Мужчина в колготках

Поцелуи, слезы-сопли — в строй и на перевалочную базу в Тушино. Три дня нас мурыжат: никто не знает, куда распределят, что будет… Меня должны были отправить в учебку, в Ковров. Я уже настроился как-то. Тут подходит молоденький лейтенант:

— Песков?

Я мычу:

— Угу…

— За мной, товарищ солдат.

— Я еще не солдат, я присягу не принимал.

— Молчать!

И меня опять в военкомат. Я ничего не могу понять. Там говорят: тебя, Песков, отправляют в Таманскую дивизию. А это Подмосковье, час езды от столицы! Совсем другая песня!

Оказывается, все выпускники циркового проходят службу в Таманской дивизии. Там ансамбль песни и пляски, который когда-то Людмила Зыкина создала с двумя баянистами.

Приехал. Пришел в казарму. Первая ночь. «Рота, подъем!» Холодно. Нам выдали такое старое, затертое солдатское белье, рубашки хэбэшные, то, что осталось от дембелей. Надевайте, побежали! И мы в противогазах, пять километров… не поверите, помню это ощущение, как сейчас. Бегу, а впереди светится Москва. Ореол света. А ты в какой-то глуши, холодно, бежать пять километров, противогаз на тебе, и тут команда: «Товарищ солдат, запевай!» И пели. Прямо в противогазах. Жутко…

Мы прибегаем, там, оказывается, душ. Нам говорят: три минуты на человека. Как под одним душем 15 человек может помыться? Я не понимал этого тогда и не понимаю до сих пор. Короче, помылись, вышли, голые стоим. Перед нами — куча грязного белья. Приказ: одевайсь! Во что?! Да вот в это. А там все перепутано, сжечь это тряпье надо, по-хорошему. А мы — чистые, помылись хоть как-то хозяйственным мылом…

Оказалось, не привезли одежду со склада. Опять это же самое надели — и обратно, в казарму. Пять километров в противогазах. Чего бегали мыться? Но так надо — первый день в армии.

Потом чего только не было: и яблоки подвешивали к тополям, и травку кисточкой от клея красили, когда приезжало командование. Каждую травинку надо было покрасить…

Единственное, что мне хорошо давалось из армейских премудростей — красиво ходить по плацу. У меня всегда пятерка была. Это я умел, танцор же.

И вот я неделю провел в армии. Первое воскресенье — дают сахар, яйца, болтушку какую-то. И я… падаю в обморок, прямо в столовой. Оказалось — от жирного сразу заболела печень, почки, поджелудочная (мучаюсь, кстати, до сих пор). Меня отправили в медсанбат.

Хорошее было время. Меня лечили, как могли. Сначала лежал, потом ходить начал, сняли все болевые синдромы. Но меня держали, не выписывали. Все доктора стали моими друзьями. Я ходил королем, помогал медбратьям, которые тоже служили. Помню, Витька был, Сережка и Андрюшка, они работали посменно. Говорю: «Я здоров, выписывайте». Смеются:

«Ну и куда ты пойдешь? В казарму? Иди, вон, перейти плац только…»

Ну ладно, что делать? Рисовал плакаты для медсанбата, доставал билеты в театры в Москве — у меня же связи, все администраторы «схвачены». И два года они через меня попадали на лучшие спектакли — взрослые, детские… Да и для меня съездить в Москву было как через изгородь перескочить. А чего тут — вышел, попутку поймал, солдат тогда бесплатно подвозили, из уважения.

Пока я лежал в медсанбате, у меня была своя палата. Когда мама приезжала ко мне на день рождения, на присягу, ей устраивали собственное койко-место. Кормили хорошо, уважали. Так что время моего «лечения» мне запомнилось, как одно из самых приятных в армии.

Кстати, присягу я принимал прямо в медсанбате, почему-то в душевой. Меня вызвали, я пришел, прочитал текст, расписался. «Товарищ солдат, я вас поздравляю, вы приняли присягу». И все, никакой торжественности.

