Помоги проекту - поделись книгой:
Рядом, на углу с Брунениеку, двухэтажный деревянный дом, темно-коричневый. Какое-то время там было что-то шашечное, рижский клуб или республиканская федерация (в 2020-м в шашки еще играют или все уже просчитано насквозь?). Теперь в нем вещи, совсем дешевые, в окнах выставлены книги, корешками наружу, горизонтально.
Зарубежный кинороман. «Никто кроме тебя».
Линч Фрост. «Твин Пикс» (толстая книга).
«Укрепление здоровья в пожилом возрасте».
Роберт Ладлем. «Кровавая луна».
Дин Кунц. «Слезы дракона».
Ги де Мопассан. «Милый друг» (очень старая в бежево-голубой мягкой обложке; такую серию издавали в 60-х).
O. Henry. Selected stories.
«Dons Kihots».
Dagnija Zigmonte. «Gausīgais nazis».
Lawrence. «Women in Love».
Mirdza Ķempe. «Kopoti raksti II».
«The Valley of Secrets». Charmian Hussey.
«The Girls Empire».
Makss Frišs.
Ivlins Vo.
Г. Р. Хаггард.
Тынянов. «Смерть Вазир-Мухтара».
Наталья Нестерова. «Кошки-мышки».
«Влюбленный холостяк».
«Крылатая смерть».
Aleksandrs Čakovskis.
Simenons. Romāni.
Несомненно, в стопках книг отражены слои и контексты улицы Авоту. Временны́е, языковые, социальные – будто реально связаны. Вряд ли бывшие владельцы книг друг с другом знакомы, хотя, вероятно, видятся на улице и в магазинах. Не зная, наверное, что их бывшие книги оказались рядом в окне, да и что, собственно, в том. То же и авторы: лежат друг на друге, но их ничего не связывает, не предъявляют даже антропологически-социальной структуры района. Впрочем, представляют ее, вполне репрезентативная выборка. Все книги советского и послесоветского времени, не старше. Никакой дореформенной латышской орфографии, нет и на немецком. Такие есть дальше к центру, в антиквариатах или в «Болдерае».
Ok, «Болдерай». Кафе, книжный магазин, зал для ивентов. Стерильного ремонта нет, но приведено в порядок со времени, когда там был пункт общения с безработными. Или тот был в соседнем, прилегающем доме? Они были в одинаково драном состоянии, «Болдерай» одноэтажный, соседний двухэтажный. По дороге из бара в «Болдерай» на углу Авоту и Стабу, уже через улицу, в тротуаре раньше была круглая металлическая плашка. Сантиметра полтора-два в диаметре. Городская разметка, метка нивелирования, № 6645. Была, пока тротуары не переложили (уже не асфальт, а серо-бежевая плитка). В 2013-м плашка еще была. То ли она под плиткой, то ли выдрали вместе со старым покрытием.
«Болдерай» по книгам и вообще – стилистически близкое место, а дело ведет Дидзис. Я здесь и выступал раза три; в зале, где читают, поместится человек 30. Кофе, напитки, много книг – и новые, и старые. Какие-то стоят на полке в коридоре сразу за входной дверью, по евро. Там не составлено специально, что под руку попало. Например, Modern School Physics: Electricity, 1934. В «Болдерае» я примерно тот, какой есть, но там бы не попал в эту историю. Или все равно бы в ней оказался?
Рядом на Гертрудинской, в сторону железной дороги редакция «Орбиты», чуть дальше живет Гунтис Берелис, прозаик, очень хороший. У него есть рассказ, в котором он – лирический герой – работает в театре в должности Годо: потому что Годо находится в зале на каждом спектакле о нем, вот так. Сидит, не встает, на сцену не выходит, не делает жестов, которые могли бы раскрыть его роль. Но всякий раз в зале.
Пустой дом № 27b, возле «Болдерая». Семь лет назад был просто № 27: что ли, собственность расчленили. Двухэтажной частью выходит на улицу, во дворе четырехэтажное, примыкающее строение. Двор – невысокий колодец, есть даже дерево. Направо от входа раскрытый дровяной подвал, оттуда на полдвора тянет сыростью. Рядом подъезд, все открыто, можно зайти. Дом пуст, все выехали, недавно: естественное запустение еще не произошло, а оставленные вещи вполне чисты. Никто не обосновался, следов ночлегов не видно. Но, судя по бутылкам, иногда сюда заходят. Пара шприцев. В квартирах оставлено всякое. В одной комнате на столе записная книжка на русском, старая – номера телефонов шестизначные: городские, стационарные. Листать не стал, могли попасться знакомые, нехорошо. Рядом карта московского метро, почему-то на английском, все почему-то строчными: moscow metro named after v.i.lenin. Карта не очень старая, уже есть перемычка между голубой и зеленой за кольцом. «Выхино» – уже «Выхино», а не «Ждановская», переименовали в 1989-м. Остались «Проспект Маркса» и «Пл. Свердлова». Нет «Китай-города», еще «Площадь Ногина», а ее переименовали в 90-м. «Маркса» и «Свердлова» тогда же, так что год карты выяснен. «Дмитровская» и «Тимирязевская» и линия до «Отрадного» помечены как строящиеся. Неизбежные ulitsa, bulvar, vdnkh.
Квартиры разные; мебель вывезена не вся, кое-где шкафы, столы, полки. Зеркала не побиты, на столах чашки и мелкая посуда. В одной квартире на веревке сохнет белье, то ли забыли при выезде, то ли все же здесь кто-то обитает. Но с виду одежда не бомжовая, да и стирать негде: воды нет, все отключено. На дверях квартиры 12 прикрепленная изолентой записка, на латышском: «Пожалуйста, стучите. Звонок не работает». Следы небольшого, во всяком случае – быстро затушенного пожара на чердаке.
