Проводки оборвались, ну и что

Если перед церковным сквером повернуть с Авоту направо на Лиенес, то где-то там был стекольный завод, в сторону Валмиерас или уже за ней. Небольшая фабричка. Водили в школе на экскурсию, показывали, как выдувают стекло, крутили расплав на трубке, превращали во что-то. Много стеклянных шариков, не идеально круглых, можно было взять с собой. Сырье, исходный материал, они небольшие, как 20 евроцентов, если о диаметре. Или даже фабрика была на Лиенес в другую сторону, на углу с Красотаю, Красильной, там заброшенное производство снесли года два назад. Напротив – упомянутый центр «Деревянная Рига», европроект. Это два двухэтажных деревянных дома, один отчасти новодел, в нем большой зал с потолком в оба этажа, там иногда выставки. Соседний, на углу, аутентичный, 1876-го: на втором этаже коридор и несколько квартир, обставленных по временам с конца XIX по 60-е XX. Мебель, вещи, утварь. Все правда – из того, что знаю сам.

Конечно, фабрично-рабочий район. Лиенес в сторону железной дороги упрется в улицу Валмиерас, там чуть правее здание Руссо-Балта, под крышей сохранилась надпись, «РУССКО БАЛТIЙСКIЙ 1913. ВАГОНН АВОД». Теперь в корпусах что-то молочное. Первой за Авоту в ту сторону направо будет Мурниеку (Mūrnieku, на русском бы Каменьщицкая, Каменщиков, но числилась Мурничной – редкая калька с немецкого, Maurerstrasse). Та самая, где тротуар исполнили красным кирпичом и воткнули фонари, аутентично-сувенирные; тот же европроект. Улица короткая, в квартал. На углу Мурниеку и Матиса в скверике скульптура: трубочист и каменщик. Каменщиком выведен Карлис Себрис, а он и жил в километре с небольшим, на Энгельса-Стабу, № 29, в нулевом этаже. В левой части того дома, что во дворе, за оградкой аккуратный скос вниз, декоративно оформлен кусками известняка. Не подвал, такой этаж. Я в том доме жил, вот и знаю. Когда к нему под окна скатывался мяч, громко ругался. Тогда он еще не был знаменит, потом-то и Глостера сыграл у Козинцева. Он фактурный: когда орал из окна, так то же самое.

Трубочист похож на Эдгара Лиепиньша, тот был классный. Актер, в основном театральный. Вечный городской пацан, хулиган и шут. Пел песенки типа «Трех котов», с заключительным хором Skaista ir jaunība, tā nenāks vairs, скаааайста из яунииииба, та неееееенакс вааааайрс, юность прекрасна, она не вернется вновь. Или Mežā būdiņu tev celšu, celšu, kur mums abiem apmesties. Межа будиню эс целшу, строю я в лесу конурку, где бы нам вдвоем укрыться. Олатышенные немецкие шлягеры, в общем. За это латвийско-советские власти его не любили, альбом с «Тремя котами» запретили – увидев в нем растление нравов и буржуазную пропаганду. Альбом на пленках расходился. Но позже я узнал – то есть прочел наконец надпись сбоку от этого 3D-искусства – что трубочистом выведен не Лиепиньш (а очень похож), лепили с конкретного трубочиста (имя-фамилия приведены). На памятнике оба персонажа при деле: но одновременно класть трубу и чистить дымоход? Себрис еще и сидит на штабеле кирпичей, что странно исполнять на коньке крыши. Зато ершик у трубочиста настоящий. Не точно воспроизведенный, а реальный – такой и сейчас можно купить в строительных. Памятник – ok, еще и лавочки возле, на них собираются местные, схожего облика; когда курят, когда выпивают.

На районе есть пара граффити Кирилла Кто. Одно на правой створке ворот на Чака, рядом с проходом в Зиедоньдарзс, второе здесь, на другом – от памятника – конце Мурниеку (Т-перекресток с Лиенес). Тут угол дома срезан, получился узкий прямоугольник, и в нем существо из черных отрезков: руки-ноги (пальцы растопырены, длинные, палки-ветки, так что снизу оно как марабу, да и руки такие же), на них два позвоночника (один на пару рука—нога), каждый оканчивается чем-то вроде головы, а и не оканчивается – голова получается петлей по дороге от позвоночника к рукам. Над правой то ли кепка, то ли четверть нимба. Условные позвоночники перечеркнуты-скреплены тремя-четырьмя рейками. Он эти штуки называет самолазками. Значит, был К. Кто где-то тут, года три-четыре назад.

Позже заметил еще одну: ровно напротив второй, на боковой стенке небольшого распределительного щита, серо-песочного. То ли сам он еще где-то тут, то ли самодеятельная реплика – размер небольшой, а как-то нечетко. Или я не замечал, но вряд ли: часто брал в «Булкотаве» кофе, доходил до угла, ставил стакан на крышку этой жестянки, закуривал. Странно. Мог и не видеть.

Все это складываю непонятно почему и неизвестно зачем. Потому, что в Риге нет места, куда помещать всевозможное такое, чтобы оно там хранилось. Дополнялось, накапливалось – без цели, просто чтобы было, где это есть. Ну, такие места строят разными способами: институциональными, этническими, групповыми; пополняемый комплект, – это ж и есть такая-то культура, а у рижских русских такого нет. Кто-то что-то знает, конечно. Но все порознь, отдельно и никуда не сложено – так, чтобы все знали, что это – вот там. В самом ли деле у других есть длинные истории и такие места, не иллюзия наличия? Наверное, есть еще: откуда бы иначе определенная зависть. Может, безосновательная, но какая разница, раз уж возникает? Так что это здесь, поди, нервное: любой повод производит выдачу сопутствующих сведений. Нет спокойного места, где все бы лежало, поэтому всякий раз восстанавливает себя, насколько сумеет, из ниоткуда. Разместить негде, пусть лежит хотя бы в этих словах. Может, они как-нибудь за что-то зацепятся, чтобы крутилось и нарастало. Может, тогда оно само собой начнет крутиться.

Но есть и выгода: если описания не сохраняются, тогда полно undocumented features, недокументированных возможностей. Например: нет никакой истории, но она возникнет, едва ее захочешь, а то даже если о ней и не подумал. Как тут, здесь. Ну а если все возникает, зацепившись за малейший повод, то это же волшебно. Значит, существует всегда, пусть не на виду, вне канона. Канон-то что – ну, канон. А то, что все подряд и невпопад, не мотивированно, не в последовательности, а самовольными слоями, славно. Нет причины выстраивать рациональности.

Да, а если нет места, где все хранится, то суммарный рижанин – не субъектность. Была бы субъектность, она копошилась, себя помнила, поддерживала и расширяла. Не так, что каждый всякий раз заново, когда кто-то решил подумать – где, собственно, живет. Что тут причина, а что следствие: не субъектность оттого, что ничего не складывается в общий доступ или не складывается потому, что нет субъектности групповой, а для кого тогда складывать? Склонности к тому, чтобы она возникла, тоже нет. Кажется, даже и желания.

Тут нет даже какой-нибудь мелкой, незаметно преемственной штуки – не как архитектура для магнитиков, а как в Австрии бокальчики-стаканчики в ахтель, 1/8, 125 гр., из таких, например, пьют вино возле уличных будок. Повсеместные, гладкие и выпуклые. Впрочем, есть та же длительная чебуречная. Снаружи окошко и узкий прилавок-стойка, но можно, уже наконец, зайти и внутрь. Более-менее тесное помещение, они их, чебуреки, делают под заказ. Даже не просто суют в масло полуфабрикат, а раскатывают тесто – сначала в машинке, потом скалкой, ну и т. д. Долго, ну а что. Вот, как стаканчики, незаметная постоянная точка, да – не всеобщая, но – локальный ландмарк. Собственно, и Авоту с окрестностями можно считать такой преемственной штукой. Посредником с пространством, откуда всякое и заходит сюда – как по запросу, так и невпопад.