Бывали и грустные моменты. Как уже говорил, я помогал медбратьям, готовил ребят к операциям. Я еще числился больным, но уже работал. На моих руках умерли три человека. Все трое от несчастных случаев. Особенно запомнился один. Мальчика привезли с полевых учений. Танк ехал и дуло пушки его как-то нечаянно задело. Не успели спасти. Пока я его раздевал, кровь смывал, он скончался. Тяжко было очень… Слезно…

* * *

Наш полк располагался на территории гарнизонного поселка. Там же был медсанбат всей Таманской дивизии и Дом офицеров. Я служил в гарнизонном Доме офицеров, а в полку был клуб, там у меня друзья служили, и к ним я ходил в гости по ночам, перелезая через дырку в заборе.

В общем, после медсанбата казарму я больше не видел. Жил прямо в Доме офицеров. Я ведь был художником, а у художника должна быть мастерская. А чтоб спать — шинелька есть. Холодно — ничего страшного, зато не в казарме.

Единственное, каждое утро, в семь ноль-ноль, я должен был быть со взводом на построении, это как «Отче наш». Привел взвод, увел, они спать пошли, а я рисовать: плакаты, афиши для фильмов, которые привозили в Дом офицеров.

А еще мы устраивали концерты. У нас был свой ансамбль, куда входили в основном цирковые. Еще посчастливилось — так как я хорошо рисую, командир дивизии как-то говорит: «Ладно, Песков, будешь бегать в свой Дом офицеров, но ты мне нужен».

И определил меня в подразделение при штабе, где занимаются секретными документами. Я служил там топографом, рисовал военные карты.

При этом у нас был постоянный контакт с гражданскими: в Дом офицеров приходили все, кто жили в поселке, — жены офицеров, дети, мы для них устраивали праздники, разные мероприятия.

Вот так: у меня солдаты охраняли склады, ездили на учения, а я рисовал карты. А еще портреты великих полководцев и военных деятелей, писал их биографии.

Однажды был случай: пишу биографию под портретом, тушью. Три часа ночи, я не заметил, как заснул, но рука продолжала писать. В какой-то момент открываю глаза и вижу — вместо биографии доблестного командира я там свой сон записал! А в шесть утра надо сдавать работу! Сон как рукой сняло, я взбодрился и давай быстренько переписывать! Успел.

Однажды мне поручили нарисовать огромный плакат на какое-то мероприятие, посвященное Варшавскому договору. Сделал, мероприятие прошло, вызывает меня командир.

— Нда, Песков…

— Что такое, картинка не понравилась?

— Ты понимаешь, что ты натворил? Ты нарисовал Землю и вокруг нее — Варшавский договор. Такое ощущение, что Варшавский договор держит в руках всю мировую военную структуру. Это же политически неграмотно!

Но, видимо, кроме моего командира, этой творческой вольности никто не заметил.

* * *

В медсанбате я познакомился с Алексеем Боничем. Очень юморной парень, до безобразия, прямо оторва. Он меня «обезьяной» называл. «Обезьяна, порами подвигай!» — это означало «улыбнись».

«Обезьяна, опять все сожрешь у меня?» У него мама была главным военным врачом-анестезиологом. Она приезжала к сыну, привозила покушать. И очень прониклась ко мне. Первое, что спрашивала, когда приезжала: «Где Саша? Так, убери руки! (Это уже ему). Сашу позови».

Приходил Саша, она ставила передо мной еду, а Бонич ходил кругами и ворчал: «Жрет, жрет мою еду! Понятно…»

Мы дружим с ним до сих пор. Все праздники отмечаем вместе, мама его в гости приезжает, они дружат с моей мамой, приветы передают друг другу. Вот такая армейская дружба.

* * *

Не зря говорят, армия — это великая школа жизни. Так и есть. В ту самую первую ночь, после бега в противогазе, я понял, что повзрослел. Психология резко меняется, когда надо выживать. Вокруг тебя совершенно разные люди, по-разному воспитанные или невоспитанные вовсе. И среди них надо как-то выживать. Тяжко очень. Но, наверное, полезно.

Армия для меня — это, во-первых, люди. Это командиры. Отношения со всеми строились по-разному, но, во всяком случае, меня уважали. Потому что я всегда был справедлив. И никогда никого не давал в обиду.