В другой квартире лежало письмо. Вполне чистая комната и более-менее целый диван, подушки, рядом стол, на нем два листка бумаги. Письмо. Бумага пожелтевшая, старая, но дата – вчерашняя: 2 сентября 2013-го (я зашел 3-го). На латышском: «Прости, что я тебя не дождалась. Может, ты обиделся, что я не поздравила тебя с именинами? Но, как ни смешно, я так и не знаю, как тебя зовут». «Именины» – не архаизм, в Латвии Vārda diena обиходнее дня рождения. Имя-то все знают, а у кого день сегодня – пишут в газетах, сверху, возле даты. И в календарях, и на сайтах. Не вполне понятно, что такое все это – письмо, день и прочее, но что-то же произошло. Где-то эти люди живут, оба – если у письма в самом деле был адресат. Бумага с виду старая, потому что листки лежали на столе, а штор нет и за лето выцвели – но когда жильцов расселили?
Это ничего не значит, просто была такая история. Разные пространства в одном доме, не по своей воле соседние. Что происходило в момент встречи слоев? Ну, здоровались на лестнице. Вместе не сходились, ехали одновременно на времени. Теперь во двор не попасть, ворота заколочены.
Что связывает Гайдна и кафе «Гайлитис»? Упомянуты тут рядом, например. Между Наполеоном и улицей Админю? Наполеон, предместье сожгли, возникла Админю. Мормонами и пятидесятниками? Домом 27b и меткой № 6645? Да, они в одном квартале. Берелисом и стекольным заводом? Почему нет? Как это происходит? То есть происходит-то постоянно, но почему автоматизм сбился и стали заметны все эти люди, разное время, названия, языки? Ладно, почему-то, но как технически сделан перескок из слоя в слой? Вопрос не в том, почему переключается, мало ли – по ассоциации, связке, ссылке, слово за слово, но как именно?
Как устроена граница между ними: там одновременно меры обоих слоев или же промежуточная территория со своей структурой, узкая? Искомый агент-существо делает переход, производя новую связь, ergo – вымазан в соединительной, соединяющей субстанции. Та вроде необязательна, как подпорка в рассуждениях; все должно происходить и без нее. Но в ней есть отчасти художественное, почему-то беззащитное, даже чуть трогательное. Так что пусть субстанция будет, тексты держатся не на словах, а на каком-то своем клее. А если клея нет, то откуда ж возьмется агент письма, ему тогда нечем работать, ничего не соединит.
Выставим нижний уровень допустимости гипотез: лягушка в замусоренном разнообразием водоеме выплывает к берегу, по пути набирая на себя все подряд (считаем, что она не гладкая, но шершавая, почти водяной еж). Выбирается на берег, смотрит на пятачок воды, который пока не затянулся ерундой – она ж только вылезла. Глядит на свое отражение, себе нравится и не обращает внимания на то, что на нее налипло. Это будет нижняя граница осознания. На Авоту субстанция пахнет, как шпалы, их пропитка. Что ли, креозотом. С окрестностями запах не связан, пусть железная дорога и неподалеку. Но и не рядом, и шпалы давно уже бетонные. Просто такой запах. Служебные вещества пахнут не галантно, они не для того.
Два слоя удержать легко, а где два, там и сколько угодно. Как выглядят возникшие и сохраняющиеся связки? Как может выглядеть тот, кто сшивает? Из чего состоит он? Вообще, это существо или процесс? Находится ли он в пространстве, куда все сводится, или же само пространство создается его действием? Скорее второе. Не возникает ли оно вместе с соединением слоев, их одновременно производя? Может, он шар или ворона? Субъект ли, существует ли в покое и как возникает в движении, если нет? 2cl водки – волна или частица? Одиночка или же кто-то на него смотрит, как я на действия кота G., всецело их одобряя? Он, оно, субъект, существо, а как склонять нечто абстрактного рода? Как уместнее в каждом из случаев.
Долго в бар не заходил, зашел уже в октябре по дороге на встречу с Заполем в «Алепонии». Шел по Авоту и заскочил – то ли дождь, а время еще было, то ли так, для упреждающего алкоголя, дальше тот предполагался. Не присаживаясь. И вот, часов шесть, начало седьмого, и они – из предыдущих посещений – там были почти все, кого раньше видел порознь. Все столики заняты, предлагают подсесть, но я все же спешу. И вот, все они: и такой, и такая, и еще эти, и еще вон те, разве что не было пары с англоязычным и еще одной, вечно улыбающейся взрослой девушки. Строитель, обычно подъезжавший на велосипеде, сидел за столиком с той, которая как-то, подвыпив, хвасталась – задирая ногу – новыми туфлями, и еще с одним, важным с виду. Они обсуждали, сколько струн бывает на бас-гитаре; за столиком возле стойки выясняют, юрист ли нотариус и прочее такое. Будто в одну коробочку собрались все. Мне уже нельзя называть их по именам, почему-то уже нет – сначала было можно, хотя бы буквой, а теперь то ли внедрился в эту интимность, или она обволокла собой, не следует упоминать имена.
А когда шел обратно – не поздно, часов в девять, – уже закрыто, окна потушены. Будто да, коробочка со своими персонажами. Или крошечная церковь какого-то локального божка – не всей улицы, а ее части и группы людей. Может, в баре на стене висит какой-нибудь рисунок как иконка; со стороны не поймешь, а он значит что-то важное. Какой общепит, тут другое. Вечер закончился рано, будто со службы разошлись. Логичное место, чтобы в нем возникло что-нибудь несуразное, даже демонстративно бы возникало. Возникает, происходит, заканчивается, как если бы стебель цветка медленно наклонялся, наклонялся и перегнулся окончательно, лепестки рухнули на стол.