Вот все и дробится на локальные эпизоды, элементы. И если что-то из находящегося в окрестностях здесь не будет упомянуто, значит – оно сейчас не играет, а не потому, что забыл. Нет намерения фиксировать и увековечивать, а нечто желает быть описанным. Эпизоды-элементы не выискиваются, лезут сами. А там, откуда они вылезли, все, надо полагать, лежит не связанными друг с другом пластами: даже и здешние, местные дела. Вот улица, вот церковь в ее створе, а если в другую сторону, то в створе будет громадный дом, но им Авоту не заканчивается, уйдет правее, узким проездом к Мариинской, пересечет ее, но там будет уже не она, а весьма буржуазная Блауманя. Громадный дом – составной, склеились Лачплеша 70, 70а и 70b, Авоту 20 и 22, Бирзниека-Упиша 29. Теперь он не называется никак, а когда-то был Романовским базаром – это угол Романовской и Авоту. Впрочем, на одной карте название вернулось, на Baltic maps дом помечен как Romanova bazārs – получился «базар Романова», обычная языковая путаница. Плюс естественные искажения, интершум времени. С чего он «базар» – вероятно, здешняя архаика. Неподалеку есть и Базар Берга – галереи с лавками-магазинами, и всегда так было. Допустим, «базар» был вариантом «молла».

Романовская (теперь Лачплеша) не в честь царской фамилии, а по рижской семье Романовых, купцов-огородников. Тут был овощной край. Бирзниека-Упиша ранее Курмановская, от Курманова, здесь были его огороды. Сейчас Авоту переводят то Ключевой, то Родниковой. Исходно на домах висело Ключевая. С 1810-го были две Авоту: Малая Ключевая – от Романовской до Столбовой и Большая – от Стабу до церкви. Потом их сцепили, а в 1885-м добавили кусок Большой Ямской (Grosse Fuhrmanns Strasse), от Мариинской. У нас дома в 60-х и называли: Мариинская, Столбовая; не Дзирнаву, но Мельничная. Притом что Стабу-Столбовая давно уже была Фр. Энгельса, а Гертрудинская – К. Маркса. Не то чтобы непременно на русском: Авоту и была Авоту, Акас никогда не называли Колодезной, Мартас Марфинской не была. Вместо Тербатас не говорили Дерптская, она была уже П. Стучки, а «Стучка» – короче. Но проскакивала и Тербатас.

Сейчас «Родниковая» вылезает из перевода, у ключа ж еще и двойное толкование: путаница. На немецком она была Sprenkstrasse (Шпр, штр; и в Риге писали Strasse, не Straße), в словарях Sprenk не найти, это диалект остзейских немцев. Кто-то (не помню, на каком рижском форуме я увидел) отыскал словарь (издан теми же Харткнохами), Idiotikon der deutschen Sprache in Lief- und Ehstland: Nebst eingestreueten Winken für Liebhaber. Hupel, August Wilhelm. Riga: Hartknoch, 1795. – XX, 272 S. В нем есть der Sprenk / der Spreng / die Sprenke в значении Quelle. Родник, ключ. Словарь оцифрован, https://digital.slub-dresden.de/werkansicht/dlf/9271/1/. Скопление всевозможных слоев естественно, так здесь было устроено. Остзейцы – это «восточноморцы»; Балтийское море = Ostsee.

Дело не в том, что все это тут было, а сами слои и то, почему они оказываются сейчас рядом. Ведь нет даже стенки, через которую могли бы перестукиваться остзейцы с завсегдатаями бара, все непроницаемо порознь. Ну, может, еще станет понятно, зачем все это здесь сходится; только не надо делать слоистость понятием, а то затеется демагогия. В центре двора на Энгельса 29 – где жил Себрис – был аист, фонтан. Натуралистичный и как бы естественно раскрашенный (белое-красное-черное). В конце 60-х фонтанчиком уже не работал, подгнил, и его сломали: один из малолетних хулиганов из парадной в правом углу двора. То ли Эрик, то ли Рома, поляки. Кажется, первый. Не хулиган: таких называли пашпуйками (pašpuika – примерно сорванец, но без этого сюсюканья; может быть и «шпана», но это уже старше). Преувеличенная самостоятельность с оттенком демонстративной дерзости. Сейчас, похоже, pašpuika редко говорят.

Несколько лет назад – дом № 29 теперь в богатой части – аиста восстановили. Сделали не копию, а лаконично-условно, и он сизо-серый, уже даже и журавль. Кто-то, значит, помнил, что тут была птица. Или, скорее, когда дом купили и стали делать капремонт, то нашли фотографии. Недавно, в конце нулевых. Раньше там вообще было печное отопление, дровяные подвалы, ступеньки вниз: темнота и сырой холод. Под потолком на витом шнуре болтается лампочка, шар ее света не достигает стен. Почему я 60 лет знаю Авоту, когда это не мой квартал, даже не соседний? Там была детская поликлиника. Между Столбовой и Гертрудинской, третий дом во дворе.

На Авоту здания от середины XIX до Первой мировой. Не важно-центровые, но и не из (непременного для типовых доходных домов) серо-желто-бурого кирпича. 1–2–3–4–5 этажей, штук пять шестиэтажных. Не так что все серые и темные, есть и цветные, но и они отчасти серые и темные. Цвета – желтый, красный, бордовый, синий – смазаны, не ветхостью, а даже уместно. Коричневатые могли когда-то быть даже бежевыми. Почему-то кажется, что улица узкая и дома для нее чрезмерно высоки. Она не узкая, почему-то такое ощущение. Между каменными домами деревянные, двухэтажные. Не разваливаются. Деревянных домов в городе много, не только на когдатошних окраинах, и в центре. Вполне целые, не из-за «Деревянной Риги»; та больше открыточный проект. Жизни в первых этажах на Авоту не видно, окна пыльные. Люди ходят как-то неопределенно, и не понять, то ли идут со своим будущим рядом, как выгуливая собаку, то ли оно их тащит за собой. Или они его, но такое тут, похоже, редкость.

Между Гертрудинской и Стабу-Столбовой, рядом с бывшей поликлиникой, высокие кованые ворота, красивые. С весны по осень их не видно, полностью закрывает плющ. Ворота метров пять высотой, левый штырь ворот торчит еще метров на пять – плющ свисает и с него; симметрично и справа, что ли просто со стены дома, за плющом не видно. Вот, пожалуй, почему я об Авоту: когда водили в поликлинику, то район стал первой заграницей. Живешь в знакомых дворе и квартале, а поликлиника – сдвиг: вне границ знакомого есть что-то другое. Тут всего много, оказывается. Куда-то распространяется дальше, вот что. Включился режим выяснения неизвестного.

С 60-х здесь ничего нового. Ну, на доме № 27 теперь табличка № 27b, а № 39 когда-то стал № 41 (деревянный, двускатная крыша), но выглядит как на фотографии 1930-го. Разве что вместо пивного бара, одноэтажный павильон был на углу с Гертрудинской, выстроили черно-стеклянное шестиэтажное, офисное. С угла закругленное, внизу небольшой rimi. Не снесли под застройку, павильон уже обветшал и покосился. Аварийный забор стоял лет 10. Или 20. В том же квартале за углом быстро выстроилась церковь без креста, Святых Последних Дней, мормоны. Там был пустырь или что-то вовсе безвидное. Китайское бистро на углу Гертрудинской закрылось давно, но открылось другое китайское, очень дешевое, ближе к Лачплеша. Кусок Авоту от Мариинской отчего-то сделался галереей предсвадебных салонов, их там штук 15. Уж точно больше десятка, они и за Лачплеша есть. Пересчитал: 12 штук от Марияс до перекрестка и один за ним.

