к словам мудрости, там, где веселятся, голова идет ходуном, а мысли убегают далеко. И если скажешь, что ошиблись мудрецы, то скажешь неверно. Потому что наши мысли — не их мысли, и наше понимание человека — не их понимание. В доме скорби люди и без того размышляют о сущности живого, о кратковременности пребывания в мире. К чему напоминать им об этом? Ай, а в доме веселья, — он замолк и стал раскачиваться из стороны в сторону, — ай, в доме веселья, где голова идет кругом, ноги пускаются в пляс, и кажется, будто все и всегда будет как в эту счастливую минуту. — Тут он обвел глазами стол, притихших гостей и перевел взгляд на жениха. — Родные лица, покой, обилие пищи, молодость, радость существования… Ай, в доме веселья, вот когда надо говорить!

После речи долго пели, успокоившись, хорошо и весело доедали закуски, затем принялись за главные блюда. Все смешалось в доме Ланды: сладковатую фаршированную рыбу окунали не в хрен, а в огненный йеменский схуг, а джахнун — коричневые колбаски из ароматного теста, сутки томившиеся в печи, — намазывали форшмаком. В общем, помолвка получилась вкусная и добрая, какой, впрочем, и полагается быть счастливой помолвке.

Промельками желтых солнечных пятен по утренней подушке заскользили дни. Косолапо переваливаясь на субботах, двинулись недели. Пришло время ставить памятник. У простых, несведущих в Законе людей сложился обычай завершать первые тридцать дней траура открытием памятника. Обычай неправильный, вредящий душе покойного. Но у простонародья иные представления о действующих в мире законах, и не дело ученых приставать к ним со своим пониманием. Кто хочет научиться, пусть приходит и спрашивает, тот, кто не хочет, волен жить по собственному разумению.

Правда, потом… впрочем, это самое манящее «потом», вынесенное за скобку пенного оскала смерти, часто вызывает ухмылку простолюдинов, ухвативших жизнь под микитки. Для них существует только «сейчас», мизерный кусочек примитивных удовольствий, который представляется им верхом блаженства и удовлетворения. Так ребенок в песочнице цепляется за свой совочек: ведь он уверен, будто все наслаждения мира заканчиваются переливами солнца в боках красного пластмассового ведерка. Он не знает, что ему принадлежат и песочница, и участок возле дома, на котором он играет, и дом, и все его содержимое, и множество чудесных вещей, приготовленных для него родителями. Совок и ведерко — вот главные ценности жизни, и он отчаянно плачет, если мать осторожно достает их из сцепленных пальчиков.

Когда могильщик, аккуратно пригладив лопатой холмик, втыкает в него табличку с именем, душа окончательно прощается с телом и отправляется в судилище. Одиннадцать месяцев разбирается дело: из висячих глубин памяти всплывают мысли, слова, поступки — от первого вздоха до последнего всхлипа. Для того и читают дети поминальные молитвы по родителям, чтобы облегчить приговор, дабы добрая память и праведные поступки потомков выступили защитниками на процессе. А памятник… есть в нем некая гордыня, ненужное, несвоевременное возвеличивание души. Да еще такое, случается, пишут на плите, потакая дурному вкусу и короткой памяти, что ангелы-хранители вместо возглашения гимнов плачут от стыда.

Какие могли быть прегрешения у Хаи и чем успела запятнать себя малютка, Арье не знал, не мог представить, да и не хотел. Не в силах человеческих разгадывать такие загадки — после ста двадцати, когда призовут его душу на суд и представят весь список добрых поступков и прегрешений, вот там все станет на свои места. А пока нужно жить по закону знающих.

За два дня до открытия памятника Арье позвонила Рути.

— Вот что, Арьюш, — быстро проговорила она. Ее голос сопровождало ритмическое постукивание: наверное, Рути, не теряя времени, помешивала варево в кастрюле или раскатывала тесто, прижав трубку ухом. — Мазаль, наверное, захочет прийти на кладбище, — то ли спросила, то ли объявила Рути.

— Думаю, захочет.

— Э-э-э… — первоначальная решимость в голосе Рути переплелась с неуверенностью. Видимо, она собралась сказать нечто неприятное и никак не решалась начать фразу.

— Ты хочешь, чтобы она пошла с тобой? — предложил Арье.

— Нет, наоборот. Попроси ее совсем не приходить.

— Но почему?!

— Басшева не хочет ее видеть.

— Басшева?! — изумился Арье. — Они разве знакомы?

— Нет, не знакомы, но видеть ее рядом с могилой дочери она не желает.

— Не видеть Мазаль?

— Басшева считает, будто она виновата в смерти Хаи. Не спрашивай, откуда ей это надуло. Я сама долго пыталась понять, но так и не смогла. Тут что-то интуитивное, от чувства, а не от головы.

— Бред какой-то, — нервно усмехнулся Арье.

— Да, бред, но Басшева убедила себя, будто Мазаль ведьма и наслала на ее дочь несчастье, чтобы завладеть тобой.

Арье похолодел. Откуда Басшева узнала про манускрипт? Мазаль не могла рассказать. Она ведь не сумасшедшая!

— Все женщины немножко ведьмы, — ответил он цитатой из Талмуда. — Но как можно на основании одной интуиции обвинять Мазаль в таком преступлении? Я думаю, это больше похоже на клевету и злословие.

Он замолчал, со страхом ожидая ответа. Если Рути известно про манускрипт, сейчас это выплывет.

— Басшева не обвиняет. Она просто звонит через день и плачет в трубку. Она никому ничего не рассказывает, только мне. Она разумная женщина…

Тут Арье иронически хмыкнул.

— Да-да, разумная женщина, и понимает, что ее эмоции трудно передать другим. Она не собирается ни обвинять Мазаль, ни делать свое подозрение достоянием многих. Но ты уж постарайся убедить свою невесту не приходить на кладбище.

Тон, каким Рути произнесла «свою невесту», однозначно свидетельствовал, на чьей она стороне.

— Только не вздумай передавать ей слова Басшевы, — добавила Рути. Стук, сопровождавший разговор, неожиданно прекратился.

— Хорошо, — сказал Арье в наступившей тишине.

Рути молчала, нежный шорох электронов, бегущих по проводам между их квартирами, заполнил пространство. Необъяснимые глубины, распахнувшиеся перед его мысленным взором, пугали своей бесконечностью. Подозрения Басшевы казались неправдоподобно далекими от мира талмудической ясности и холодного разума, в котором пребывал Арье, но удивительнее и страшнее всего было их пересечение с тем, что рассказала ему Мазаль.

— Все женщины немного ведьмы, — повторил Арье и нажал на рычаг.

Ему казалось, будто уговорить Мазаль не составит никакого труда. Во время прогулки — они два раза в неделю прохаживались минут сорок по двору «гетто», и в тот день как раз выпал черед — он, как бы вскользь, попросил Мазаль не приходить послезавтра на кладбище. К его величайшему удивлению, она не согласилась.

— Я обязана прийти, понимаешь, обязана.