Почему-то уже закрыто, хотя всего-то девять. Нет, не по сезону, так себя ведут тюльпаны, от астр этого не дождешься. Тогда какое-нибудь другое, отмечающее фазы жизни. Что-то происходит, а чуть сбоку скатываются откуда-то куда-то небольшие шарики, почти без стука. Краем глаза их видишь, это напрягает: вдруг сейчас упадет последний шарик, а дело еще не сделано? Но бар свою машинку заведет заново, а в этой истории машинки нет. Тут щелчок и все, чайник вскипел. Или даже тихо растаял лед. Закончится тихо, без объявления: так и не понял, что это было.
О районе мало что известно. Сколько было убийств за все время существования улицы, сколько скандалов в среднем за неделю или интима – и по чьей инициативе – в среднем за день, в разные эпохи. Примерные объемы выпитого, средний чек в магазине elvi, наискосок от бара, прочая физиология в цифрах. Эти цифры невозможны и теоретически (разве что средний чек), но в реальности же были во плоти. Находятся теперь в каком-то статистическом космосе, где и карточки пациентов детской поликлиники, упавшие в макулатуру. Но и то, что в принципе выясняемо, тоже неизвестно. Были бы опросы по квартирам: вы кто? Не работа, должность, национальность, образование, а кем себя ощущаете. Что для вас плохо или когда вам хорошо, то почему? Что наводит уныние, что докучает, что заставляет сердце сильнее биться, что дорого как воспоминание, – и далее по Сэй-Сенагон. Только вот в Риге почти нет журналистики на русском, никто не занимается не то что этим районом, а и теми, кто в остальном городе. Кто, например, рисует по городу грушеобразную голову (крупная, узкий рот и фризура, как у Элвиса)? Много, только на Авоту ее восемь (дня через три после этой цифры уже десять, две появились на углу Гертрудинской, у одной в прическе надпись X-iDENT). Или сделать опись ex-фабричных труб, тут и приглядываться не надо, торчат. Такие отсутствия и сдвигают в пространство чуть сбоку от реальности. Чуть-чуть сбоку.
По Авоту мимо бара когда-то ходил трамвай. Если от центра, то с Энгельса-Столбовой он сворачивал на Авоту, доезжая до парка 1905 года, в Гризинькалнсе. Осталось разворотное кольцо: вытянутое полукольцо с газоном внутри, уже без рельс, конечно. Пишут, что ходил до середины 60-х, я его не помню. Трамвай был на Мариинской—Суворова, у меня кузены жили на углу с Гертрудинской, а у них телевизор и проезжающие трамваи сбивали изображение. Лязгали и скрипели. Не знаю – тот же маршрут, что сворачивает на Авоту, или нет.
О трамваях помню, что у них были цветные стекла при номерах, спереди, на лбу. Номер на цветной подкладке, иногда была двухцветной, на все номера одноцветных не хватало. Были красно-желтая, красно-зеленая, желто-зеленая. Шестерка была синей, это почти точно, на ней белая цифра. Одиннадцатый – вроде зеленый. Еще первый и четвертый, один красный, другой белый. Один какой-то такой, а какой-то – другой. Четверка вроде красная, цифра – белая. Нет, наоборот. А на белом – черная цифра. Где-то все это точно расписано, связь присутствует в природе, непременно же порядок вещей где-то сохранен, сохраняется. Не соотносясь с тем, что я предполагаю по данному поводу, – за вычетом того, что цветные стекла безусловно были. Впрочем, есть карманный справочник – он-то непременно сохранился: «Рига-1960», потом «Рига-1963», их видел. Там, кажется, цвета приведены, но это уже, в общем, другое.
Еще цветные метки городских коммуникаций (вода, канализация, электричество, что-то еще – может, телефон, а потом и газ). Цвета были белый, черный (на нем по белому), голубой, желтый, красный. Круглые или квадратные. В основном круглые, а черная плашка была вроде прямоугольной. Я и тогда не знал, что чему соответствует. Наверное, водопровод – голубая. Был ли красный кружок? Нет, прямоугольник, но чему бы мог соответствовать красный? Кабели? Был еще треугольник: он был белым? Помечают связанность, прибиты на стенах домов, на высоте человеческого роста и ниже. Едешь на трамвае, разглядываешь их потому, что они цветные, а город был черно-белым, плюс серый разных цветов и другие темные краски. Потому что дома не обновляли, а климат, да и дымно. Каменные фасады темнели, некоторые казались исходно темно-серыми, а потом обнаружилось, что они белые. Теперь меток почти нет: кое-где белый круг, белый вертикальный прямоугольник изредка, на окраинах иногда и древние – черные, красные и выцветшие; что ли, схемы коммуникаций уже в компьютере.
С журналистикой нехорошо ровно потому, что нет места, куда сложить и складывать всякое такое. Пытались, но издания – не из-за этого – закрывались, зацепиться не успевало. А зацепилось бы – возникла бы привычка, продолжилась хотя бы и по инерции; воспитывая личные идентичности внутри рижской субъектности. Есть сайты краеведов, но у них же все будто в рамочках, так что не имеет отношения, декорация. Не сложился мир умственно-чувственных объяснений, упаковок частной реальности в конструкции, накапливающихся, как старые вещи или безделушки в доме. Только это не беда, что нет такого места.