Закрылось много разного. Кооперативный, а потом частный мясной стал «Одеждой для леди», тоже закрылся. Рядом, возле остановки был магазин тканей, сейчас столовая с 10:30 до 15:00 по будням, аскетичная и по интерьеру, и по предложению. Рядом был магазин с разливухой, нет его. Питейных уютов много меньше. Закрывались, открывались, снова закрывались. Уже совсем мало, только между Гертрудинской и Матиса было примерно пять, а теперь в одном что-то крафтовое, летом даже пара столиков на улице, а в другом некий bbk. К осени и они поскучнели вроде: новые точки в другой стилистике, и, получается, они как бы и не здесь, почти не замечаешь. Чуть дальше, с края дома нечто едва открылось и уже все: бордовые жалюзи-рольставни опущены, гирлянда изумрудно-черных воздушных шариков еще висит над ними, шарики обмякли. Еще одна давно канувшая распивочная в полуподвале, а вместо следующей, на углу, игровые автоматы.

Почему закрывались, когда жители те же? Похоже на обвал автобусного сообщения по Латвии, машин стало много. Раньше с выпивкой в магазинах было скудно, а наценка в общепите небольшая, вот и пили на людях. Потом появились круглосуточные лавки, распивочные просели – контингент выбирал дешевле. Затем ночную торговлю ограничили, но уже как-то привыкли к индивидуализму, да и наценки выросли. Другие цены, другие доходы, другая структура выпивающих. Общество расслоилось, в рестораны ходят другие люди, поколения сменяются и т. п. Не только распивочные, кафе тоже. На краю Авоту возле Мариинской было славное место. Небольшое, узкое, кофе, булочки. К концу 80-х годы стали тощими, в нем остались только кофе и спирт «Ройяль», закрылось. Потом там поселились какие-то ткани, теперь aromstudija: Ich weiß nicht, was das ist. Какая-то гламурно-косметическая приблуда экологического толка.

На углу Авоту и Матиса был «Гайлитис», «Петушок». Дом чуть вглубь квартала, его угол закругленный: кафе этаким бумерангом, два зала, со стороны каждой из улиц. Первый от входа зал вечером обычно не работал, там и свет не включали, входишь почти в темноту. Холодно, пусто, скупой свет вдали, хорошо. Не знаю, работало ли после СССР, в октябре 90-го у них взорвалась кофеварка, кофеварочный агрегат: выбило окна в сторону Авоту. То ли отремонтировали и перезапустили, то ли было уже не до этого. Сейчас в нем сетевая mega. Тут все магазины небольшие, супермаркет не встроить.

Ничего из этого не значит ничего особенного и выводов не ждет. Не предполагается, что объявится лирическое чудо или выстроится мораль на тему места, времени и человеческих сроков. Абзацы как прозрачные головастики, что-нибудь из них вылупится. Или нет. Пока они возникают и появляются, оказываются рядом. Их дела между собой не склеены, один из другого не следует, почти. Но раз уж оказались рядом, то начнут развешивать связи между собой. Их что-то приводит сюда, не я – я тут всю жизнь хожу. И не местность же вырабатывает этот список, с ней ничего не происходит. Такая последовательность ее историй ранее не возникала, но не ощущаю ни цели, ни желания, которые бы ее выстраивали. Разве что желание понять, что это все такое, здесь. Но какого ж рода понимание: тут все есть как есть, что к этому можно добавить?

Еще улица отличается от прочих рижских тем, что почти в каждом квартале есть дом, который отступает в глубину метра на два, тротуар там ненадолго шире. Возможно, потому, что с одной стороны улицы тротуары слишком узкие – левой, если от центра. Обычно это большой и длинный дом. В квартале за Марияс есть по каждой стороне, в одном случае отступ даже отступает от отступа – улица там резко поворачивает, дома в него так вписывались. Отступа нет только в квартале, где исходная распивочная. Здесь, по ее стороне, дома в середине одно-двухэтажные, чего их двигать.

Два дома с отступом есть в квартале, где поликлиника, а между ними – где заросшие плющом ворота – гугл-карта предъявляет улицу, которая идет вглубь и заворачивает направо, к Стабу. Ее, собственно, нет, а на карте выставлена действующей. Вообще, улица, немотивированно уходящая вглубь квартала, есть неподалеку: за Авоту в сторону железной дороги, между Стабу и Гертрудинской, этакая кривоколенная. Админю – не админская, администраторская, а кожевенная, от āda, кожа. Недавно там еще была небольшая промышленность, меховая фабрика «Электра», кроличьи шапки и т. п. В XIX улица была Угловой, Stūru iela, Winkelstrasse, в списке улиц 60-х XIX уже Gerberstrasse, Кожевенная, Ādģēru. С 20-х XX Ādmiņu – те же кожи, реформированный вариант слова. Мало того что кривоколенная, у нее еще и петля сбоку посередине, под тем же именем. Впрочем, петля за забором, внутри двора. Что ли, следы древней путаной застройки.

В том же, где ворота и плющ, квартале длинный дом со стороны Гертрудинской во дворе стоит так, будто начинается улица, параллельная Авоту, он как бы фасадом во двор. Или не улица, но предполагалось более сложное устройство квартала, нежели получилось. Район Авоту исходно был предместьем, можно было строить только деревянные дома – чтоб сжечь при наступлении врага. Последний раз жгли в 1812-м, при военном губернаторе Иване Николаиче Эссене, отчасти сдуру: Макдональд тогда на город конкретно не шел, да и позже не пошел. После войны пожарища стали вписывать в сетку городских улиц, – это уже генерал-губернатор Filippo (Филипп Осипович) Паулуччи (наличествует в Военной галерее Зимнего, Дж. Доу; Н. И. Эссен тоже там). Paulucci и уличное освещение устроил, и ввел нумерацию домов, и распорядился устроить городской парк, Верманский (был, похоже, через ё, Wöhrmannscher). Даже оборудовал обсерваторию в замке, в башне Святого Духа, в 1817-м. Все это легко отыскать, только это не обще-обиходные сведения, не то, чему здесь учили и учат в школе или где-нибудь еще. Ну и эта история не справочник-учебник, а действие частное и однократное.

И вот, угол, где ворота и плющ. Между домами проезд, выглядит перекрестком, оформлены тротуары, брусчатая мостовая. Годится быть началом улицы, ладно – переулка. Он тут был раньше? Но только метров 10 в глубину квартала, дальше ворота с плющом, а они явно старые, еще и не модерн с югендом, не позже начала XX. Никогда не знал, что за ними, они всегда закрыты, в щель видны только кусок двора и огрызок высокой кирпичной трубы. Но на карте нарисована улица. Со стороны Стабу это просто въезд во двор, обычный большой, внутри длинного квартала между Авоту и Чака. Я в нем и не был.

Теперь зашел, там громадная парковка. Заходя, думал, что машины стоят на грунте – очень уж большой пустырь, – нет, свежезамощен полуплиткой-полубрусчаткой. Но, в самом деле, одна сторона двора выглядит улицей. Дома, несколько мастерских более-менее ровно в линию. Да, о домах с отступом: со стороны Авоту перед воротами два дома симметрично сдвинуты вглубь. В одном «Трое в лодке», ресторан, давно уже; в другом когда-то было что-то китайское, а теперь одежда-комиссионка.

Далее к центру, за подворотней в детск.поликлинику, книжное кафе Bolderāja, «Болдерай». Очень хорошее, абсолютно здешнее, но там и гейт во внетерриториальные местности, поэтому сейчас его обхожу: там-то выход в разные пространства по умолчанию, просто вокзал какой-то. А мне бы сейчас попасть в них иначе, о чем, похоже, эта история. Ну а в ней исходная точка – тот бар.