В то злополучное воскресенье, когда мне стало плохо, мы сидели в столовой, и я заметил, что один из солдат плюнул в кружку другому — Эдику Акопяну (сейчас он клоун с мировым именем). Я замахнулся на того, кто плюнул, этой кружкой, не говоря Эдику ни о чем. Драка почти завязалась, но кто-то видел, что я был прав, нас остановили. Эдик так ничего и не узнал. И до сих пор не знает, хотя мы постоянно общаемся.

Служил у нас еще один, ныне заслуженный, артист. Когда я только пришел, он был уже «дед». А дедовщина тогда процветала, несмотря на то, что Таманская дивизия считалась местом престижным и образцовым. Он знал меня по училищу. В нашу первую встречу в армии он дал мне осколок стекла, положил лицом на пол в казарме и пытался заставить лизать пол и оттирать его стеклышком. Такое было испытание для новобранцев. Я отказался. Меня сильно избили. Но многие зауважали. Через неделю я попал в медсанбат, больше в казарме, как вы знаете, не появлялся, и вся эта история не закончилась ничем. Но он, этот «заслуженный», конечно, ее помнит. И каждый раз, где бы мы ни встречались, просит у меня прощения.

И еще был смешной случай. У нас прямо в казарме висел турник, и когда мы только-только призвались на службу, наш командир роты всех построил и по одному заставлял подтягиваться. Дошла очередь до меня.

— Так, Песков, на турник.

— Не пойду.

У него глаза на лоб полезли.

— Как это не пойдете?!

— Мне нельзя подтягиваться.

— Как это нельзя, ты же в армии!

Я мысленно зажмурился, собрал всю свою волю в кулак и выпалил:

— А так! Вы мне сейчас затянете мышцы, и какой из меня через два года артист? Вы сами-то подумайте!

Он настолько опешил, что разрешил мне не подтягиваться. Хоть и невзлюбил после этого случая.

Так я ни разу не подтянулся в армии. Хотя стрелял. Ездил на стрельбища, собирал-разбирал автомат — все это я прошел. Но так как я на учения ездил от штаба, то особо всего этого не касался. Мои однополчане в полях были, а я по приказу командира рисовал на картах, куда кто побежит, стрелочками.

В общем, школу армейскую я прошел ох какую. Армия меня научила общению с людьми. Это главное. Вояка из меня, конечно, никакой. Но я был необходим этой армии. Как художник и топограф. Пришлось и в армии дарить людям радость как руководителю ансамбля песни и пляски Гвардейской Таманской дивизии.

* * *

Однажды я отругал командира дивизии. Генерал-майора. Он был самый молодой генерал-майор в стране в то время. Дело в том, что в дивизию приехали неожиданно иностранные гости, мой взвод стоял в карауле, на морозе.

А он приказал быстро организовать концерт. Я говорю: «Они же замерзшие, как им на руках стоять, шесть стульев, кверху ногами — эквилибр? Нет».

— Приказ поняли?

— Тогда я снимаю с себя всякую ответственность.

Что делать, организуем концерт, ребята начинают выполнять сложные цирковые номера. И один парень падает, выбивает себе все зубы.

И я разозлился, начал орать на командира дивизии: «Ваши приказы засуньте себе в одно место! Создавайте нам условия, и мы готовы «танцевать» с утра до вечера, или нечего такие приказы давать…»

Он вынужден был признать, что я прав.

Меня очень уважали солдаты за справедливость. Причем многие из них были старше меня по возрасту, они уже закончили цирковое училище. Там были лауреаты разных конкурсов, которые уже получили в Монте-Карло «золотых» и «серебряных» клоунов. А я — «салабон» двадцатилетний… Но уважали.

В общем, для армии я стал своим. Меня все любили, офицеры уважали, офицерские жены подкармливали. Через много лет я оказался там на похоронах своего командира, Владимира Мебуки. И ко мне подошла женщина, старенькая, говорит:

— Сашенька, а я тебя пирожками кормила…

Несмотря на то, что и она, и я очень изменились, я ее сразу узнал. Буфетчица наша.