Не потому, что тогда не надо бояться следующих утрат, горюя по очередной. Если ценности не копятся, нет своей почти физической территории, значит – в таких обстоятельствах живут как-то иначе. Не очень-то привязывая себя к предыстории, сборка себя не выводится из стабильности. Идет кто-нибудь по улице, напевает. Идут по улице, и у них огоньки как сигнализации, в ожидании счастья, а как сработает – так и ух! Локальное счастье, пожалуй, здесь преобладает. Небольшие, локальные, разнообразных видов. Всякий раз все собирается заново.
Только что я знаю о локальных счастьях как идущих по улице, так и прочих. Это ж инстинктивное преувеличение своего присутствия на свете или контакта с чем угодно. С чем-то ненадолго пересекся и думаешь, что теперь связан с этим. Как турист, зависший в чужом городе на неделю, сдуру ощущает, что имеет к нему отношение и, даже наоборот, тот – к нему. Или будто люди станут – после недолгой встречи – тебя учитывать, будто сам учитываешь других после таких общений. Впрочем, это прагматично, надо же во что-нибудь закутываться: ничего, что не имеешь к этому настоящего отношения. Какой-то твоей части, находящейся вне свободы, положено управляться с ролями, схемами и т. п. По факту же все не взаправду происходит, а внутри обжитых конструкций.
Описание считается годным, если в нем что-то сходится, а провалы неощутимы. Жизнь без Третьей, допустим, сигнальной системы предполагает приблизительность мыслей, считающихся надежными. Хотя она, третья, есть у всех, заезжают же в незнакомые узкие подворотни, заранее их не измеряя. Она почему-то устроена так, что ощущается несуществующей. Или же тут наученный отказ, склоняющий совать свои вопросы в общеразъяснительный автомат, который закроет вопрос описанием.
Кот бы так не поступил, он не отягощен чужими схемами. Конечно, Авоту имеет ко мне отношение. И хожу по ней, и знаю, и время длинное. Какое отношение имею к ней я? А вот, могу о ней писать, и Авоту делается елкой, на ней развешиваются бантики, болтики, фантики, ленточки, лампочки. Вполне участие, раз есть желание это делать, а развешивается только реальное. К этому я имею отношение, учитывая местные болтики, ленточки, лампочки, финтифлюшки.
Локальное счастье здесь преобладает, так что эта история – его частный вариант, мой. Всякий раз тут что-то собирается заново, в окрестностях Авоту это сделать легче, чем где угодно. В некой сгустившейся здесь среде собираются всяческие связи, но то, что их собирает, не является мной – иначе бы все сшивалось последовательно, личными чувствами, ощущениями или даже событиями. А в таком варианте слоистость не заметить, нарратив ее утопчет, получится хип-хоп (или как определял А. Горохов?) или типа тупо тыц-тыц. Значит, тут все объективно: есть пространство, в котором могут собираться разнообразные дела, есть существо, которое их сюда вытаскивает и сводит друг с другом. Существо пока не появляется.
Между ним и Авоту невнятное: то ли едва вязкая жидкость, то ли сырое облако. В этой субстанции существо принимается расти, увеличивается на здешних ресурсах. Может, его вообще нельзя увидеть, доступны лишь результаты действий: шелест, с которым возникает новая связь, очередной какой-то кусок переживания, события. Кусок непонятно чего. Чуть пощелкивающий шелест – точка обустройства, когда нет реальности, размеченной извне. Потому что по факту других точек отсчета тогда нет. Внутри шелеста нет ни хорошо, ни плохо, но хорошо, что есть он. Ну а существо очень, весьма хорошо. Составляет и разворачивает, делает мир всякий раз снова. И не сказать, что это утешение, компенсация тем, у кого нет места, куда складывать свое хорошее. Им-то хорошее даже проще разглядеть. Живешь же как-то безо всего надежного, значит, есть что-то, что поддерживает этот вариант. Причем не было бы его в тебе самом – как бы ощутил, что оно, это что-то, существует?
Но если все же место, куда все складывается, есть – просто не веришь, что оно может быть и тут? С ним все-таки было бы неплохо… Нет, его точно нет, оно ж, например, социально. Зато точно есть существо, субъект, который все делает. Просто надо принять, что его нельзя увидеть. Но, зная о его существовании, можно им стать на время. Не стать, соотнестись: почти то же самое. На Авоту это легко, она же всегда обеспечивала игру, в которой все начинает складываться из чего угодно. Тем более это можно сделать на ее историях. То есть теперь и выяснил: вот как-то так все и происходит. Значит, это и результат. А также граница, за которую не выйти, чтобы оттуда понять – как именно происходит.
Но можно все-таки попытаться. Еще раз: что-то кто-то вытаскивает сюда всякое, выбранное им, сшивает вместе – без видимого повода. Авторская любознательность «что это тут такое вообще» не годится, здесь нет целевого перемещения по данной теме. Сведение слоев не предполагало цели, исходно очищено от него, как отдельные действия кота. Конечно, это – глядя на него со стороны, так-то понимаешь, что цели у него есть. Теперь G. переместился к окну, что ж ему, все по клавиатуре ходить, впрочем – возвращается, идет через нее, джю7ог. Продолжает расти, его хвост уже 27 сантиметров.
Скоро зима, увидит холод, снег, елочку. Ну а длинный, долгий человеческий возраст, вероятно, предполагает, предлагает развлекаться или же выдается, чтобы не спеша отъехать от тушки. Загодя отслоиться и от тела, и от воспоминаний; не аннулировать их, отслоить. Зачем, собственно, он еще нужен. А если в этом уже преуспел, то настало время развлечений, найдутся.