Соседний с «Болдераем» дом № 27b на ремонте, вход во двор заколочен-запечатан, семь лет назад я туда зашел – увидел двор в раскрытые ворота – в доме никого не было. Похоже, что расселяли недавно. Сквот или ночлежка не возникли, но следы последующей жизни имелись. Не бомжи, скорее кто-то с такой-сякой целью иногда заходил в пустые комнаты. А они выглядели так, будто их тоже – как в музее на Лиенес – решили сохранить, причем в каждой квартире зафиксировалось чуть другое время. Это было в 2013-м, давно заколочено. Ремонтировать не начали, так что все это, надо полагать, сохраняется. Или бомжи изобрели какой-нибудь ход внутрь.

Вот что, на Авоту нет ни одного куска с силикатным кирпичом. Не то что здания, а части дома, заплаты. Не потому, что тут сохраняли исторический облик, в советское время улица была такой, что ее и не видно, кому до нее дело. Разве что на углу с Гертрудес, в глубине двора дома № 51 есть силикатный гараж на одну машину; возле него почти древнее темно-синее авто, скоро его засыплет желтыми листьями (рядом липа). Еще, чуть сбоку от ворот с плющом, наискосок через улицу силикатное пятно на стене, под ним – вглубь двора – ряд гаражей, они тоже. За гаражами сохранилась голубятня: крыша-рейки-планки-сетка. Птицы живут. Говорят, есть еще одна, в Ильгуциемсе, в глубине Задвинья.

Вообще, у человека исходно два варианта его самого. Один, со всякими конструкциями и связями, его выстроят школа и общество, а второй – в моем случае – затеяла улица Авоту, находившаяся в наглядно слабой связи с первым. Ну а где два варианта, там и сколько угодно. Странно, ничего не изменилось, а улица не выглядит заторможенной и выпавшей, наоборот – ее неизменчивость как неподвижная точка, из которой видны перемены вокруг. Все, что тут излагается, не могло бы возникнуть в каком-либо другом районе, и речь не об окрестностях. Понятно, в любом районе можно попасть в какую-то схожую историю, они будут отчасти подобны друг другу, не идентичны. Разве что некоторые позиции совпадут, не более того; ни одной штамповки. И эта история – только тут.

Деревьев на улице почти нет (видны только сквозь подворотни, плюс плющ на воротах и рябина в выемке, в небольшом дворе слева от Bubble tea, напротив чебуреков: вдоль тротуара два-три куста сирени, за ними рябина). А когда деревьев нет, то улица больше зависит от погоды, чем от времени года. Зимой здесь еще пахнет печным дымом – раньше так было в половине города, минимум, и это был его существенный запах. Тут он еще иногда присутствует, идет со стороны железной дороги и Гризинькалнса, дым из труб невысоких домов замечаем и на Авоту.

Эти детали не делают район нетипичной Ригой, они – небольшие отступления от среднего по городу. Ощущения и прочее тут свои, но для перехода в другие районы меняться не надо. Немного все же надо: сообщает ли эта необходимость о наличии других слоев реальности (здесь – городской), по которым перемещаешься? Или такие переходы происходят автоматически, а вдаваться в детали не надо, все склеит длинный опыт? Но если бы переходы не ощущались, то речь о них бы не возникла. Склеивает, но переход отмечается легким толчком на стыке.

Ну а в исходном баре-распивочной стойка, на полках неведомые напитки – где их берут, в алкостоке наискосок через улицу таких нет – не сравнивал, но там стандартный расклад, а здесь нетипичные этикетки, с двух метров не распознать. Конечно, разнообразных градусов. Водка и вовсе непонятная, спросил, что получше, ответили, какую берут обычно (причем белорусской нет, а окраины предпочитают ее). Ценники не как в большей части центра – а это все же центр – не на 50 г, а на 100, так что в первый раз окажется в два раза дешевле против ожиданий. Тут все как-то так, будто само выросло. Удовлетворяются нужды не только питья и общения, а и какого-то общего функционирования. Локальной остановки, приостановки чего-нибудь всего. Никто тут, поди, не замечает ни обстановки, ни еще чего-то. Орешки в блюдце (объемное, розетка, небольшое), они всегда. Мелкие сухарики в таком же блюдце, то и другое затянуты пленкой. На третий раз я тоже не стану это замечать. Ну а в седьмой раз уже и не зайду – не потому, что не нравится. Нелогично часто оказываться в заведении, с чего бы. Живу я не здесь, и выйдет, что захожу не по жизни, а с некой специальной целью. В их жизнь мне не включиться, зачем. В основном тут пьют пиво – чтобы посидеть дольше.

Бар выглядит местом для совсем своих. На свете так еще бывает. В 2019-м на Рождество мы с R. поехали в Вену. Закономерно мало что работает, знакомые локалы закрыты. Однажды отыскали еду в переулке Леопольдштадта. Вино налили, шницель пожарили, а господа и дамы пьют и болтают. Все друг с другом знакомы. Заходят, пересаживаются. Выходят по делам, в магазин, возвращаются с пакетами, пьют дальше. Приходят с цветами, куда-то дальше пойдут. Не так даже, что заходят сюда по необходимости, а функционируют с участием этой точки, привязывают день к локалу. Посредник он между домом и городом. Когда в городе народа мало (каникулы же были), то это заметнее.

Вот и на Авоту когда зашел в четвертый раз, то увидел тех же. Они меняются, не все сразу, но там человек 10 постоянных, не меньше. Впрочем, что за четыре раза разглядишь, да и нет цели их исследовать. Они в определенном симбиозе и друг с другом, и с заведением. Как-то место для своих выживает – причем дешевое по выпивке. Может, не аренда, а хозяйское помещение. Само собой, пиво пьют не из бокалов, а из кружек. А в Вене на Рождество почти ничего не происходило, ни в театре an der Wien, ни в Музикферайне; пошли на Die Csárdásfürstin в Фольксоперу, та 30 декабря уже заработала. Там почти так же: парадные господа и дамы, очень старые, почти торжественно пришли. Костюмы, белые рубашки – даже сорочки; галстуки, вечерние платья, не новые, но не обноски. Ритуальность, естественная, соблюдаемая машинальность.

Все слоится, а когда слоится, то слои же зацепляются. Не накрепко, почти условно, ситуационно. А почему упомянуты рядом, что их свело? Они из разных историй, а теперь – в этой. Все они – и прошлые, и заведомо чужие здесь, как Csárdásfürstin – живут где-то у себя, но коснешься любого слоя, и начнут появляться тамошние персонажи, столетней давности стеклодувы и дубильщики – существуют же они где-то там, но уже и здесь, раз тут о них. Чего пришли, чего хотят?

Пока все ровно, не двигается. Откуда бы у них здесь общие дела. Слои не взаимодействуют, не имеют к тому оснований, зацепляются за соседа в порядке перечисления. Из одного в другое переходишь с тихим щелчком; в рутине, не предполагающей намерений. Вышел из одного, зашел в следующий, где тот же дом или слово означает уже немного другое. Всплывают в свой черед, будто их откуда-то извлекает смутное давление, добавляет к уже извлеченным. Так расслабленную руку может повести в сторону. В окрестностях блуждает какая-то склеивающая сила, подумаешь ее ощутить – она уже тут.

Бывает ли, что слои меняются не перескоком, щелчком или как в воду, а мягко, почти гладко? Как пешком из страны в страну, не увидев границы. Я ходил из Аахена в Нидерланды, в ближний к Аахену город, небольшой. Когда идешь обратно, там есть залепленный стикерами щит с надписью Deutschland, а туда – ничего, лишь указатель заезда на парковку. Но разница ощущается сразу, дома стали другими – нидерландскими, отличаются. Даже вдоль улицы, не прерываемой границей.

Слои пластами чуть заходят друг на друга. Отчасти они объективны: здешние дома, материальное. Но больше субъективного, и непонятно, где это было, пока не объявилось здесь. А вот в бар зашел странный человек – второй раз его вижу – тихо-малахольный, что ли. Как и прежде, что-то спрашивает, небольшой разговор, уходит. Невысокий блондин, сухопарый, слегка лохматый. Слои держатся спокойно. Непонятно и то, что осталось на их месте там, где они были, пока не сдвинулись сюда. Они из разных жизней, выстраиваются здесь вдоль описания; одни материальные, другие – нет, но теперь-то они одной природы. Что здесь за место и чем одним они стали? То, что они появились в таком-то порядке, не так важно, должны же были как-то встать. Встали, вот и славно, низачем. Но, с моей стороны, – значит, была причина это фиксировать. Не обязательно, что на уме какая-то цель, но и не слово же за слово. Да и где это собирается? Не в тексте, он же просто запись небольшого приключения, вторым номером.

Люди и окрестности тоже не главные, отношение к ним вполне безличное. Отчего все началось? Ах, как перед дождем, что-то набухало и началось, природное дело? Но все было спокойно – по крайней мере, в пределах осознаваемых ощущений. Никакого чувства долженствования, ни цели, даже подспудно, исподволь. Но вот же: обнаружилось пространство, в котором собираются слои, их представители. Значит, есть вещество, присутствующее в каждом из них, какими бы разными ни были. И если есть пространство, где они собираются, то должен быть и его, например, воздух. Не то чтобы он их склеивал без разбора, – кто тут что склеивает: аморфное, слегка мычащее и все плывут, плавают в нем. Друг за другом, рядом и вперемешку. Ничто не предполагает действий, а если начнет происходить, значит – маячило еще что-то неучтенное, выжидало какой-то момент, для чего-то.

Так что сюда так и будут складываться какие-то местные связи и детали: такой-то дом, было то-то, называлось этак и т. п. Но это дело техническое, в Риге же нет места, куда все это сложить. Тогда сюда, сделается небольшой сейф. Авоту и окрестности выходят фоном, на котором одновременно блуждают некая тема, неучтенная штука и смутный интерес. Местность не предмет речи, а ее ресурс. Возможно, это означает наличие, все же, цели, чьей? А что бы я делал в тот день, когда зашел в бар, если бы все это не началось? Чем бы занялся? Да нет, не только ресурс1йё9.

Похоже, это Густав, кот крапчато-полосатого и чуть рыжего цвета. Он любознателен – типично, но ему свойственно внимание именно к исследованиям, еда его интересует меньше. Не клянчит. Почти не мяучит: бурчит, крякает и гмыкает. Когда был небольшим, месяца четыре, мы начали возить его на хутор, на выходные. Так что еще и изучение открытых пространств. Он быстро осознал разницу с квартирой, у него как-то сразу уложилось: после хутора не удивлялся дому, не страдая ни там, ни там. Тут так, там этак. Раза со второго это стало для него одним комплектом. Ну и парковки по дороге, где он на поводке: очередные места фиксируются не в варианте обжиться в них навсегда, а всегда возможно опять что-то новое. На хуторе идет по нужде на двор, а никто ему это не объяснял; в городе – в лоток, понимая разницу обстоятельств.

Но не сказать, что в нем все зашито исходно. Некоторое время не мог правильно интерпретировать собачье размахивание хвостом (черный пес формата овчарки, полметра в холке, а кот тогда был 35 сантиметров в длину, не считая хвоста), выгибал спину и т. п. Не всякий раз, но иногда, как бы забываясь. Или ему надо было пояснить лазанье по деревьям, на хуторе старые, большие яблони. Пару раз приходилось нести лестницу и снимать, но он тут же повторял попытку и разбирался уже сам. Вскоре стал понимать, когда ему подсказывали, на какую ветку лучше пойти, – шел по ней и слезал. Сначала пытался спускаться вниз головой, что в противоречии с устройством когтей. После переобучился, но все равно хвостом вниз движется нехотя, предпочитая снижаться по ветвям. Что ли, желает видеть, куда идет. Он-то, похоже, и создал волну исследования всего подряд: что все это такое тут вообще, а?

Иначе с чего бы я стал все это собирать? Поликлиника как первая заграница – ok, и что? Личными историями я заниматься не склонен, поэтому влияние кота G. несомненно. Впрочем, поликлиника, там был еще один порог: осознание, что в организме могут быть неполадки, то есть – по факту он не является тобой, а каким-то дополнительным к тебе устройством. Там же и какая-то физиотерапия, ультразвуковое прогревание, прививки. Зашивали палец на ноге, разрезанный об осколок бутылки. Починка агрегата, отчуждающая тебя от него. Никогда не вспоминал, но кот и это вытащил. У него ж в детстве возникла проблема согласия с собственным обликом: время от времени с недоумением смотрит, смотрел в зеркало (он через него видит и соотносится: на игрушку через зеркало реагирует, на того, кто его зовет или если кто-то пришел). Мог подумать сначала, что по виду такой же, как мы, но это не складывалось. Хотя умывался же и прочее, но недоумение явно присутствовало. Особенно с хвостом – разглядывал по-разному, смотрел, как тот шевелится. Не ожидал он его в своей жизни, похоже. Кот реален, конечно. Сфотографирован и по поводу самопознания в отражении, и по поводу хвоста.

А вот человеческий возраст, ему больше 60. Какие варианты? Ах, подводить итоги, складывать опыт; оттенок «как все стало не так» в вариант включен. Постепенно гаснущее сознание склонит – ну, теоретически – к романтической нежности в отношении всего подряд, бывает. Негодование – само собой (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие – в комплекте). Еще вариант: делать вид, что ничего не происходит, все как обычно. Следующий: в самом деле вести себя так, будто ничего не происходит. Между этими вариантами есть разница, и непонятно, какой наивнее. Можно предъявлять себя мудрым и бесстрастным, расписывая ход времени на своем примере. Само собой, вариант поучительства. Все варианты социальны – с кем именно это было, внутри чего, а где эта предполагаемая социальность, ее ж, привычную, время уже съело? Можно суметь вести себя как-то так, что вопрос о возрасте и не возникнет. Но и это социальное поведение, раз предполагается, что вопрос возникает или нет. У кого, собственно? Где он, этот навеки опекун? И какой социум на улице Авоту? В баре и «Болдерае», но это не общесистемная социальность.

А хвост – другое дело. Хвост и есть хвост, откуда-то взялся. Если понимать личное прошлое как хвост, то время не копится конкретно в тебе. Ничего не навешивает, не склоняет к вариантам, оно ровно хвост, а ты – какой был, и это получается само собой. Даже латентную истерику физлица (возрастную) можно локализовать в хвосте, в его подрагиваниях. Ах, ощущаешь себя без возраста, происхождения и прочего – легкий материально и вообще. Если человек не думает о своем времени как о хвосте, то обрастет образованием, связями, недвижимостью, таким и сяким, станет важным, неповоротливым. А когда с хвостом, то ничего не нарастет, разве что локально: в распивочной, например, затеется какая-то основательность, но она ненадолго.

Стал бы и я – осознав это – весьма легким существом, с приязнью относящимся ко всему вокруг. Однако ж некая темная прозрачная материя склоняет влипать в эпизоды, а к тем подцепится всякое прочее, утяжеляя тебя даже при наличии хвоста. Впрочем, тот помогает балансу, а всякое новое влипание нейтрализуется его очередным движением. И становится легко, и почти возможно летать.

Все началось в распивочной, а я бы в нее не зашел, если бы не исследовательское воздействие кота G. Не преувеличение, именно его изучение окрестностей склоняет вести себя так же. Будто вокруг него возникает воронка, всасывающая в себя новое, ее ощутишь – установится и в тебе. Видишь, как в него все вписывается в непредставимом для тебя виде, рядом устанавливаются связи между всем вокруг. Разумеется, кот G. – именно кот, не подставной объект. Ничего общего с персонажами мультфильмов и проч. гофманщиной, по клавиатуре он пройдет как кот, Еккккккккккккккккккккк6Й!Фисм. Хождение кота по клавиатуре – это правильный шум, если в тексте нет шума, то он гипс и вата. Интенсивность любознательности G. не исчерпана, он еще и зимы не видел, и начала весны.

Итак, пространство, в котором собираются слои, их представители, пусть даже их какие-то лоскуты. Тут бы выйти из материальной реальности в какую-то смежную область, неподалеку, однако такой ход в эту реальность уже включен. Но есть щель: реальность не всегда стабильна. Например, сегодня погода такая, что Брунениеку от Авоту в сторону Чака выглядит, будто даже не начало XX века, а конец XIX: к вечеру свет такой, что цвета как на дореволюционных открытках. Дома соответствуют, они же все те же. Через здешние виды легко уйти в какое-нибудь из предыдущих времен. Не выдумывая, примерно понимая, как было устроено. Двухколесные телеги с ручкой для перевозки небольшого добра; столярные и жестяные мастерские в полуподвалах, те же дровяные подвалы, уголь, торфяные брикеты; порции дров, поленьев, стянутых железным обручем.

Электрическое освещение, желтый свет над улицами, раскачивается на проводах, жестяные колпаки лампочек дребезжат; деревянные радиоприемники, черные эбонитовые телефоны. Плотная бумага в лавках. Дым от торфяных брикетов, угля, дров, они пахли по-разному (горький – уголь, душный горький – брикеты, сухой и сладкий – дрова). В центре его уже нет, здесь еще бывает. Это не ностальгия, тут все как стояло всегда, да и сам ты тут. Время прошло, ну и что? Но почти нет описаний, как функционировал быт, без антропологии, в бытовых деталях – как покупали билет на самолет, как летали, как ездили в поезде. Механические устройства жизни, определявшие ощущения.

Всяческие мелкие дела: как выглядели сигареты, где покупали продукты, когда не было сетевых магазинов. Ладно, были и универмаги. Как происходил прогресс, когда тот считался безусловно существующим. Не для того, чтобы из этого что-нибудь вывести, но есть же какие-то дырочки или клеммы, через которые можно подключиться ко всему городскому. Найдешь их – можно будет подключиться и к чему-нибудь неизвестному. В висящей повсюду непрерывности есть дырки, клеммы, интерфейсы, щели для подсматривания между слоями. Рябину в глубине двора напротив чебуречной мы снимали, когда делали сюжет о безработных (в том доме, где «Болдерай» была первая биржа или пункт их регистрации, примерно в 92-м). Для закадрового текста, фоном: рябина, гроздья, в доме за ней чья-то рука открыла окно. Старая рука, вряд ли он еще жив.

Однородность, узкий спектр жизни, внутри которой находилось определенное разнообразие. Зал на Брунениеку с джазом, не гламурным; полутемный, от входа или из углов тянет табачным дымом. Может, внешняя однородность и склоняла к разнообразию чувств. Изощренность ощущений была хотя бы и в том, чтобы находить отличие в таком-то супе в такой или другой столовой, хотя всюду готовили по стандарту. Или зайти в такое-то кафе, потому что в нем бывает ликер «Мокко» со сливками. Сладкие жирные вещества сглаживали аскетизм прочего быта. Какое-то другое устройство физиологии, ощущения уже не вспомнить.

В этих домах должны быть картины на стенах. Остались, остаются. Небольшие, маслом, в темных деревянных рамках. Море, берег моря, по большей части серые, с редким красным или желтым пятном. Или лес, сосны, солнце. Поля с глинистыми дорогами. Или же инкрустации, обычно условный берег, непременная сосна на краю дюны. С врезанным янтарем, изображает солнце над морем. Эта физиология еще присутствует, но как вписать сюда, допустим, Гердера? С чего тут Гердер?

Тот жил в Риге с 1764-го, после Кенигсбергского университета. Преподавал в Домской школе, с 1767-го по 1769-й был адъюнктом пастора в Гертруде, пять кварталов от Авоту. Возле бокового входа в церковь есть угол, где я иногда курю, уже лет 50 (школа была на Акас, рядом). Примерно здесь Гердер думал об историческом наследии и национальных государствах. Тут, но не при самой этой церкви, нынешняя версия сделана в конце XIX (неоготика, темно-красная). У Андерсона (Benedict Richard O’Gorman Anderson) в «Воображаемых сообществах»: «Блаженно игнорируя некоторые очевидные внеевропейские факты, великий Иоганн Готфрид фон Гердер (1744–1803) провозгласил, что denn jedes Volk ist Volk; es hat seine National Bildung wie seine Sprache, „Каждый народ есть народ; он имеет свой национальный склад так же, как имеет свой язык“». Какие народ и язык Гердер имел в виду здесь? Впрочем, он первым стал собирать латышские песни (по ошибке назвав их дайнами, daina – «песня» по-литовски, но так и поехало). А вот von он только с 1802-го, когда провозглашал – им еще не был. Да, занудство, но это издержки положения: если в окрестностях предполагается непонятное, то все прочее должно быть четким.

Собственно, Гердер зафиксирован и неподалеку. За Таллинской есть гимназия его имени – не знаю, почему так. В его время там были дюны и песчаная дорога. Гимназию я видел, что она им. Гердера – не знал. Обнаружил, прогуглив Гердера в Риге. Нашлось и такое: 28 ноября 1939 года был закрыт немецкий Herder-Institut, – это уже пакт Молотова–Риббентропа, первые последствия. Есть памятник Гердеру сбоку от Домского, небольшой бюст в небольшом сквере. В начале 90-х бюст кто-то развернул на 180°, затем тот вообще исчез (у нас редакция была рядом: был, исчез). Вернулся уже в правильном положении, лицом со стороны надписи. Хотя наоборот было логичнее, смотрел прямо на Домскую школу. Туда Гердера устроил преподавать то ли Гаман, то ли Харткнох, то ли оба, совместными рекомендациями (все они знакомы по Кенигсбергу). Отчего он возник в этой истории – не знаю. Все-таки пять кварталов в сторону. Какая-то личная связь: в курении возле церкви было и остается что-то, соединяющее с этой историей? Но такая связь весьма холодна, а сопряжению дальних элементов следует быть эмоциональным, как иначе им дотянуться друг до друга? Значит, бывает и так.

Гердер плюс Гете при идеологическом энтузиазме Гамана – это Sturm und Drang. Johann Georg Hamann некоторое время (не очень короткое) тоже был рижанином. Но и он на районе бывал вряд ли, жил в Задвинье, да и какая тогда Авоту. С Гердером в Риге не пересекся, тот приехал сюда после его отъезда. Ну а где Sturm und Drang, там и Гайдн – и тут уже никакой связи с этим городом. Но зайду теперь в бар, негромко включу на телефоне Froschquartett, и Гайдн начнет иметь отношение даже к бару. Нет, чрезмерно декоративно: лучше включить Ö1 ORF, австрийское радио – там и сыграют, у них много классики.

Как коммутируют слои? Понятно, их связывает некий субъект действия, но это потом, сначала же что-то же помещает их сюда и они могут быть связаны. Что-то вытягивает их из заведомо разных пространств. Притом что степень разницы гуляет, квартет Гайдна ближе к фактуре старой краски ворот на Брунениеку, чем к обстоятельствам рижской жизни Гамана. Где они теперь тут неподалеку друг от друга, что за место? Если повсюду дырочки и клеммы, то подключиться можно к чему угодно: значит, обнаружилась техническая начинка мироздания, и дело уже не связано с улицей Авоту. Но именно здесь что-то образовало территорию, на которой можно собрать то, к чему подключился.

Но почему выбирается именно это, а если есть последовательность, то – предполагается какой-то процесс, кто его ведет? Сможет ли гипотетический ИИ понимать код, на котором написан? По крайней мере, разглядеть его в себе? Ощущаю ли собственный код я? Ах, по крайней мере, допускаю, что он может существовать, что уместно хотя бы для практических применений.

Что в основе связей и насколько переводимо в слова? Чалмерс в своем хите (The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory, 1996) сетует, что язык устроен нарративно, не годится для описания феноменальных качеств, те могут быть представлены лишь «в терминах связанных с ними внешних свойств или же в терминах сопряженных с ними каузальных ролей». Типа, у ощущений нет слов о себе, они вынуждены соотноситься с внешним, с каким-то действием. Ну, Чалмерс без терминов не умеет, не его это работа, но язык – дело социальное, а то. Возник на действиях, взаимодействиях, там на 99,9% и используется. Личные ощущения описать прямо не умеет, надо дать контекст, в котором ощущение может быть опознано, выстраивать сходства, лепить эпитеты и т. п. Но вот же: своих описаний не имеют как частные ощущения, так и общие штуки, которые просто не упоминались раньше. Как-то это уравнивает разные ситуации.

То есть они одно и то же? В первом случае не знаешь, как объяснить, во втором не можешь понять, но это мелкая, очень мелкая разница. Связывание слоев, предъявляемое последовательностью фрагментов, – это уже само связывание или еще только его упаковка? По какой-нибудь абсолютной шкале рассуждение об упаковке менее упаковочно: сама упаковка о себе как об упаковке не думает. Есть пространство, вход в которое через улицу Авоту и даже через конкретный бар, в котором могут собираться разные слои, которые затем можно соединять. Но кто именно заходит в это пространство, когда вошел в бар?

Еще: на Авоту что-то странное со временем. Не с историческим-актуальным-культурным, а оно как-то исчезает. Куда-то девается, без каких-либо предпосылок, вроде ухода в себя или озабоченности каким-либо навязчивым чувством. Только что свернул с Мариинской, а уже и церковь. Да, всего километра полтора, но все же. Может оказаться, что прочтение этого текста – когда будет дописан – займет столько же времени, сколько идти по Авоту. Все читают с разной скоростью, но для кого-то время чтения окажется равным времени его прохода по Авоту. Конечно, среди тех, кто при чтении не шевелит губами.

Какое-то здесь тихое дрожание и дребезжание, более-менее знакомой, но так и не понятой природы. Всегда хочется его зафиксировать, чтобы потом думать, – раз уж не понял сразу. Найти для него какой-нибудь внешний фактор, тот же объективно есть, откуда бы иначе дрожание. Какая-то форсунка, которая что-то сюда впрыскивает, чтобы жужжало. Форсунка или, допустим, устройство с кодом HDJL7d9 или еще каким-то. Тогда источник дрожания, дребезжания и жужжания будет, станет надежным, перейдет в рациональное. Можно разобраться и даже починить, если в жужжании возникнут перебои.

Полно штук, которые влияют, являются существом дела, оставаясь скрытыми. Надо их кодифицировать, даже если непонятно, что они такое. Будет названо – проще разобраться. Без частных ассоциаций, хоть случайным набором символов. HDJL7d9, вот и славно. Это здесь, на Авоту – на конкретной, по всей длине, – присутствует и работает, жужжит, даже если ее/его не слышно. И у HDJL7d9, похоже, двойная природа. Она и работает, и дырка, выводящая своим действием из замкнутости слов/терминов. Потому что необоснованна и непонятна.

Просунешься в дырку, а там новая поляна и указатели. Например, общая для всего, что приходит в голову, субстанция: на ней написано СБСТЦ красным по желтому, сама субстанция чуть более желтая и не совсем прозрачная: надо же видеть, к чему прицеплять табличку. В ней сгустками плавает ее базовое вещество, ВЩСТВ, серое в темно-серую крапинку. Ну и ПРСТВ, конечно, – само пространство, куда заходят слои, пусть будет светло-рыжим, в баре примерно такой свет на входе. А 20 г водки – это волна или частица?

Пространство набито слоями, они готовы связываться друг с другом, даже если от них никто не хочет ничего. Пока тарахтят себе по-разному, не обязательно, что громче тот, кто раньше пришел. Свадебные салоны чирикают, китайское бистро пощелкивает, 80-е как звук радиопомех, военный губернатор Эссен чиркает спичкой, зажигая предместье, кафе «Гайлитис» почти молчит, иногда вздрагивая, как холодильник, ненадолго; время, прошедшее с 1812-го, идет по району, шварк-шварк. Слои тарахтят одновременно, их родные время и место уже не важны, они составились в механизм, который ничего пока не делает. Стоят, готовы перемешиваться в общем деле; фурчат на холостом ходу, еще не зацепились для движения. Разница их физических и прочих качеств пропала, теперь они в ПРСТВ и СБСТЦ, состоят из ВЩСТВ. Жужжат и ждут: должен появиться субъект, который начнет с ними что-нибудь делать. Он уже их собрал, но без его предъявления будто и не происходит ничего, а как появится, то предыдущее перестанет быть путеводителем по Авоту и сделается чем-нибудь еще.

Кто, что это за существо, следующее здесь по важности после кота G.? В чем состоит его цель или же прихоть вытаскивать какие-то факты и истории, не имеющие отношения почти ни к чему? Находится ли уже в пространстве, куда все сводится, или еще должен подойти? Никак не появится, а уже бы и мог, просто Годо какой-то. Его присутствие не ощущается, но нет и ощущения отсутствия. Все складывается, чего-то не хватает, он должен объявиться конкретно.

Ну, я снова в баре, пусть заходит. Чуть-чуть неловко за то, как все сделалось всерьез, ожидание и рассуждения. Работает ли еще серьезность, существует ли? Как в библиотеках: каталоги, заказ, ожидание выдачи, курилка. Найдешь что-то существенное, к нему последовательно добирался. Оно направит к следующей серьезности: даже не обнаруженным, а последовательностью действий. Наверное, правда теперь не массивная, она – предположительно – легкая, почти мимолетная. И, разумеется, прогресс закончился с закрытием курилок, чуть раньше – когда возникла мысль их закрыть. Примерно тогда все стало делаться веселее: футболки с принтами, мерчи, мемы, кофе с сиропами. Новые телефоны навязчивее прежних, обновления операционок, ох; все сразу адаптированное. Ах, прежде любое письмо, звонок, взаимодействие – событие, а теперь по ночам телефон булькает, и это пустяки: либо спам в почту, либо ерунда в соцсетях; не отключил notifications. Внешние воздействия обернулись чепухой, тем более – неизвестные внешние воздействия, что вовсе странно. Это не эмоциональные высказывания.

Тогда так: новые или неведомые сущности теперь не предполагают своего признания, обнаружения. И пристроить их не к чему, всего и так хватает, и нет запроса на их поиск. Зато тогда в неведомых пространствах можно блуждать как вздумается, безо всякой цели. Теперь там просторнее, никто не рыщет из практического интереса или ради досуга. Существа оттуда заходят сюда, уходят незамеченными. Вот и сюда должно прийти одно из них.

Серьезность здесь появилась потому, что сейчас она обнаружилась в баре. Другая и какая-то реликтовая. Присущая заведениям, где пьют водку, а зачем иначе сидим и пьем? Впрочем, тут пьют пиво, да пока и ранний вечер. Барменша и посетители обсуждают чей-то день рождения, собираясь устроить пикник за городом. Вот, они тут насквозь знакомы, а я посторонний, ничего о них не знаю, а среди них, поди, бывшие принцессы, принцы и злодеи района. А кто-то и еще действующий кто-нибудь.

Разговор зашел о том, что надо бы достать казан. Один говорит, у знакомого есть, надо съездить и взять, хороший, чугун украинский, не китайский. Кому-то поручили съездить за чем-то (овощи, хлеб), кто-то берет скатерть и посуду. Рассуждали, приглашать ли этого, определяемого мужем Н[…] и маразматиком. Это, понятно, тот англоязычный дядька. Н[…] вроде говорила, что он не поедет, а никто его приглашать и не собирался, потому что маразматик и т. д., хотя пикник попадает и на его день рождения. Снова о том, что надо ехать за казаном, а такой-то купит мясо, ну и по кругу, в схожих основательных интонациях. Но когда у кого-то звонил телефон, отвечали иначе, барменша И[…] начала развернуто говорить о делах совсем другим голосом. Но серьезность все равно окутывала хождение вокруг будущих действий, постепенно делающихся конкретными.

Не был описан в частностях интерьер. В баре не советская аутентика, была ли тогда эта точка? И не помню, и как бы она тогда была? Скорее из 90-х, кооперативного стиля. Неживые подсолнухи, заблудшее сиденье-подушка, изображающее срезанный поперек арбуз. Мелкая сувенирная красота – не раздражающая, потому что как бы уходит за скобки, а вместе с ней и остальное уходит за скобки. Столы, кружевные скатерки, салфетки, вазочки с цветами – настоящими, еще только начало осени. Все происходит сейчас, здесь выпадение в топографическую паузу, где есть ощущения, но нет действий. Все как было: рядом проезжают машины (дверь бара приоткрыта), тепло, дождя нет. И[…] наливает кому-то следующее пиво, разговоры цепляются и за тех, кто прошел мимо полуоткрытой двери (из такого-то дома, такие-то, делают то-то). Место, где конденсируются тело, плоть – со всякой ее влагой и запахами, а также одежда и прочее. Текучка отсечена, и где бы еще, как не здесь, могли бы собираться слои всего, что есть и было вокруг? Место отделяет запахи и заботы, будто выжигая физиологию холодом.

Что, если эту машинку увести от Авоту? То же локал в Леопольдштадте, венский же «Голодный койот», еще Blauensteiner возле ратуши. Или Брюссель, это 1994-й, кажется. Идти со стороны Центрального вокзала, через Ратушную площадь, возле биржи, что ли, раскоп древних фундаментов. Там налево неширокая улица, параллельная бульвару, в ней кафе. Помещение побольше, чем в баре, прямоугольный зал, стойка, железная печка, крашенная серебрянкой – в Риге такие тогда тоже кое-где сохранялись. Вдоль стен диваны, похожие на сиденья старых троллейбусов/автобусов. Да они и были: кожаные, коричневые, продавленные и потрескавшиеся, вдоль каждой из боковых стен.

Перед ними ряд столов, стулья с другой стороны столов, проход в середине. Люди свои, небогатые, не туристы. Старая дама обособленно пьет вечернее шампанское, кто-то в углу ест пиццу. Народу немного. Понравилось, но я куда-то спешил. На другой день зашел снова, мне по дороге, гостиница была за бульварами возле канала. Теперь зал заполнен, рядом сидели пившие пиво дядьки, один все бормотал «Брель, Мари́к», тыкая рукой куда-то вбок. Вряд ли это была новость для остальных. Может, он тут всякий раз вспоминает эту парочку: сбоку брелевский район, а дядька как бы показывал, где жила она. На стене в рамках, темных деревянных, рядом висят эмблемы футбольных клубов – «Реала» и «Барселоны». Чтобы рядом два антагониста? Или тогда они еще не были такими принципиальными антагонистами, а и каталонская тема хозяина не волнует?

Потом, что ли, в 2015-м, шли мимо с R., я узнал заведение, то есть – место и помещение, там уже японская еда. Еще на углу, наискосок от биржи, в 94-м стояла тележка с фритами. Открытый огонь, масло, чад. Кажется, еще суп в стаканчиках. Рядом, возле прочно закрытого то ли цирка, то ли театра, был табачный киоск, «Житан» и «Голуаз» еще без фильтра, короткие. Теперь тележки нет, но все на месте: фриты переместились в угол здания, возле которого она стояла. В первый этаж: длинная очередь, картошка в пакетиках-фунтиках. Не обратил внимания, что теперь с театром-цирком.

Если от фритов идти к каналу, то справа будет церковь Св. Катерины. На стенах старые и прочные потеки, в каждом проеме они будто города: готические, сырые и темно-зеленоватые. Перед площадью на углу двухэтажный дом, библиотека Ste-Katherine, а на ней работа Space Invader’а. Розовая с двумя белыми глазами в сером слепом проеме окна. Этот французский человек делает в разных городах пиксельных персонажей из Space Invaders (игра для игровых автоматов, японская, 1978-й). Персонажи небольшие, обычно горизонтальные, цветные. Из мелких кафельных квадратиков, как бы немного разрозненная мозаика.

Я их обнаруживал в Лондоне (сбоку от Барбикана, на Old St), в Кельне (возле собора, там справа – если смотреть в его сторону – тощая аркада, на бетонной колонне с краю маленькая работа). Сиреневая на желтом, размером, как блямбы (белая и желтая), отмечающие городские коммуникации, рядом с ней. Впервые заметил в Вене, на углу Нойшитфгассе и Келлермангассе, сбоку от сквера, где статуя Августина. Сине-белая на темно-сером доме, на углу, довольно крупная. У него на сайте работы задокументированы, есть, например, Invader в Шарлеруа. Так что он не богат, Шарлеруа – лоукостерный аэропорт, часа полтора на автобусе от брюссельского вокзала, мимо Ватерлоо. Улетали мы оттуда. Проект давний, наверное, и сейчас активен. Вот он как-то сшивает эти – если и не города, то окрестности, где проставлен инвайдер. Ведет себя как не появившееся пока существо, превращает себя в приключение, в трип.

У Invader’а обнаружилось нелепое продолжение: пару лет назад в Нью-Йорке была выставка It’s a thing x Mr. Brainwash (по работе попалась). Пресс-релиз: «Mr. Brainwash – французский стрит-артист и видеооператор, известный крупными объектами и принтами знаменитостей, таких как Мадонна, Кейт Мосс и Мэрилин Монро. Его практика извращения культурной иконографии и присвоения всего подряд заимствована у Энди Уорхола, Кейта Харинга и Бэнкси». Brainwash, Мозгочист. Известность отчасти спекулятивная: Brainwash, Тьерри Гетта, попал в фильм Бэнкси «Выход через магазин подарков» (Exit Through the Gift Shop), представлен в нем французом, «перебравшимся в Лос-Анджелес, где купил магазин одежды и видеокамеру». Сущая ерунда, но вот: он начал с того, что стал фиксировать работы «своего брата, более известного как Space Invider».

Потом сам захотел быть художником. Выставка тупая: собраны, например, портфели-сумки-чемоданчики, осуществляют казуальную монументальность. Комплекты других однотипных вещей. Расставлены, ничего никуда не двигается, в гербарии смысла больше. Невнятно, а фон, на котором слабо шебуршит Brainwash, неведом. Может, играет на тему что считать искусством. Впрочем, он в LA, там это нормально. Еще в Гетти выставят, а то и в Броде. Да, он рассматривался в качестве одного из тех, кем может быть Бэнкси (из-за фильма, прежде всего). Artnet.com оценивает такую возможность как 2 к 10 (7 People Our Investigations Have Determined Are Not Banksy Despite the Circumstantial Evidence to the Contrary; Dec. 3, 2020).

К чему он тут? Ну, как-тоязщджжх, хм. Зацепляться может что угодно. Да, кота зовут Густав потому, что было так: кто-то мелкое плакало под лоджией (пятый этаж). R. вышла во двор, он выскочил из-под машины, кинулся в объятия. Я тоже спустился, от меня не шарахнулся, ну и все. Как-то сразу выглядел именно Густавом. У нас это не экзотика, например – в соседних окрестностях кафе «Густав Адольф», теперь невпопад помодневшее. А это Густав II Адольф; когда он в 1621-м забирал Ригу у Польши, в том районе был его военный лагерь. Ничто не сплошь, всегда высунется что-нибудь немотивированное.