— А я помню. Вы не думайте, я все-все помню…

Какая трогательная оказалась встреча с прошлым… До слез. Обнимались и плакали.

* * *

Так прошло два года. Сентябрь, выходит приказ о демобилизации. Но меня почему-то не хотят отпускать. Конечно, еще не все военные классы оформлены, не все детские комнаты в квартирах офицеров расписаны бабочками и слониками…

Короче, не отпускают меня. Только задания все дают и дают. Я плюнул и самовольно уехал из армии. Сам себя уволил. Просто переоделся в «гражданку», сел в попутку и уехал. Обиделся на всех офицеров. И на месяц загулял в Москве без документов. А то что дисбат мне светит — у меня и в мыслях не было. Как это, я же отслужил два года! А на самом-то деле это уголовная статья.

Меня, естественно, все обыскались. Всю дивизию подняли на уши. Маме телефон оборвали: «Ваш сын не приехал домой?» Она говорит: «Он, вообще-то, у вас должен быть, в армии…» И начала сама меня разыскивать. Нашла случайно, через одного моего друга — Игоря Гарусова. Конечно, попало мне от нее знатно. Но что делать, надо сына от уголовной статьи спасать.

Мама связалась с нашим майором Карпухиным. Она как-то умеет так найти подход к людям. Убедила его, что не надо Пескова наказывать. Он ей говорит: «Привезите сына в дивизию ночью, чтобы никто не видел». И вот меня контрабандой, в темноте, под конвоем мамы проводят на территорию дивизии.

Идем прямо к Карпухину домой. Открывает мой офицер — в трусах. Я смотрю на него как побитая собака, и сказать-то мне, в общем, нечего. Вижу — и он прекрасно понимает, что происходит. Ситуация дурацкая. Не находит ничего лучшего, чем сказать:

— Солдат, почему не в форме?

Я не растерялся:

— А вы?

Он только руками развел от такой наглости. Говорит:

— Так, мамочка, проходите на кухню, а ты — быстро в полк, и чтоб в форме стоял передо мной через час, как хочешь.

Я пулей лечу к своим друзьям, которые еще дослуживали, — ребята, дайте форму! А они все побольше меня, я же мелкий. Мне их форма велика, все висит: ремень кое-как, шапка набекрень… Настоящий Максим Перепелица. В общем, как-то снарядили. Возвращаюсь к Карпухину.

— Товарищ командир, рядовой Песков прибыл в ваше распоряжение!

Он на меня посмотрел и воскликнул:

— Боже мой! И это наша российская армия!

И добавил, уже маме:

— Мамочка, езжайте домой, ни о чем не беспокойтесь, он за моей спиной.

Было самое начало декабря. Карпухин втихую запер меня в новом учебном корпусе, на территории полка. И говорит: «Я тебе даю три недели, вот этот месяц, который ты гулял, должен отработать».

И дал мне задание — оформить стены учебного класса. Дал мне чертежи, размеры, что и как должно висеть. Ко мне приставили солдата, они менялись, а я был на замке. Единственная связь с внешним миром — открытая форточка, куда можно было курить. Три недели я рисовал. За мной выносили ведро, мне приносили еду. А я работал. Отрабатывал свой побег.

Меня уволили 29 декабря. Мама за мной приехала, я пришел, уже в нормальной форме, к Карпухину:

— Товарищ командир, ваше задание выполнено.

И он со слезами на глазах отдает мне документы.

— Все, — говорит, — вы уволены из рядов Вооруженных Сил Советского Союза.

Мы с ним выпили армейские «боевые сто грамм», расцеловались, и, к сожалению, больше я его не видел. Дай Бог ему и его семейству счастья!

На последней электричке мы с мамой уехали в Москву. Так закончилась моя армейская служба.

P.S. Светлая память командиру батальона майору Крохину и капитану Водолазову, которые погибли в Афганистане. Низкий поклон всем моим офицерам.

Здравствуй, Одесса!

Прожив столько лет и побывав в самых разных ситуациях, теперь я точно знаю — случайно люди не встречаются. Это Богу так угодно, зачем-то это надо. Другое дело, что люди сами должны понять, для чего же они встретились.