Вот что: существо состоит из перемещения по слоям, которые при этом превращаются в него: слои + их связывание тоже становятся этим существом, а он сам тогда кто такой? Все это он и есть, трип. Состоит из того и из этого, вышеперечисленного, а ему не тяжело, потому что все это он не тащит на себе, но из него состоит. Как воробей, только еще и производит себя: как если бы тот возникал, чирикая в полете. Делает действие, становясь в нем собой, поэтому если и виден, то косвенно, а нарисовать это нельзя. И то, и это, и так, и этак. При всяком новом склеивании что-то мигает, как, бывает, дергается лампа уличного освещения.
Существо – когда с ним соотнесся – укрупняет масштаб. Тут же вокруг все время изменяется все, что только что было прочным: куда-то ссыпается песок, мутнеет на холоде оконное стекло изнутри. Спекается, растягивается, обмякает, набухает, передергивается, трескается, щелкает, подергивается, шуршит, растекается, засыхает. Стабильность района гуще на стенах домов или воротах, выглядит коростой старой краски, ну и в прочих мелочах, присоединяющихся к осыпающейся чешуе. Краска облупливается вдоль ее когдатошнего запаха и цвета; погода влияет на все подряд, а время отсутствует как понятие: здесь оно в мелкую розницу, которой не поставить в соответствие даже только лишь здешние события. Внутри домов тянется что-то гладкое, неторопливо мутирующее в статуэтки, в однородное пылящееся и отсвечивающее. Затягивая в эту машинку.
Запахи, производимые как материальной, так и нематериальной материей. Масляной краски: кто-то решил что-то улучшить. Древесной пыли, какая бывает, когда пилят фанеру: этот запах уже неясно какой – материальный или нет, кому здесь резать фанеру, зачем. Возможно, давняя столярка в полуподвале. Запахи нынешних, давешних страстей. Чья-то злость, чья-то скука, какое-то желание; произошедшие, постепенно выдыхаются. Полупрозрачные тени свешиваются из окон комнат, в которых происходило какое-то такое, что с улицы теперь выглядит так. Не знаки, а там накануне или ночью произвели каких-то гомункулов из эктоплазмы или еще что-то из чего-либо такого.
Чего ж нет, непременно что-нибудь произвели, а тогда что-нибудь останется. Тем более раз уж они тут свисают, ну а внутри валяются, наверное, по углам, разнообразные последыши, небольшие и чуть цветные, разноцветные. Вместе не составляются, если окажутся рядом – поморщатся друг на друга, криво-фигурные, слабо-плотные. Лиловое пшено, канареечный шум, пестрые перья.
Какое могло быть детство у существа, когда бы оно возникло не сейчас, а раньше? Стал бы он по жизни отчужденным без употребления марципана в виде фигурок – уточки, совы, зайца? Неважно, внутри него нет ни рая, ни ада, нет ни хорошо, ни плохо, а и кто тут что оценивает. Достаточно, что само оно хорошее: лишь бы не исчезало, а когда уйдет – возвращалось. Не обязательно, чтобы сразу же или вскоре – если знаешь, что оно есть, иногда приходит, то уже все в порядке. Смысл и окрестности упомянутого выцвели, сделались лишь его элементами, на какое-то время. Но зачем существо пришло? С ним хорошо, но ему это зачем? Вероятно, есть и такая форма жизни, иногда она проявляется, вот и славно.
У существа намерение сделаться трипом, а как ему им не стать, когда он это и есть. Так что теперь ясно, как оно возникает, а заодно – как отщелкиваются, осыпаются обволакивающие его истории, делаясь – относительно его – неважными. Природная функция, должны быть и такие сущности, ну а когда они есть, так это и делают. Их много, разные. Пусть этот, мой – чтобы не набирать случайные коды или писать СЩСТВ – будет Sprenkstrasse. Слово давно свободно и прямо связано с делом. Но опять непонятно, какой гендер у существа (сбоку от Strasse маячит и женский). Пусть грамматически останется абстрактного рода и склоняется как когда.
Получив имя, существо становится быть окончательно. Стало Sprenkstrasse и – названное – выворачивается наружу. Нет, точнее так: все, им собранное и соединенное, выворачивается наружу, со всеми путаными связями: вся эта сумма, его вроде бы и сделавшая. Раньше все схлопывалось в него – в точку зрения и действие одновременно. Составлялось из окрестностей, их историй, а теперь, когда составилось и он получил имя, – посторонилось. Состоял из этого, а получив имя, сделался прозрачным, все от него отделилось. Это как сказать себе «не переживай» или даже «пфе!», слово появится и – перестанешь, а переживания отслоились, видны сразу все, как небольшая Вавилонская башня рядом.
Sprenkstrasse вывернулся из кокона, который начинал казаться им. Потому-то таких, как он, не видно – остается видимый результат, а их самих вообще нет, не предусмотрены природой. Sprenkstrasse теперь прозрачный сгусток, вроде мягкого стекла – будто мармелад Haribo, сожмешь в руке, и непонятно – пружинит он или ладонь. Пусть уж будет, наконец, «он», а не «оно»; такой прозрачный, что и не отражает ничего, его теперь все проницает, не оставляя следов. Прозрачный, внутри тонкая путаная ниточка крови, какие-то одна-две остались. Sprenkstrasse не исчез, просто прозрачный – невидим, слегка изменяет, неупорядоченно изгибает окрестности. Как если небольшое пустое от предметов и прочего место само собой приняло его вид. Стало им. Само собою светится в темноте.=–1=
И тут так: вокруг все, как было: картинка все та же. Но ты уже не среди нее, а глядишь со стороны. Улица Авоту не то чтобы уходит вниз, а видна сразу вся, будто камера, хоть и отъезжает, держит различимость деталей. Если видишь так, то сам стал локальным субъектом. То ли дополнительным к себе, то ли им делаешься, когда пришел в свой ум. В этот раз ты такой, в другой раз будешь другой, станешь другим. Чуть другим, и это ничего, потому что знаешь, что есть промежуток, в который попадешь снова, если однажды – сейчас – это получилось. В нем ты сам, будто Sprenkstrasse, а кто ж еще?
Перед тем как стать кем-то следующим, оказываешься в промежутке, оттуда можно успеть заметить, как здесь вокруг. Не так, чтоб отлипая от здешнего, не избавляясь от него, там не гигиеническая процедура, но есть мгновенный зазор и видна здешняя конструкция. Не чтобы ее рассматривать и понять, непонятно зачем. Эта история не для этого, но к ней прилагается и такая опция. Достоверность конструкции нечетка, связи ее элементов случайны. Вышло так, как сложилось, ничего уже не пересмотреть, не дополнишь. Только в следующий раз, где-нибудь уже не на Авоту. А тут это сможет делать чье-нибудь другое существо, и зовут его иначе. Их на свете много.
Так что пока мир собран, и неплохо бы зафиксировать его красивой картиной, каким-нибудь тыщефигурным многодомным босхобрейгелем; не равномерным, а как если бы исполнил, допустим, Neo Rauch. Чтобы она висела на стене… нет, все же не исходной распивочной. Лучше бы в «Болдерае», слева от входа в зал, в углу возле окна. Не обязательно, чтобы фигуративная, лишь бы соотносилась с изложенным. Или объект. И это Авоту по всей длине во всю ее ширину, где одновременно происходит всякое, что здесь описано, а также то, что происходило чуть сбоку. Еще лучше разместить ее в доме № 27b, заколоченном – чтобы одновременно присутствовала и не присутствовала здесь. Считаем, она там висит.
Но если появилась эта картина, то окрестности снова другие и закончить текст нельзя: изменилось место действия Sprenkstrasse, теперь тут и Главная картина, как без нее? Но Sprenkstrasse здесь уже нет. Это ничего, перестать существовать он не умеет. Потом соберет очередной мир где-нибудь еще, иначе. Наверное, может действовать, даже когда вокруг нет ничего знакомого и непонятно, с чего начинать. Не видно причины, по которой бы не смог. Сможет, даже когда вокруг не будет ничего. Это же интересно, как бывает, когда нет ничего, кроме Sprenkstrasse.
Дискотека, чёуж
Утро, спросонья открыл ноутбук: заиграла вчерашняя музыка. Porcupine Tree вроде бы. К ночи слушал все подряд, после того как наконец разобрался с заморочкой: не мог вспомнить одну навязчивую песенку. Кто это, что? Пару месяцев иногда пытался вспомнить. Повторяющееся пабадабам, слова лузер-виннер-синнер; простодушная. Низачем не нужна, но вот не помню, при всей ее отчетливости. Теперь подумал, что, может быть, Аэросмит, прослушал два такта их произвольного трека – не тот звук. Начал машинально тыкать в правую ютубовскую колонку, там алгоритм выставляет музыку, по какой-то ее – для него – схожести с тем, что играет. Не рассчитывал, что искомое само как-то выскочит. Оно и не выскакивало, потом само пришло в голову, «Завтрак в Америке» Супертрампа. Supertramp, «Breakfast in America»:
Она и навязчивая, и короткая, меньше трех минут. После припева выключил, не в ней было дело, в памяти. И еще в чем-то, не бытовом. Память, похоже, не стирается, а затягивается, как бельмом. Но его можно убрать. Однажды зачем-то вспоминал фамилию человека, сидевшего у окна в академическом НИИ, в 77-м. Он выглядел отчетливо, имя тоже было, но фамилия извлеклась лишь через неделю. Конечно, не все время о нем думал. Запускаешь, что ли, программу, та отработает, как-то это происходит. Сделал заказ, через какое-то время доставят.
После Супертрампа стал тыкать в правую колонку уже просто так. Что-то там помнил, что-то вспоминал. Затем в ней стали появляться те, которых и не знал. Лень было решать, что хотелось бы послушать, тыкал произвольно. Похоже на удовольствие от серфинга по сайтам во времена раннего интернета. Непривычного тогда было еще немного, оказывался невесть где, и хорошо уже оттого, что невесть что-то существует. Тут схожая механика: ссылка, один клик и неизвестное. Тыкал во что-то, не старался найти знакомое.
Но – пинкфлойдовская Амагамма. Что ли, потому, что память оживилась после Супертрампа, вспомнил: хотел же выяснить, был ли на Амагамме Сид Барретт. Амагамму слушал в университете, но я не фан, чтобы выяснять все параметры. Потом иногда о Барретте думал. Ну, он сделал группу и ее звук, написал весь материал первого альбома, фронтмен. Импровизационный рок, исходник психоделики, всякое такое. Отнесся к делу и физиологически, углубившись в вещества (Сид, что вы любите больше (журналист) – drugs или музыку? Yes, – ответил Барретт). Drugs его не так чтобы тут же аннулировали, что-то он писал, но выступать косячил, и на втором альбоме его заменили Гилмором. Это все приблизительно. Играют и ok, зачем мне детали.
А Ummagumma (1969) четвертый альбом, двойной. Я его слушал в 74-м, принесли в общежитие, у нас много чего было. ГЗ МГУ, Б-1439, правая комната (это чтобы у времени было место). Альбом мне подошел, первый диск. Среди всякого ритмического вот и такой вариант. Рок же строго вдоль, а тут сразу во все стороны. Не нарратив, будто существо. Иногда его переслушивал, а теперь захотелось выяснить уже, не Барретта ли первый трек. Тогда – даже если бы меня это интересовало – на коробках с лентами и треки указывались редко, куда уж авторы. А когда начал думать – не Барретт ли, – так и не посмотрел. Не очень было важно. То есть на этом альбоме его быть вроде не могло, но эти побулькивания, зудение, попискивания, шелест не соотносились с последующим мычанием Флойдов. Ровным подушечно-пуховым. Душным. Чмяканье и вентилятор.
Теперь стал выяснять. У фаната моих лет такого вопроса не было бы, у него все в быстрой памяти, до месяца релиза, отношений в группе и вокруг нее. А мне ж просто так, через 45 лет после факта, хотя время и ни при чем. Наглядно, физически ни при чем. После Амагаммы их почти и не слушал. Слышал, их же полно было вокруг. Или ехал в начале 90-х из Гэтвика в центр, а там по пути электростанция с обложки Animals, – соотнесешься.
Присутствовали в бытовом изводе, без ощущения отдаленной близости, не как с Амагаммой. За вычетом концерта в Берлине, где исполняли The Wall. 21 июля 1990-го, 200 тыщ человек на Потсдамской плац, тогда это пустырь между Берлинами. По ходу концерта на сцене строили стену (пишут – шириной в 160 метров и высотой в 25), к концу ее снесли. Смотрел в прямом эфире польского ТВ – во Львове, в мастерской Жени Захарова, а когда так синхронно, то действует же. Да и мир менялся самым конкретным образом. Конечно, не повод, чтобы их переслушивать. Это же была не музыка, а социальная история. Но да, в реальном времени что-то сделать, а закончить тем, что его уничтожаешь, – чисто Fluxus.
Ummagumma. Сразу «Астрономия Господня», «Astronomy Domine» 8:29, да – Барретт. А и остальные вещи на первом диске вполне барреттовские: «Careful with That Axe, Eugene» («Осторожнее с этим топором, Юджин» – Уотерс/Райт/Гилмор/Мэйсон), «Set the Controls for the Heart of the Sun» («Установите курс на центр солнца» – Уотерс). Потому что на первом диске концертные записи, ну а «Астрономия» – первый трек первого альбома, «The Piper at the Gates of Dawn», тот почти весь барреттовский (автор только он, еще два общих трека). Когда Барретта заменяли Гилмором, то предполагали, что Барретт останется непубличным участником. Будет сидеть дома и писать материал. И он при деле, и остальные работают. Не получилось, вменяемость убывала, записать ничего не получалось. Не мог остановиться, все время менял сделанное. И т. д. Странно, почему сейчас все это оказывается не так чтобы важным, но – существующим.
Они с ним обходились как с елочной игрушкой. Понятно, ему шли гонорары за исполнение его материала, но ему спродюсируют и два сольных альбома, а в 1974-м напишут «Shine On You Crazy Diamond», станет базовой для «Wish You Were Here» (текст Уотерса):
Иногда они виделись. 5 июня 1975-го Pink Floyd работали в Abbey Road, пришел и Барретт (не случайно, в этот день PF планово заканчивали альбом, а потом отмечали свадьбу Гилмора). И – драматургия какая-то, если правда – дописывали именно «Shine On». И вот в студии оказался «полный человек с наголо выбритой головой (брови тоже), державший в руке полиэтиленовый пакет» (цитата откуда-то, все равно ж откуда). Сначала никто не понял, что это Барретт, потом осознали – он. По легенде, Уотерс спросил Сида, что он думает о песне, и тот ответил: «Звучит чуточку старомодно», he said that it «sounds a bit old» (тут есть источник: Palacios, Julian. Syd Barrett & Pink Floyd: Dark Globe. – Plexus, 2010. – 443 с. – ISBN 0-85965-431-1. p. 408). Записали, Барретт остался на фуршет, пробыл недолго, ушел не попрощавшись. Толстый, оплывший, с полиэтиленовым пакетом. Может, там и не конфеты были, те из другой истории: пару лет спустя Уотерс наткнулся на Барретта в Harrods’е. Тот, увидев его, выбежал на улицу, «по пути роняя сумки, набитые конфетами». Это был последний раз, когда кто-либо из группы видел Барретта. Так что конфеты в пакете могли быть и когда он приходил на студию. В его случае дело вроде не в душевной болезни, ему не прописывали препаратов, корректирующих психику. Предполагают, что мог страдать синдромом Аспергера, drugs поверх.
«Shine on you» для него в самом деле старомодна. После вступления, примерно как из Амагаммы, на третьей минуте начинаются блем-блям, блям-блам с «Dark Side». И, возле 8:30, начинают:
В правой колонке полно Пинкфлойда, надо выбраться. Есть Цеппелины, но их-то в жизни было много. А вот Рэйнбоу, ткнул, – никогда их не слушал, Дипёпл не слушал чуть меньше, но что мне Блэкмор. Надо куда-то выйти, лучше бы в Б-52, они были, но решил зайти в прошлое, которое у меня как бы должно было быть, но по факту не было. Б-52 я знал, а Рэйнбоу нет. Примерно понимал, что это, но без частностей. Здесь у них Rising.
Натуральный рок, да. Просто какое-то хуторское хозяйство. Вещи как овощи, корнеплоды. Прочные. От лирических звуков постепенно становятся вареными, но вначале всякий раз твердые и конкретные. Этакая органическая музыка. Это время, когда электропроводка в домах была наружной: витые провода в оплетке, обычно белой, небольшие фаянсовые изоляторы с винтиком внутри, чтобы крепить к стене. Просто и надежно, на виду. Бесхитростная в бытовых основаниях жизнь. Какой-то дважды рок, натуральнее не бывает, а еще и публика, запах досок сцены, притопываний, визги. Табачный дым, пот, духота.
Такая музыка уместна для антропологических штудий о стилевых и, вообще, физиологических нюансах людей такого-то поколения. Потому что тут, конечно, искусство, и оно сильно зависит от персонажей. Логично, у лидера есть материал и он под него подбирает состав: какой вокалист лучше, нужен ли ему басист со склонностью к блюзам, но точно не нужен такой, который любит фэнтези. Размечают собой пространство, упорядочивая общий фарш времени и чувств, в этом времени распространенных. И социология – не так что по среднему употреблению на концертах того и сего, но и на уровне покупательной способности адресных слоев населения, почти типовая продуктовая корзина для, например, Британии середины 70-х. Тут же и привязка к символике: в то время не было конкретной связи радуги с ЛГБТ и т. п., например.
Фермерское, делали свой материал сами. Даже самые бесхитростные группы. Не промышленное производство корма. По факту: к 1974-му Блэкмор стратегически разочаровался в Deep Purple, которые решили пойти к фанку и соулу. На практике было конкретнее: группа отказалась писать для «Stormbringer’а Black Sheep of the Family», Хэммонда, Блэкмор хотел. А они не захотели играть чужой материал. Что, похоже, было не поводом, но позицией. Конечно, теперь это странно. Блэкмор разругался и сделал с Ронни Дио Rainbow.
Тогда были другие носители. Не так что игла на виниле или магнитная лента принципиально важны. Скорее механика распространения, где было много личных действий – достать, переписать. Конечно, это не в месте производства, а в СССР. Возникало социальное достраивание материала: разбегание по знакомым, оценка в среде. Что копировать полностью, а что сунуть на ленту допиской. Советская антропология, не имеющая отношения к исходнику. Не было и визуалки, разве что обложки альбомов иногда, черно-белые фотографии.
Клипов не было, появятся позже – это уже не о СССР, а вообще. Те вылезли и переформатировали отрасль, с расползанием телевидения. Когда появились видеокамеры? Видеомонтаж? Теоретически-то первые клипы давно, в кино песенок хватало. Но это другое, а конкретно началось в 60-х на BBC (вроде первые клипы сняты для The Beatles в ноябре 1965-го на InterTel, первой видеостудии в Европе). А там и телевидение, новые стратегии раскрутки. Похоже, с 1965-м неточно, в 1964-м на BBC уже был еженедельный хит-парад Top of the Pops. Наверное, так: сначала группы просто играли в студии, а позже стали делать клипы. И логистика проще, и красивее. У Битлз были ролики «Strawberry Fields Forever», «Rain», «Paperback Writer» и «Penny Lane». Клипы для Top of the Pops снимали The Kinks («Dead End Street», 1966), Дэвид Боуи («Space Oddity», 1969). В 1970-х добавились Queen, Black Sabbath. Приход клипов на ТВ соотносят с успехом «Bohemian Rhapsody» Квинов (1975). Сначала клипы были просто записями выступлений, разведенных по камерам. Страшное ж дело, «Please Don’t Let Me Be Misunderstood», The Animals, 1965. «Bohemian Rhapsody» тоже пока еще только художественно разукрашенное выступление. Уже не энималсы, но все равно сцена, песня, поют.
1 августа 1981-го начался MTV. Первый клип: «Video Killed the Radio Star» (The Buggles). Тоже промежуточный – выступление на сцене, но с монтажными эффектами. А «I want to break free» (Queen), 1984-го уже игровой. Меркьюри в женском виде шурует щеткой-пылесосом под ай вон ту брейк фри, в мечтах видя себя Нижинским в «Послеполуденном отдыхе фавна». Вот же время: попса, а кумиры миллионов соотносятся с Нижинским. Может, не соотносятся, но он у них в ближней памяти. По крайней мере, у режиссера клипа Мэллита, который уверен, что Нижинский будет уместен. Да вроде Меркьюри и сам хотел. Или именно он и хотел. Ну, получилось.
Вот к чему эта википедия: до 65-го музыка была почти абстрактной и отчужденной. Визуалку задействовала мало. Только обложки и фото в прессе. Так что герои не должны были быть непременно хорошенькими. Длинные волосы для узнавания, разрисовки лиц у Kiss, тотальные шоу только затевались. Не было компьютерных приблуд, дело требовало приличного исполнительства, что предполагало и особенности музыки, нетривиальной она была. Уж если Блэкмор долго выбирал вокалиста и басиста, при всем простодушии Рэйнбоу. Разумеется, если сейчас смотреть их на ютубе, то там полезет реклама, которая сообщит, что с той поры простодушность продвинулась, а Рэйнбоу уже эстеты.
От них стал дальше тыкать в правую колонку. Потом, по History в браузере, посмотрел последовательность: Black Sabbath, Kiss, Dio, Iron Maiden, Slayer, Pantera, Kreator, Sepultura, Megadeth, Van Halen, Motley Crue, The Offspring, Sepultura, Def Leppard, Whitesnake, W. A.S. P., Judas Priest, Manowar, Accept, Motörhead, Thin Lizzy, Lynyrd Skynyrd, Rush, Anthrax, Exodus, Helloween.
Поделиться книгой: