Помоги проекту - поделись книгой:
Он повернулся спиной и приподнял слегка шляпу. Я удалился, убежденный, что не понравился ему. Но дня через два милорд маршал сказал мне:
– Его Величество мне говорил о вас; он намеревается дать вам здесь место».
Но предложили ерунду вроде надзора за кадетами, а бытовые условия ему не понравились. Еще Казанова профильно сообщал, что «…ничего не могу сказать о любовных похождениях этого короля: к прекрасному полу он чувствовал отвращение и антипатию, которых нисколько не скрывал». Справочники согласны: «Гомоэротические мотивы изобилуют в любимой резиденции Фридриха – Сан-Суси. Из окон кабинета Фридриха просматривается фонтан со статуей обнаженного Антиноя. В Новом дворце […] самая большая фреска изображает представление Зевсу юного Ганимеда». Собственно, доминирования гомоэротики в статуях не видно. Впрочем, я не в теме. Но тогда большое количество голых дам в этом контексте могло соотноситься не с физическими желаниями, а с чем-то иным. Какая-то у них была другая функция. Понятно, антично-мифологическая, но уж слишком конкретно они выглядят. И не такое уж качество, чтобы внешние формы стушевывались, оставляя только идеал. На стенах желто-белого дворца вообще дикие морды, еще и грязные. Грязь там уместна, физиологична, добавляет реальности. Может, все это просто чтоб гостям было приятно, ну и как в Версале. А Фридриху все равно.
Эти истуканы как уроки литературы. В голову заходят Дианы, Юноны, Юпитеры, Марсы, Муму, коты на цепи, бедные Лизы. Обживаются там навсегда, без них себя и не вспомнить. Нормативному российскому мозгу было бы удобнее, когда б не Марсы и Венеры, а полунагие Онегин и Ленский с нагими Таней и Олей. Тут и преемственность бы возникла, ходил же их автор в халате меж античностей Летнего сада. Или же статуи должны были конкретно излучать беззаботность, негу и блаженство?
Беззаботность здесь не безусловна. Один из комментаторов предлагает не считать, будто Sans, souci – именно она. Нет, «фраза отражает воззрения Фридриха на вопросы жизни и смерти». Он-де хотел умереть как философ. Устроить себе могилу возле дворца Фридрих II распорядился еще в начале стройки. Прогуливаясь с кем-то (имя не названо), Фридрих указал спутнику на выкапываемую яму и пояснил: «Вот только тут я буду без забот». На этот факт внимания не обратили (или не узнали) и поняли девиз в духе беззаботности всей территории. Впрочем, тоже ж ерунда: мог быть не в духе и имел в виду «только здесь мне от вас покой и будет».
Нега и блаженство – понятия не метафизические, не вневременные. Порог боли, болевой порог разный для разных людей. Порог удовольствия тоже разный, кому-то ничем не угодить, а кому – от карамельки эйфория. Чуть-чуть ему чего-нибудь, и уже поползло по коже или же внутри нечто, раскрывающееся по ходу мелкими цветочками; ягоды созревают, будет компот. Неизвестны пороги удовольствия в разных культурах в разное время, логично же предположить, что такой порог существует и для сообществ. Создание места, где декларируется беззаботность (все равно, какая именно), само по себе хорошо. Не так и важно, через какую дырочку (или еще как) беззаботность и последующее блаженство начинают поступать, обволакивая. Поэтому нюансы здешней как бы античности неважны, но предъявлено наличие лучшего мира.
Тогда есть тема мантры и паролей. Sans, susi, сансуси – словосочетания, отпирающие вход в свое пространство (как, например, ночь, улица, фонарь, аптека). Оболочки, логины, passwords, мантры. Сим-сим, откройся, сказочный мотив D1552.2. Работает: скажи где угодно Sans, souci, и отчасти окажешься в нем. Здесь и в самом деле как волшебная пещера. Другие места давят, навязывают себя, это – нет. Если и навязывает, то неявно. Навязывает, я же продолжаю всем этим заниматься. Висит: и отдельно от всего прочего, и не отдельно. Не ощущает неловкости за то, что висит и никуда не движется, разве что как-то вокруг кругами.
Поэтому здесь, в этой части текста, отчасти желатиновая область. Как желе, студенистое. Неплотное, едва заметное, немного тормозящее виды и мысли – они чуть со сдвигом, немного колеблются, как бы добавляя себе нечеткость и расплывчатость, выделяя небольшой туман. Это объективное свойство области, делать с ним не надо ничего. Если теперь студенисто и желеобразно, значит – так и есть, не высушивать же силком. Если высушить, то проект окостеневает, делаясь сделанным. Субстанция уместна, появилась какая-то слизь, неопределенная и действующая. Она не всякий раз возникает, незачем ее превращать во что-либо. Может, она и есть главное, для чего все затеялось – все на свете, лишь бы она появилась и стала распространяться. Пусть сама перейдет хоть в мороженое, в белый пломбир, оплывающий.
Внутри парковых объектов своя жизнь, как в коконе. Воспроизводится ими наружу, облепляется деталями (пыль, погода, тени от деревьев). Если даже это и выдумано, то все равно: раз придумывается, значит – так и есть. Исходно стерильное, стерилизованное, почти нефизиологическое. В той же мере, в какой нефизиологичны бинты. Внутри этих статуй, если их раскалывать как орехи или куски породы, стеклянные детали общего механизма, который склоняет производить эти мысли и высказывания. Изо всех понемногу сочится небольшой смысл. Белые, гладкие, как жирные личики эти статуи, эманируют оболочку идеальной жизни. Конечно, идеальная жизнь может выглядеть и криво: неорганикой или плохо пахнуть – для тех, кто со стороны, ну а внутри-то славно, когда уже внутри.
Они и сейчас распространены. Понатыканы при домах нуворишей или цементно-гипсовые отливки в магазинах «Для дома и сада» вдоль трасс. То есть они людям нужны. А если бы завелись не эти чучела, не городские недозверушки из камня и металла, но пластиковые (или какие-то) гладкие тела, как бы это выглядело? Впрочем, они есть, в рекламах. И картинки, и манекены. Оk, реклама должна склонять к продукту, но зачем гладкоизящные тела возле автомобилей или при упаковках йогурта? Вероятно, дело в неге и блаженстве. Рекламные тела не имеют отношения к виду тушек тех, кому предназначена реклама. Значит, они переключатель на другую частоту существования. Не так чтобы мифологическую, как статуи, но предъявляющие другое и лучшее пространство, вход в которое через предлагаемый товар/услугу. В потребителе возникает аналогичное сияющее тело, потенциально оно есть у каждого – ведь рекламы не вызывают зависть или негодование. Значит, есть у каждого, недоразвитое – как небольшая белая личинка, обычно пассивная. В моменте транзакции (видит рекламный щит) личинка возбуждается и занимает всего человека. Люди превращаются в идеальные создания для коммуникации с предметами, друг с другом и с самим собой в новом, весьма улучшенном варианте. Увы, развитие этой личинки художественно не воспроизвести, пожалуй. В каком виде это возможно сделать? Словами-то да, но они не предъявят красоту трансформации.
Или в социальном случае, без превращений: искусственный, небольшой рай. Буфет в опере, белые скатерти, выходные одежды. Промежуточная, отчужденная от местности и времени зона, не метафизическая. К ней привыкли и странность таких построений не замечают, все работает надежно. Но мир перейдет в другой эон, когда манекены сделаются как люди, разноформатными. Толстыми, кривыми, с одышкой. В искусстве так давно, а когда такими станут и манекены, то получится всеобщий рай: все начнут называть себя как угодно и кем захотят, вмиг этим и становясь. Каждый будет ровно hier und da, ровно такой, каким ему хочется быть, как же не парадиз.
Статуи могли бы и расти. Климат здесь хороший, могли бы. Как гриб, который увеличивается, не добавляя смысла своей исходной идее. Стали бы задевать друг друга, с ними бы пришлось что-то делать, подрезать, пересаживать. Марс пошел бы в рост лучше остальных, под его напором стала бы искривляться Флора, ну и т. д. Да, с картофелем на могиле ерунда какая-то. Где и когда Фридрих II его внедрял? По всей будущей Германии или в Пруссии? Пишут, что он и начал, рассаживая ее в королевском огороде еще в Берлине. Но в Брокгаузе и Ефроне указано, что дело началось в 1717-м, в Саксонии, а в Пруссии – только в 1738-м. Внедрять его начал еще отец Фридриха II, Фридрих Вильгельм I. Даже якобы издал указ рубить носы и уши тем, кто сажать откажется. Но в какой момент факт можно считать свершившимся, внедрение осуществлено? Когда начались рецепты блюд из него? Теперь корнеплод доминирует, 5 790 000 ссылок в гугле на Kartoffelsalat. Но общественное мнение зафиксировалось на Фридрихе II, носит ему картошку на могилу. Если, конечно, это не входит в штатные обязанности сотрудников музея.
Тут ничто ни с чем не соприкасается, выгородка. Нет даже забав для посетителей, будочек с колбасой и извозчиков, чтобы катать по парку, – по крайней мере, теперь не было, и не потому, что вечереет, а и навоза на аллеях нет. Не отвлечься даже на такой быт. Статуи, аллеи, магнолии; пустота совершенно не физиологическая – даже когда тут ходят и бегают, эти действия не прилепляются к парку.
Только в таких местах и заметишь студенистую субстанцию. Здесь мало значения имеют образование, опыт, прочее. Не присутствуют, такое место. В какой-то мере не присутствуют, здесь разбираться надо способами, сочиняемыми заново. Твоих смыслов нет, тут будет только то, что спровоцирует территория. Всегда и всюду при тебе множество историй и ощущений, а теперь они вспоминаются только усилием. Сырые разводы на кафельном полу пельменной в слякоть какого-нибудь года из конца 80-х сюда сами не придут. Отсутствует даже самая физиологическая физиология, ни разу же не упомянуты мелочи: захотелось того-то, немного устал, понравилось, зачесалось – нету их. Да, можно заметить, что этого нет, но тогда будет умственное усилие. Здесь антисептик, вот что, антибиотик даже: ни местные элементы, ни то, что по их поводу приходит в голову, не делают эмоций. А если что и возникнет извне, то не станет соединением с реальностью вне парка, но будет втянуто сюда и продезинфицировано на въезде. Нет энтузиазма, ажитации. Ах, ничто не замутняет твою субъектность, не пытается ее модифицировать, не склоняет пересмотреть представления о чем-либо и уж вовсе не предполагает социальных ролей. Связи, возникшие здесь, останутся тут, внутри. Антибиотик, сансуси, невещество. Может, не только стерилизует, а и что-то делает, обозначит еще себя.
Легко вообразить Луна-парк: колесо обозрения; персонажи, наряженные как в то время; карусели, мигают лампочки, позвякивает музыка. Невнятные развлечения вокруг фонтана и в ближних аллеях. Красная дорожка на лестнице ко дворцу, между виноградниками. Имитация хозяйственных работ, или же реальные хозработы, надо же все это содержать. Невидимые хозслужбы небольшого размера, меньше даже пчел, поддерживают историю места. В этом нельзя участвовать, ничего не предполагает прикасаться к чему-либо. Взаимодействия тут без тела.
Здесь и не пахнет почти. Только краткие, локальные запахи. Немного – чуть стоячей водой пруда. Травой, листьями. Магнолии, кусты цветут – пахнут только вблизи. Запахнет табаком, если закуришь. Возле того концерта пахло пивом и декоративным дымом со сцены. По-прежнему ничего не навязывается, но удерживает внутри себя неощущаемой силой. Если живете давно, то зажигали же спички. Осенью: первая и вторая – только дым, третья – дым, четвертая шипит и чуть-чуть горит; прикрываешь ладонями, огонь завелся.
Если settings места не были известны к моменту попадания туда, то они контекстом не станут, а последующие уточнения в него не затянут. Он ляжет сбоку от места. Тогдашнее время не продолжается теперь. Опять распалась связь времен, да ее и нет никогда. Но должно быть что-то вытекающее и иссякающее; желания, сходящие на нет, если не были реализованы быстро. Удерживание желания растрачивает его вещество, оно иссякает. Может, в каждом времени есть паутина, грибница удовольствий. Желания как-то связаны, но если сводить их вместе, то будет слишком много соединительной ткани, упаковки. Лучше им оставаться порознь. Все это предполагает целостность объектов, но типический, всеобщий человек был возможен когда-то (хотя бы в теориях и романах), а теперь уже нет. Не беда, все склеивается студенистой субстанцией. Ах, эти выкладки как лепестки, допустим, черемухи. Или сливы.
Еще связь: статуи и кости. Вокруг пруда – белые, как препарированные в наглядные пособия; обычные, темные кости на Новом дворце. Статуи со временем совсем станут костями, а черепа доведут тему до минимума, возможного для тел. Череп тут уже есть.
Фридрих II умер в августе 1776-го. Завещал похоронить в той самой могиле, ночью. Фридрих Вильгельм II, племянник и преемник, похоронил его в Потсдамской гарнизонной церкви, рядом с Фридрихом Вильгельмом I. Во время Второй мировой гробы ради сохранности переместили (в самом деле, церковь была разрушена в 1945-м) – в марте 1943-го в потсдамский бункер, а в марте 1945-го перевезли в соляную шахту (Бернтерод, Тюрингия). После войны американцы переправили гробы в гессенский Марбург, в церковь Св. Елизаветы. В августе 1952-го гробы перевезли в замок Гогенцоллерн в Баден-Вюртемберге. Через 205 лет после смерти Фридриха II, 17 августа 1991-го, его гроб выставили на парадном дворе Сансуси. Почетный караул бундесвера, торжественное прощание. Потсдам был в ГДР, Стена расцепилась 9 ноября 1989-го. 3 октября 1990-го ГДР и Западный Берлин вошли в состав ФРГ (Herstellung der Einheit Deutschlands). То есть перезахоронили менее чем через год после того, как это стало возможным. Вероятно, знаковое действие в символическом пространстве.
Ночью, да. Факела или привезли освещение? Была ли там Мертвая голова? Череп, «Мертвая голова» вот откуда – Фридрих I умер в 1740-м. Хоронил его Фридрих II, и: гроб был покрыт тканью с вышитой на ней «Мертвой головой» (Totenkopf). Totenkopf станет эмблемой «Черных гусар» Фридриха, «Totenkopfhusaren», потом его переймет СС. Это не «Веселый Роджер», череп развернут примерно в три четверти, две скрещенные кости за ним. Похоже на череп Адама – на те с распятия капает кровь. Но сверхидеи у Фридриха, похоже, не было. По крайней мере, по Казанове: «Что же касается короля, то он не был ни атеистом, ни деистом; для него просто не существовало никакой религии, и никогда никакая вера в Бога не влияла на его действия и на его жизнь». Впрочем, это Казанова, мало ли что он.
В начале аллеи, ведущей к выходу, Флора и Помона, что ли. Слева-справа, белые, на крупных постаментах, под Флорой еще и ванна. Обычная, как чугунная, но мраморная. Здешний идеальный мир и ее не исключает, не так, что он предполагался совсем уж инаковым. А смерть была близко, с эпидемиями, детской смертностью и постоянными войнами; постоянно рядом, как именно ощущалась ее близость? Иной мир тогда тоже неподалеку, порог его ощущения – как и блаженства – мог быть невысок.
Но темы легкого перехода туда нет, что бы там хозяин ни думал впрок о своей могиле. Допущение, что нечто приятное присутствует рядом, улучшит качество существования. Тогда и чужие боги, и голые белые дамы, и ванна равно уместны. Дополняют быт, получается тоже вполне бытовой вариант. Как в любом взаимодействии – стороны постепенно приходят к согласию, они стали немного другими и им это приятно. Площадка для обоюдных превращений не на первом-втором шаге, на третьем-четвертом.
Раз этого места нет вне его периметра (и наоборот – извне периметра сюда не проникает почти ничего), то здесь может появиться что угодно, не удивит. Вот овцы. Они пасутся сразу возле главного, парадного входа во дворец, он не со стороны парка. Небольшая площадь, мягким полукругом, с одной стороны дворец, с другой балюстрада. Сразу за ней откос, мягкий – не обрыв. Внизу обычная улица, асфальт, ездят машины. На лужайке-откосе между балюстрадой и трассой некоторое количество овец или баранов. Овец, скорее. Штук 12, что ли. Толстые, будто жирные, как опарыши. Что делают овцы в общей схеме данного места? С какой целью и для чего они пасутся тут, почему чрезмерной величины – или шерсть так отросла, а они не стрижены, но – в мае? Когда их стригут, овец, разве не осенью? Да и при чем они тут? Их там 25, сосчитал. Двадцать пять видны, еще какие-то могли быть за деревьями. Они примерно как картофелины на могиле, их там тоже штук под 30, схожего цвета, потому что картошку кладут мытую. Некоторые сорта по цвету точь-в-точь как овцы; некоторые потемнее, есть розовые клубни. Овец можно считать и беззаботно засыпать, а не хватит 25, можно считать по кругу несколько раз. Они как толстые личинки, а потом из них вылетят 24 пчелиных роя и один дрон – для разнообразия. Будет летать и все разглядывать. Что еще производит искусство, как не бессмысленные ходы (в обе стороны).
Мельница сбоку от дворца отчетливо декоративная. Виноградники. Они имитировали сельскую жизнь или этот виноград ели? Картофель вряд ли был в исходном плане, кто положил на могилу первый клубень? Не было смысла класть его на пустую яму, значит – после 1991-го. Оранжерея, ботанический сад и растения аккуратные, маленький кусок организованной природы парка, чуть отойдешь – организованной куда меньше, а к его краям не организованной вовсе. Не так, что таблички возле каждого дерева (что оно такое), а просто ходи по лужайкам и между деревьями. Да, еще там хожу.
Личная приязнь к этому месту у меня может быть. Все же тут долго работал С. Р.Е. (можно послушать C. P.E. Bach, Andreas Staier – Sonaten Und Fantasien (Deutsche Harmonia Mundi – RD77025, BMG Classics – RD77025, Europe, 1989; там половина клавесин, половина фортепиано)). Но тут нет связи, С. Р.Е. слишком хорош, чтобы зависеть от места. Я и не знаю, что да как у него было в жизни. Теперь смотрю: из Сансуси он уехал в Гамбург. Да, в парке репродукторы дворцовый репертуар не транслируют. Но тот издавался, есть Flute King: Music from the Court of Frederick the Great (EMI Classics, 2011). На первой пластинке третьим (сначала C. P.E. Bach и F. Benda) будет и Friedrich der Große, Concert No.3 for flute, string orchestra and bass. Конечно, сочинял сам, но когда все вокруг пишут для флейты, то это способствует и частному вдохновению. А Johann Joachim Quantz (1697–1773), Des Königs Flötenmeister тренировал короля на флейте и написал ему 300 концертов, энергичная музыка. На второй диск концепта Сансуси, что ли, не хватило, там и Musikalisches Opfer, BWV 1079. Или сочли, что без него никак. Есть Anna Amalia of Prussia (1723–1787), принцесса, младшая сестра Фридриха, Sonata in F major for flute and basso continuo. Даже гамбургская вещь С. Р.Е., Hamburger Sonata in G major for flute and basso continuo Wq133/H564. Впрочем, для флейты. И еще раз Frederick II of Prussia, Sonata in B minor for flute and basso continuo.
C. P.E. не был главным музыкантом Сансуси, числился придворным клавишником, главным был Кванц. Тот годится в герои байопика, где главное не сам персонаж, а шевеления сопутствующей ему жизни. Родился в 1697-м в Шедене, пятый ребенок в семье кузнеца. После смерти родителей его забрал дядя, Юстус Кванц, а тот был городским музыкантом в Мерзебурге. Каким-то образом после коронации в 1741-м Фридрих II предложил Кванцу такие условия, что тот остался при дворе навсегда. Всякий день (надо полагать – когда король не на войне) давал ему уроки флейты, управлял придворным оркестром, сочинял. Делал инструменты по своим эскизам. Для Фридриха флейта – королевский инструмент, а прочие музыканты – так, басисты в рок-группах.
С. Р.Е. в 1768-м уехал в Гамбург, на место Телемана, капельмейстером. У Фридриха он появился раньше Кванца, еще с докоролевских, небезоблачных времен, что вроде должно сплачивать. Они и почти ровесники, С. Р.Е. на два года младше. Но, похоже, это не так важно, и уж совсем глупость вычислять чужие мотивы. В год отъезда С. Р.Е. было 54, он еще 20 лет работал в Гамбурге, на синхронные два года пережив Фридриха. Пишут, что Семилетняя война «охладила интерес короля к музыке». В чем это выражалось – непонятно, да и Семилетняя война закончилась в 1763-ем, С. Р.Е. оставался еще пять лет.
Наверное, тогда дела медленно шли. А и то, 20 лет ежедневных концертов. Может, войны воспринимались музыкантами как отпуск – не таскали же их за войсками? Собственно, не таким он и вредным был, Фридрих. Законы соблюдал, как с той мельницей (если и легенда, то – вот такая). Убрал цензуру, устроил Академию наук. Большое разнообразие для одного человека. Да, это все надо было кому-то делать, имевшиеся позиции и валентности тогда закрывались одной фигурой, но все же. Мог бы и не делать. Заодно и краткий список удовольствий при почти неограниченных возможностях: войны, флейта, картофель, статуи, философия. Можно исследовать, как со всем этим управляться, но здесь не Гогенцоллерн-трип.
Чего ж С. Р.Е. уехал? Может, надоела флейта или ездить в Сансуси 20 лет? Жил ведь не во дворце, в городе. Пусть и недалеко, а даже если с апреля по октябрь, то все равно надоест. Интересно, когда он издал руководство Versuch über die wahre Art das Clavier zu spielen, выглядело ли это фрондой? Или Concerto for violoncello, strings, and basso continuo in A minor, Wq. 170 [H. 432] (c. 1750) безо всяких флейт? 20 лет С. Р.Е. в Сансуси могут быть сделаны видеоартом. Крупные, искаженные близкой камерой планы, блуждающая резкость. Камера то в полуметре от лица, то в 100 метрах от человека: дорожки, статуи, деревья. Для наглядности дождь, стекает по лицу. Еще звук, деформированный, как бы вязнущий, замедляемый рывками. Стопорящийся к концу в фотографию. Прах Фридриха по ночам ест принесенную картошку, статуи кушают мошкару, у картофелин внутри ничего нет, это все знают, а внутри статуй могут быть стеклянные скелеты, разноцветные позвоночники (у Флоры зеленый, у Марса красный, у Дамы с павлином – покрытый инеем бесцветный). Над парком висит какой-то шар, сансуси как таковое – немного дурацкий, разукрашенный рекламой монгольфьер вывалился со стороны Нового дворца, плывет в сторону Бабельсберга.
Между дворцами лет двадцать. Новый дворец все же громадный. Выходишь из леса, которым там сделался парк, впереди поле, луг – пустая трава. И он там на горизонте – не так далеко, но обозначает горизонт, будто шлагбаум. На удалении будто плоский. Им парк и отрезается, прямоугольной коробкой, на которой и над которой многочисленные серые и неизощренные статуи. За дворцом Триумфальные ворота (прусское барокко), колоннады по обе стороны, их симметрично ограничивают еще два строения в цвет замка. Корпуса с куполами, будто сакральные. Не маленькие, каждый размером чуть не с дворец, к нему торцами. За воротами полянка, на ней играет музыка. Университетский кампус.
Два корпуса – это «Коммуны» (Communs, пишут – скопированы с
Во дворце, пишут, больше 200 помещений, четыре парадных зала и театр (рококо). Театр реставрируют, там уже и спектакли. Были же кинотеатры в жилых зданиях, иногда в них и жильцы ходили. Работает, надо полагать, буфет. Конфеты, пирожные тирамису. Какао. Как шведский стол или же аскетичные квадратные столики, четыре стула, все сервировано, и у каждого лежит программка спектакля? Да и в желто-белом дворце любопытно: ежевечерние концерты – как себя чувствовала публика, с какими чувствами приходили они каждый вечер, давали ли им перед концертами по три печенья на блюдце на столике у входа (там места меньше), а кофе наливать из бака в углу фойе? Интерьеры в Новом дворце красно-белые с позолотой, лепнина. Королевской ложи нет, Фридрих II сидел в третьем ряду. Дворец сделан в представительских целях, тоже не место, где живут. Точнее, спальни были, но не для гостей. Но как вообразить чисто представительский дворец с двумястами помещениями? Какая-то жизнь происходила, раз уж два корпуса хозяйственных служб.
И в этом дворце, похоже, не топили – пишут, что гости и двор посещали театр тоже с апреля по октябрь. Желто-белый дворец исключал (ну, пишут) нахождение там женщин, здесь хозяйкой числилась принцесса Анна-Амалия – та, чья Sonata in F major for flute and basso continuo. В год открытия, в 1769-м, торжества происходили как по поводу окончания строительства дворца, так и на тему победы в Семилетней войне, с ней Новый дворец связывали конкретно. Гирлянды и воздушные шарики, что ли, утверждали мнение, что война в самом деле была успешной. Войны там все время маячат рядом. Такая, сякая, победил в Северной – решил построить дворец. Нервная какая-то логика. И эти Триумфальные ворота в 24 метра, какие сквозь них проходы войск, они ровно на краю поля, а с другой стороны дворец. Маршировали ли войска туда-сюда по несколько раз? Или триумфу хватало арки, зачем под ней еще и вышагивать?
Новый дворец относительно желто-белого примерно как Михайловский замок супротив Петергофа. Дополнительный, иной мир здесь другой, в нем тоже можно приобрести другой вид, но намерения уже стройные, не распыляющиеся, даже и узкофункциональные. Величия прибавилось, несомненно, но оптимизма меньше и беззаботность не урчит. Тут индивидуальное переходит в общественное. Желто-белый – частное дело, а здесь государственное пространство. Статуи другие: материал проще, все уже чуть более одеты и выглядят по-деловому. Не порознь, как в парке, а группами, ярусами и на крыше, строем. В контакт не входят, контролируют периметр.
Почти кристаллическая решетка, матрица, делающая разметку не намерениям, но целям. Причем не так, что она осознается частным лицом, оказавшимся тут, а они стоят и ее излучают в пространство. Еще и потому, что на высоте, большую часть не разглядишь, но они торчат и работают. Устанавливают правила и схему. Если и внизу, то все равно отчужденные, хоть руками щупай. Что ли, из-за выражения лиц, какое выражение лица может быть у песчаника? Уместное для матрицы-решетки-схемы. Конкретного тебя учитывать не станут, здешние влияют системно.
Как происходили приемы, праздники, спектакли? Был ли у театра более-менее постоянный репертуар или всякий раз новое? Где жили актеры, как репетировали? В Коммунах? Как проводили время гости до спектаклей и в антрактах, были ли очереди в туалеты? Что там – водопровод, рукомойники? Максимальное число гостей, количество обслуги. За сколько дней приглашали гостей, дресс-код? Пили коллективно или порознь из фляжек, что именно пили здесь и тогда? В какой момент мероприятия возникал катарсис, или он предполагался множественным, или просто факт без движения чувств? Вообще характер взаимных действий: как тогда договаривались потенциальные партнеры, какой момент считался заключением договора, кто и что начинал делать и говорить, затевая контакт, например – физический. Говорили же они на каком-то принятом языке, галантном, или все было проще? Взаимно понятными действиями и жестами? Что было важнее – конкретность частных отношений или же следовали общим правилам, разыгрывали схему? Что произносил Фридрих, зацепившись одеждой за гвоздь?
Где-то непременно лежат анкеты всех сотрудников Сансуси за тыщу лет. Изо всех тянутся щупальца – как у картофеля в подвале – сюда. Это не граница между неживым уже и живым еще, а как-то так. Они недлинные. Тянутся и тянутся, не дотянуться, дело природное. План дворца не даст понять, как там все работало. На верхнем этаже (Erste Etage) отмечены апартаменты Принцессы Анны и Кронпринца. В нижнем (Erdgeschoss) – Короля и – внезапно – маркиза д’Аржана, эти под театром (театр в правом крыле – если со стороны парка). Jean-Baptiste de Boyer, Marquis d’Argens, Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан (1704–1771), рационалист, критик католиков. Фридрих еще принцем приглашал его в Берлин, но d’Argens согласился, только когда тот стал королем, в 1742-м приехал. Еще и желто-белого дворца не было. Был назначен камергером двора, директором королевского театра и главой отделения словесности Берлинской академии наук.
То есть Фридрих собирал и философов. Мопертюи, Ламетри, Альгаротти, одно время – Вольтер (с Вольтером д’Аржан был в приятелях лет 30). Не так уж маркиз тут работал, к приезду уже написал все основное. Но четверть века присутствовал. И вот же, Новый дворец с его именными апартаментами открыли в 1769-м, и ровно в этом году d’Argens уезжает. Чего уехал? Делали комнаты в расчете на него, а потом так и говорили? Или иронически назвали после отъезда? Или он уехал, а в его память нарекли апартаменты? Кто-нибудь из гостей там мог и жить, почетных. Как в гостиницах, «Зал Такого-то». Д’Аржан через два года умер в Провансе, на родине, своим главным трудом считал «Философию здравого смысла». Как философы общались с королем? Происходили ли встречи (за вычетом прогулок по парку, эти представляются непременными), о чем говорили? Обсуждали ли философы его заглазно?
Как в Новом дворце происходил быт? Скатерти и постельное белье таскали стирать в Коммуны, понятно. Если в громадных зданиях мало постоянной жизни, то она там у обслуги. Дворец большой, подметать все время надо. Что там было не в сезон, с осени до весны? Увольняли ли часть работников или все занимались побочными делами? Садовники, например. Или просто сидели с октября по апрель, дежурно заглядывали во дворец и возвращались в Коммуны? Кто-то, наверное, жил постоянно, присматривая. В отсутствие господ оказывались в своем локальном космосе, а чтобы его обслуживать, надо ли всякий раз немного превращаться в статуи, отставляя свое природное тело чуть в сторону, чтобы соответствовать месту? Его назначению и стилистике строений, в том числе и двух зданий Коммун.
Статуи же влияют не только на участников королевского двора и гостей, не так ли? Если действуют, так на всех. Все контакты происходят между стройными белыми телами, а не между потрепанными сотрудниками хозслужб. Тем более они статуи видят чаще, всякий день. Может, они и белье стирали, и еду готовили, и ели, и спали, и совокуплялись как отчасти мифологические герои. Было ли это им удобно? Или же в мир небытовых и непроизводственных действий их переводили не статуи, а что-нибудь другое, какие-нибудь вышивки или вырезки из журналов на стенах комнат. Может, у них свои фишки из серой, жеваной бумаги, чтобы превращаться в них для чувственности? Когда бумага стала употребляться как упаковка? Позже, много позже. Впрочем, газеты уже были. Могли сочинять себе героев из шишек и желудей или устных рассказов, становиться ими. Единообразие жизни предполагает однородность участников.
А так тут что, строения, стоящие так отдельно, что от одного другого не видно. Трава, деревья, дорожки как дорожки, и никаких перескоков мыслей на что угодно, хотя бы на Берлин и планы на вечер. Если тут все замыкается, то как отсюда выбраться? Влип, прикидываешь, как бы выйти из парка, чтобы по прямой, не заворачивая к Потсдамскому вокзалу и не связываясь с эрзац-автобусом, пройти в Бабельсберг. Еще бы по дороге купить еды и что-нибудь выпить. Суббота, все уже закрывается, где в Потсдаме по дороге магазины? Это не заставляло ускориться, но до Бабельсберга неблизко. Пора выбираться из парка, из текста. Любой проект, сценарий должен содержать в себе схему выхода из него. Ее характер заодно и разъяснит, чем именно является проект. Для того чтобы выйти, надо же понять, откуда, собственно, выходишь? Тогда и нарратив кстати, как выйти без нарратива?
Можно свернуть на хоррор-треш: я влипаю, влип, что со мной будет, выберусь ли, и это же правда, ах. Сансуси уцепился и сосет мысли, а даже и не мысли, но что-то неведомое, из чего ты сделан, а ты раньше этого в себе и не знал. Выйдет сейчас из-за леса, огромный; сидел в засаде и следил, был невидим, а теперь созрел и выше деревьев (раза в три), идет тебя есть, а то уже и доедать. Проблема в описании поедания. Не так, что этого не сделать, технически решается просто. Текст поедает автора, вот уж новость, да и что угодно поедает кого угодно. Но слишком простодушно, слиться к концу – разумно, но применимо ко всему подряд. А тут все же сансуси, оно изолированность как произвело, так та и сохраняется или возникает всякий раз при слове «сансуси». Она редкая, нехорошо обнулять ее трюком.
Понятно, выход может (können, müssen, sollen, dürfen) быть другой природы, нежели основной текст. Легко затормозить стилистически, можно свернуть в личное: была проблема, и теперь что-то (расписать проблему и это что-то) как-то стало ее решать. Включить частности (в описаниях): я ощутил, я подумал… казалось, во мне… вспоминая о том; бесчувственность, возникшая незаметно, распространилась теперь по всему телу, как если бы… оказалась предлогом, поводом и предлогом к всплеску ощущений и не предполагавших ранее своего существования, уводя в области, не знакомые никогда… Частности станут обрастать физиологией, приживаться тут, на фоне темного дворца – он теперь против солнца, если обернуться на границе парка, – и неба, идущего в сизый цвет.
Что-то тут чпокает, как если бы какие-то клапаны неритмично сопутствовали душевному процессу, не имеющему ни имени, ни результата. Название процесс получит в моменте выхода. Гулять можно где угодно, но выходишь всегда в привычную жизнь, так что с каждым шагом та будет приближаться и ко всему начнут прилепляться знакомые слова. Как имена статуй, не знаю, у всех ли они есть. Все же на Новом дворце их четыре сотни, еще и на желто-белом, а еще в парке. Сотен пять, не меньше. Часть персонажей повторяется на Новом, некоторые имена понятны и без надписей. Те же конкретные Аглая (Ἀγλαϊα – красота, блеск), Евфросина (Ευφροσύνη – радость, благомыслие), Талия (Θάλεια – цветение, изобилие), хариты они. Но поди узнай, как зовут вон того, третьего с правого края на крыше? Карта-план сообщает имена вокруг пруда: Юпитер, Юнона (вроде это она жестикулирует с павлином), Диана, Марс, Венера, традиционный набор. Между ними и элементы: Земля, Воздух, Вода; Element Luft, Element Erde, Element Wasser. Огонь написан без слова Element; Feuer и всё. Что имеется в виду – сама стихия, то есть неорганика, или герой, эту стихию представляющий? Или истукан фиксирует момент переползания первой во второго, олицетворяясь? Да, можно ставить и памятники глаголам, парк со статуями-глаголами. С наречиями, междометиями. Прилагательными можно заселить любой лес, сообщая заодно, что смеркалось и казалось, что тут – вокруг пруда – на землю медленно осела люстра, с осветительными элементами в виде сияющих наибелейшим мрамором статуй, еще более белеющими в сумерках. Если предоставить эпитетам возможность включиться, то они умиротворят любую психику. Существуют ли словари эпитетов? Словари рифм есть, а вот бы и эпитетов, толстый.
Такой словарь есть. В нем по алфавиту: слово и к нему пакет эпитетов. Вот буква А и существительное по теме. «Аллея: Безмолвная, великолепная, величавая, голая, грустная, дремлющая, заброшенная, заветная, заглохшая, запущенная, молчаливая, мрачная, печальная, прозрачная, прохладная, прямая, пустынная, пышная, светлая, старая, старинная, стройная, темная, тенистая, тихая, угрюмая, уединенная (поэт.), цветущая, холеная, акациевая, березовая, боковая, большая, виноградная, главная, дубовая, каштановая, кедровая, кипарисовая, липовая, парковая, платановая, прямая, ровная, тополевая, центральная, черемуховая, яблоневая, ясеневая и т. п.». Конечно, все ради окончательного «и т. п.». Что ли, не сообразили на первом же прилагательном, что перед любым словом можно поставить какое угодно? Но «холеная аллея» явно литературная. Похоже, словарники не подставляли все подряд, но взяли комплект Великой Российской Литературы и вынимали из него: надо, чтобы было употреблено. Много-много маленьких статуэток.
Но лирическая (коль скоро эпитеты) концовка некстати, откуда здесь лирика. Нелогичности хороши, но это была бы чересчур логичная нелогичность. Пусть уж появится какой-нибудь персонаж, принесет с собой определенность. Штук 40 Гебюров – да, но они уже появились раньше. Есть Эйлер, Euler, Леонард. Швейцарец. У них научных вакансий мало, он поехал в СПб, где (1726) делали Академию наук. Успешно вписался, но в регентство Анны Леопольдовны Академия захирела. Эйлер стал искать места. Фридрих II предложил ему директорство Математическим департаментом Берлинской академии. В июне 1741-го Эйлер приехал. Жил в Пруссии четверть века, издал 260 работ. Пишут, сначала его приглашали на придворные балы. Кондорсе вспоминал, что на одном из них королева-мать спросила Эйлера, отчего он так немногословен. Ответ: «Я приехал из страны, где кто разговаривает, того вешают». Вполне французское остроумие, Кондорсе мог и пересказать на свой вкус (но можно учесть и Федора Чистякова: «Ты спросишь меня, почему иногда я молчу, почему не смеюсь и не улыбаюсь…», «Песня о безответной любви к Родине»).
Математически-addicted дети знают Эйлера по задаче о семи кенигсбергских мостах: возможно ли пройти каждый мост по одному разу и вернуться в исходную точку? Сейчас-то в Кенигсберге с мостами иначе. Ввел в математику общую теорию рядов, «формулу Эйлера» в теории комплексных чисел, операцию сравнения по целому модулю, полную теорию непрерывных дробей, приемы интегрирования и решения диффуравнений, число e, обозначение i для мнимой единицы. Основал теорию чисел, вариационное исчисление, теорию комплексных функций, диффгеометрию поверхностей. Заодно и матфизика, аналитические основания механики, статистика. В прусские годы сделана даже «Теория движения Луны» (1753). Такое время: это как попасть на неведомую ранее поляну, где еще ничего не описано. А там и такое, и сякое, а это тогда следует из того, а еще вот это, а также такое и сякое, они связаны, и т. п. Из основных работ – монография «Введение в анализ бесконечно малых» (1748), при Фридрихе II. Также в Пруссии дополненное «Дифференциальное исчисление» (1755). В 1768–1770 годах – три тома «Интегрального исчисления», это уже не в Пруссии.
Математика XVIII века в большой степени его, а она же и теоретическая база промышленной революции. А та, помимо производства новой, теперь заканчивающейся цивилизации, изменила и быт. Соорудила мильон промыслов, производящих рукомойники, керосинки, чайники, штопоры, ершики для чистки бутылок, терки, мышеловки, спички и прочее, чего в те времена в Сансуси не знали. Как они зажигали огонь без спичек, как открывали бутылки без штопора, да и чем их закупоривали? Рукомойник, керосинка, спички и тусклый свет октябрьского, скажем, рассвета (упомянут, чтобы тут не все время был май).
С Фридрихом II отношения не сложились. Пишут, Эйлер был жизнерадостен, отзывчив и общителен, любил музыку и философские беседы. Вроде бы свойства, весьма приемлемые для Фридриха. Нет же, тот находил Эйлера скучным и не светским, какие темы его развлекали? У Фридриха II свой пакет: воевать, строить эстетические дворцы, играть на флейте, растить картошку, давать тему Баху, заводить математический департамент, общаться с философами, ходить мимо своей могилы. Машинка под названием Фридрих II, вот и досюда доехала. Но и Эйлер: математика, руководил обсерваторией, печатал календари (Академия с них жила), чеканил Пруссии монеты, прокладывал новый водопровод, организовал пенсионное обеспечение и лотереи. Вписан и в хозяйственную деятельность. Странно, что они не сошлись. Оба примерно заведующие всем, разве что это «все» у них немного разное. Может, поэтому.
В 1762-м в России началась Екатерина II. Она предложила Эйлеру управление математическим классом, звание конференц-секретаря Академии и 1800 рублей в год. Сказала, что Эйлер может добавить условия, лишь бы не медлил. Эйлер условия добавил (в частности – 3000), их удовлетворили, но не отпускал Фридрих. Стороны долго списывались, в 1766-м Фридрих сдался, прокомментировав в письме д’Аламберу: «Господин Эйлер, до безумия любящий Большую и Малую Медведицу, приблизился к северу для большего удобства к наблюдению их».
И музыкальную гармонию Эйлер обосновал. В «Опыте новой теории музыки» (Tentamen novae theoriae musicae, 1739) расписал, чем приятная (благозвучная) музыка отличается от неприятной (неблагозвучной). Может, на отношении к музыке они и не поладили с Фридрихом? Что имел в виду Эйлер под приятностью, полагал термин интуитивно понятным? Определение я не искал, в публикациях по этому поводу есть косвенное: «В конце главы VII Эйлер расположил интервалы по „степеням приятности“ (gradus suavitatis), при этом октава была причислена ко II (наиболее приятному) классу, а диасхизма – к последнему, XXVII классу (самый неблагозвучный интервал); некоторые классы (в том числе первый, третий, шестой) в таблице приятности Эйлера были пропущены». Писали, что в этом слишком много музыки для математиков и слишком много математики для музыкантов, это обычная шутка в подобных историях. Математики часто лезут – профсклонность или деформация – во все подряд (и у д’Аламбера есть трактат «О свободе музыки»). Тем более когда обнаружилась поляна, на которой полно всего и откуда видно во все стороны света. Оказался на ней, а там вокруг результаты, только подбирай. Ну а если и не сложится, как с музыкой, тоже неплохо. Отрицательные результаты, они тоже то да се.
Но и у меня математическое образование, а тут же вот и она, новая поляна – для нее непременно должна быть какая-нибудь теория. Степени приятности музыки, это как уровни блаженства, Сансуси склоняет к таким выкладкам. Но эти варианты относятся все же к социальному пространству, а здесь теперь не блаженство, другая субстанция. Сансуси появился из-за леса, раза в четыре выше елок-сосен, и окружил со всех сторон. Вот она, тушка Сансуси: дворцы-аллеи-статуи, а над ней, объемля их и всех, кто здесь оказался, – громадное Сансуси, в общение с которым ты влип, все равно в каком его углу находишься.
В нем и то, и это, и все одновременно. Тут фонтан, а – одновременно – где-то там Потсдам, и – одновременно – церковь с колокольней, как бы составленной из семи квадратных балконов друг на друге, рядом с парком, и – одновременно – бордовая голова итальянца-мецената, и – одновременно – террасы виноградников, кто-то, бегающий вдоль террас, спускаясь, в лимонно-желтых штанах, и – одновременно – то да се, С. Р.Е., Musicalisches Opfer, Эйлер, картошка, овцы, статуи – разумеется, статуи. Юнона с павлином, прочие, а также фонтан, мельница, аллеи (все это тоже одновременно). Оранжерея, и ботанический сад, ночные похороны-перепохороны, немое черно-белое кино, войны, концерты, хозработы, fluxus+ по пути на трассу в Бабельсберг. И над всем летает дрон, летают дроны.
Тут вещество места, сансуси, из него отчасти составлены и Бахи, и статуи, и Фридрих, и пустота, и все вместе. Все происходит само собой, не требует внимания, но где именно это складывается? Вроде в Сансуси, но какой местный вставил бы сюда Штирлица? сколько туристов дошло до кампуса? кто бы подумал о Гебюре или о ванне, которая как чугунная, но мраморная? Многие детали и не выяснены – почему и зачем тут овцы, например. Нет контекста, а нет его – нет и тебя. Или наоборот. Но есть вещество сансуси, из которого делаются связи, они скручиваются в жгуты, запутываются, завязываются в узлы, продлевают себя, вегетативно размножаясь. Рефрен хулиганззззхххулиганззз за парком, всё в жгутах и переплетениях, чуть влажное и скользкое, громадное на небольшой территории.
Автор тогда небольшой и одноразовый. Сансуси вряд ли различает конкретно его, но машинально всасывает то, что тот ощутил по его поводу. Поглощает посторонние элементы, он ими питается, и они теперь войдут в его комплект. Сансуси не разбирает, в нем и такое и сякое, что написано на второй странице, и на 23-й. Уместится без разбора. Сансуси захотел пожрать автора и делает это, ты у него внутри, пишешь же это. Но только у автора нет идентичности, у него идентичность текста, а тот все не выстроится. Был бы готов – сделался бы объектом, да хоть путеводителем. Но пока не сошелся, автор еще не съеден, а тогда он потенциально равен Сансуси. Напротив громадного Сансуси огромный автор, тоже выше леса раза в два-три, а то и больше. И у него много разного, среди чего теперь и Сансуси со всем, перечисленным словами. Автор может оказаться в любой точке этой конструкции одновременно, так что Сансуси теперь уже внутри него, кто тут кого поглотил?
И это зацепка для теории. Здесь какое-то промежуточное существо, между твоими существованием и тушкой, вот что. Тушка понятна, ну а существование – существуешь же как все тут существует, невесть как и почему. Промежуточное существо, посредник. Громадный, он есть у каждого. В нем всякие закутки, вакуоли, слои фактур, кластеры, области, места, факты, домыслы, звуки – из каждой точки куда-то идут ощущения, повсюду свой кукольный (потому что небольшой) театр. Одновременно. Разнообразие жизни уместно изучать по картинкам глубоководных существ: зубастые, безглазые, громадные, небольшие, светящиеся, склизкие, устрашающие – рыбы и твари. Медузы, рачки, невесть что, крылоногие моллюски какие-то. Их вид не предполагает производить впечатления на того, кто не имеет отношения к их территории. Тот их сдуру вытащил наверх, разнообразие и непривычность его поразят, но вокруг разнообразия не меньше, не только видимого. Откуда бы меньше. В промежуточном организме есть дыра, из которой вылетают дроны. Не по делу, не контролировать окрестности, а просто так. Не крутишься в какой-то схеме, она сама жужжит во все стороны. Дроны летают, а дыра/точка ощущает и увязывает их новости. Это не та точка, в которой ты просто существуешь (для определенности пусть она будет каким-нибудь колышком, допустим – лиловым), эта внутри промежуточного существа. Ну, может, она там представитель колышка. Промежуточный организм или делается статуей человека, или обеспечивает вылеты дронов, которые будут еще и самостоятельно расщепляться выше-ниже, туда-сюда.
В первом случае мясная статуя вырастает, как из личинки. Маленькая, белая, личинка растет; мягкая, пока растет; затвердеет, дойдя до положенного ей размера, станет личностью, действующей статуей человека. Ее-то и хотят съесть Сансуси и схожие с ним существа. Личинка когда-то была точкой, которая рассылала крошечных дронов, но заросла, запуталась в водорослях, покрылась мясом и стала статуей, которая делает человеку мысли и чувства, принимает решения, ну и прочее хозяйство. Там куча красоты: баночки, скляночки, воспоминания; темы, не употребленные телом, стали как минералы. Статуя оценивает, выбирает, достраивает себя тем, на что обратила внимание. Растет. Накопленное отшелушивается, лохмотьями. Иногда отваливается пластами, как слои реклам со щита. Поверх наклеится новое. Когда кто-то окаменевает, это красиво: вот прямоугольный заснеженный плац (должен же в тексте появиться снег). Он ровно утаптывает его по периметру, против часовой стрелки – почему-то против, по прямоугольной сужающейся спирали. Снаружи внутрь, строго ровно. Дойдет до центра – остановился, дальше некуда, снег заметает плац, его тоже, и он сделается статуей, которая там была всегда. Можно разбросать по снегу густую черешню, темно-бордовую, произвольно – для красоты, глядя сверху. Нет, кроме этого, ничего, счастье тут.
Кто не статуя, тот рассылает дроны, за ними не следит, это там еще какие-то сотрудники встроят новости в промежуточное существо. Не знаю, как этот вариант включается. То ли вообще исходный, то ли какой-то рычажок, сдвинулся фиксатор. Он сдвигается, но обычно примерз, клавиша залипла. Но сдвинуть можно, если сообразить, что где-то там что-то такое должно быть. Ну и так далее. Например, во время работы автора нет, текст для него и будет промежуточным существом. Теперь мы (пишущий и читающий) находимся здесь, в нем. Оно само себя делает, еще и идентифицируя автора, который навсегда останется текстом, если из него не уйдет.
Потому что какое мне дело до Сансуси? Никакого, как вначале, так и сейчас. Смотришь вокруг словами, дроны кружат над территорией: статуи, бордовая голова, виноградные террасы, желто-белый дворец, запачкавшиеся фавны и нимфы под крышей, красно-белый дворец, Эйлер, принцесса Анна, рокеры, кампус, Триумфальные ворота, аллеи, заросший парк, сосны, двойной альбом местной музыки, тропинка через луг, две пальмы в кадках, магнолии, фонтан, обнимающая гуся, картошка на каменной плите, Коммуны и университет, ухающие горлицы, отсутствие запахов, пустота, посетители расходятся, вечереет. Мельница мелет пустоту, отчего появляются новые элементы, мелкие и незаметные: такое вещество, такая частота, такая субстанция с такой-то долей сырости. Поглядел в любую точку, и уже понятно как там. Не в подробностях, примерно. Никогда не был в цехе, где коптят кур, но там же – если соотнестись – более-менее понятно, это как в фотографию войти. За вычетом деталей: что за паузы в процессе, чем тогда занимают себя сотрудники. Надоел ли им ольховый дым, едят ли они это. Интересно же.
Разные дроны видят разное, между ними все время что-то перекидывается, через какие-то интерфейсы, связки-трубки-разъемы. Пересылаются мессиджи, передается суета, виды из окна, шумы, запахи. Перетекание и будет главным, а сансуси, süß склеит все, дроны сделаются статуями, приклеились к воздуху. Останется линия, отрезок между лиловым колышком и промежуточным существом. Не надо их никак себе представлять. Или как угодно. Можно нарисовать две точки, соединить линией. Кривой или пунктирной, можно без линии. И без точек. Учел новые обстоятельства, ну и ok. Неважно, как это устроено, достаточно знать, что оно существует.
В другой раз, в Аахене, было так: на стене в переулке возле спуска к проходу через Alter Posthof надпись, граффити – ZUSTAND: UNKLAR. На немецком понятно, но я захотел уточнить – какое именно это состояние на русском. На unklar приложение дает «неясно», «неопределенно», «неясно», «смутно». Что из них при обратном переводе даст именно unklar? Набираю «н», ниже сразу появляется «n», а еще ниже, небольшими буквами nichts ist vollständig (suggestions from your history) и перевод: «ничто не сплошь». Все так и устроено, несомненно.
А в Сансуси к вечеру совсем пусто. Свет какой-то очень сизый – небо отражается в пруду, статуи вокруг делаются совсем белыми. Запахло табачным дымом – ну, это моя сигарета.
Sprenkstrasse + хвост кота G
Рига, улица Авоту. Тут не так, что художественное; что ли, естествоведение. Шел по улице, дождь, зашел в бар. В незнакомый, точнее – не знакомый изнутри, мимо проходил часто. На Авоту их когда-то было не меньше, чем на Bořivojov’ой в Верхнем Жижкове, а там они через сто метров по обеим сторонам вдоль всей длины. Здешний фактурно как бы уже из Нижнего Жижкова, а при чем тут, собственно, Прага. Возможно, это сообщает, что в основе скопления не индивидуальные сознания владельцев, а природная скучиваемость: есть такие районы и улицы, где их много. В этот я не заходил потому, что по дороге он мне ни то ни се, проходишь. Да там и тротуар узкий, почти протискиваешься – не заметил мимо чего, куда уж увидеть вывеску. Еще и между остановками.
Теперь заглянул: да, появилось еще одно место, куда можно будет заходить. Не часто – чтобы не сделаться там своим. В этом ничего такого, но было бы неправдой. А там так устроено, что раз уж зашел, то как-то и вписываешься: ощущаешь, что вписался, допустив, что это можно будет делать и впредь. В такие, неопределенные точки заходишь по этому ощущению. Не то что чувствуешь себя местным, как-то иначе, деликатное решение. В СПб часто, в Вене практически всюду. В других городах иначе, в той же Праге не очень-то. Может, зависит от языка, но не обязательно – в лондонских пабах тоже как-то не этак. Не связано с тем, кто ты и откуда, – иначе. Здесь тоже были определенные сомнения, а я по Авоту хожу лет 60, что мне тут чужое.
Бар в полутораэтажном доме (мезонин в одно окно, с печной трубой), сейчас там только барменша и пара: дама лет ≈ 60, в тельняшке, мужчина ≈ под 80. Невнятный, сидит наособицу, но не дуется, умиротворен. Кремовая куртка. Потом окажется англоязычным иностранцем, а дама-то не иностранка, вовсю здешняя. То есть у него в баре не туризм, включен в процесс конкретно. Сижу: лето, дождь, с улицы пахнет машинами – полшестого, едут с работы, а улица узкая, одна полоса в каждую сторону. Та, что от центра, для троллейбусов и маршруток. Велосипедам можно. Напротив школа танцев, типа «Студия степа», ало-оранжевая вывеска.
Два помещения, маленьких. От входа – стойка, слева два тесных столика. Вероятно, раньше там курили, да и справа тоже: четыре столика и дыра в кулисы – подсобка, туалет. Локал как локал. Не последний такого типа в районе, но их немного. Прочие уже так-сяк выеживаются в сторону актуальных стилистик. Авоту – не на окраине, здесь центр – а в Риге это то, что между рекой и железной дорогой, полукругом отделяющей часть города. Авоту определяет район вдоль себя, один-пять (в каком ее конце как) кварталов до железной дороги и – в другую сторону – квартал до Мариинской—Чака (она Мариинская от вокзала до начала Авоту, к окраинам уже Александра Чака). Но там не узкий промежуток, здесь самые длинные кварталы города; точнее, становятся такими к концу Авоту. Отходит от Мариинской, на Лачплеша чуть поворачивает, но продолжает уходить в сторону. Длинный прямой створ, крупная церковь в его торце. Самые длинные кварталы – от Авоту до Чака по Столбовой/Стабу и по Матиса/Матвеевской. Не в километр, но полкилометра есть; 700 шагов (плюс-минус) по Матиса. Если отчасти, по инерции это и окраина, то давно не задворки – господский центр всего в квартале, за Чака. Как-то так этот район лежит, могут же у центра быть окраины. Окраина центра. Существует как полуформальная городская единица, район Авоты, в таком варианте почти не упоминается, в отличие, например, от соседнего Гризинькалнса. Все стягивает на себя улица.
Центральные кварталы Риги – они сделаны до Первой мировой – полностью замкнуты: каменная рамка домов впритык, будто каменные блоки. Дома пяти-шестиэтажные, этажи высокие; могут быть пяти-четырехэтажными; даже двухэтажными деревянными, но такие – исключения в рамке. И в ней никаких пробелов, внутрь только через подворотни, ну и прогалы, где изъяли старый дом. Внутри кварталов дворы, дома. Часто деревянные, их и сейчас много, вокруг них деревья, даже остатки садов. Раньше там было много небольших заводов-мастерских; кое-где торчат кирпичные трубы, длинные. В некоторых бывших производствах снова мастерские – автосервис, например. Можно обнаружить чуть ли не деревенский вид: одноэтажный деревянный дом, машина на траве рядом, деревья вокруг. То есть не система проходных дворов, как в СПб, а этакие фасеточные пространства, снаружи не видны. Когда-то сквозь них можно было ходить, теперь в основном перегородили заборами. Кое-где устроены парковки.
СПб упомянут логично, эта часть города вполне петербургская. Город скачком вырос в конце XIX – начале XX, кусками похож на Васильевский или Петроградскую. Регион, все же, ну и Рига с СПб была связана. Не только Рига, а и тогдашний Прибалтийский край. Как Лиепая, Либава – отросток Кронштадта. Непонятно как тогда все раскладывалось. К Первой мировой Рига по населению четвертый, после Варшавы, город империи. Примерно, это не официальная перепись, но по тогдашним оценкам; рядом с Ригой Лодзь и Киев. Что была за структура жизни, как обрушилась? Не по фактам, а, что ли, какой эффект производя: взрыв, всхлип? Потому что потом город жил совсем иначе, не в протяженности от Петербурга до Польши, Кенигсберга и далее.
Но такая оценка может быть со стороны, а внутри-то одно за другим, когда тут еще и разглядывать. Конец 1980-х я видел сам, одно за другим, пусть и без войны. Прижатая к морю, ограниченная жесткими границами окраина. Функции как бы сохранялись – порт, промышленность и т. п., но влияние города замкнулось. На отшибе, «Прибалтика». Тогда и море было стеной, а не наоборот. К концу СССР среди его городов Рига двадцать пятая, рядом Красноярск и Саратов.
И по населению это был уже другой город. Еще к советскому времени исчезли когдатошние главные персонажи, остзейские немцы. Городское большинство от основания до середины XIX, а немецкий был языком делопроизводства в Риге до 1891-го. Исчезли со своими Орденами, замками, поместьями, фабриками. Недвижимость, понятно, осталась, канули их истории. Буксгевдена, Плеттенберга, Гердера, Вагнера, Цандера, Бротце, издательства И. Ф. Харткноха. Тот, среди прочего, в 1781-м первым издал Kritik der reinen Vernunft Канта (а потом Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten können, 1783 и Kritik der praktischen Vernunft, 1788). Тогда идиллий тоже не было, в 1799-м издательство переехало в Лейпциг, опубликовав в этой связи «Историю гонений на книготорговцев Харткнохов в царствование Павла I». Они еще долго работали, например, в 1869-м выпустили первую немецкую «Алису в Стране чудес» (перевела Антония Циммерман, Кэрролл благословил). Ну, жизнь.
Рига до и после Первой мировой – явно не то, что перемены вокруг 1990-го. Вообще, тут даже не в Риге дело и не в исчезновении, переформатировании городов, тут сквозняк какой-то неопределенный. Здесь не ностальгия невесть по чему, а о том, как меняется пространство. Делается иным и по обустройству, и даже географически. Как бы все там же, но города меняют смысл, оставаясь на том же месте. Переместились, не сдвинувшись, потому что изменилась какая-то смысловая гравитация.
Странно, не видел фотографий застройки центра Риги с конца XIX до Первой мировой. А это ж была сплошная стройплощадка, особенно в 1902–1903-м, такие даты чаще всего на фасадах. ANNO – год, на виду; не очень много, бывают. Даже не на торжественных зданиях, а на доходных среднего пошиба. Может, фотографии и не сохранились, много чего не сохранилось. Какие-то истории можно отыскать, хотя бы реестр тогдашних рижских заводов с адресами, но на привычном, известном всем месте такое не лежит. Нет его, такого места. Да и запроса нет: ни на то, чтобы лежало, ни на привычное место. А нет потому, что нет тут чего-то, на что бы история накручивалась. Были бы эти фотографии, так кто бы их куда сложил, чтоб никуда не делись?
Здесь нет местного канона с героями, не прикрепленными к определенному времени и государству. Нет длящейся жизни города, она нарезана кусками: все, что связано с предыдущим, исчезает – потому что не принадлежит уже никому. Да и какая это, собственно, история, то есть – чья? Чужая не нужна, лучше б ее и не было. Следующим как бы хозяевам она не то что неинтересна, а и невыносима: как это так, что до них тут кто-то жил? Они, получается, тогда не совсем и хозяева? Не нужно, чтобы история до них, о других. А какая тогда своя? Да что-нибудь придумается, не обязательно ж, чтоб взаправду. У них свой контекст, короткий.
Лет семь назад район Авоту затеяли благоустраивать. Почистить, сделать модным и т. п. Центр все же. Поменяли тротуары, на некоторых боковых улицах их даже выложили красным кирпичом, условно историческим. Устроили центр «Деревянная Рига», внятный. Вторую полосу Авоту отдали троллейбусам – там несколько маршрутов идут на виадук в сторону предместий. Всей длины Авоту – 1300 метров. Шесть кварталов. Да, в Авоту ударение на «а».
Реновация получилась не очень, заплатами. Что ли, недоучли платежеспособность местных и отсутствие у них склонности к стилевым новациям в общепите. Жителей заменить не вышло, схема не сработала: меняем стилистику, сменится население. Не сменилось в массе – не угадали время, чтобы цены на квартиры и аренду пошли вверх. И откуда в Риге столько денежных людей, чтобы облагораживать под них еще один район. Дома в прежнем виде; не обветшавшие, но часто пустые: шестиэтажный дом на углу Матиса в темных окнах, в нем только магазины внизу.
Длинные кварталы от Чака отшибают роскошь, ну и Чака сложно сделать эстетически буржуазной. Даже противоестественно, хотя сейчас пробуют в этом преуспеть. Районные новации возникают и хиреют. Вот заведение в одноэтажном доме: может, тут когда-то была керосиновая лавка, хотя те обычно стояли особняком, небольшими кубиками. Впрочем, тут тоже кубик, пусть и зажатый между домами. Заведение через квартал от исходного бара, покрашено темно-сиреневым, «Чай с пузырьками», новый тип радости, вечно закрытое. Думал, что и вовсе затухло, но нет – только что шел – работает. Но только с полудня до пяти (посмотрел табличку), людей возле окошка не было. Что ли, придумано для учеников из школы на углу? А напротив нет дома, там давно раскрытый двор и, слева, полукруглая, точнее – четвертькруглая дощатая будка с чебуреками, вот она работает уже лет 20. Раньше там наливали, потом перестали – конечно, могут прийти со своим, в сторону двора есть закуток. Но я в ней никогда не ел, хотя все время проходил мимо, даже стоял на остановке рядом. А нет (это о Bubble tea), нашлась старая фотография: там был не керосин, мясо-колбасная лавка.
Район не слишком изменился за последние 110 лет. Новых домов нет, а имеющиеся – разные, даже с туалетами на лестницах. Конечно, теперь не используются, но куда ж им исчезнуть. В стене за чебуречной – окно пункта приема посуды, теперь уже редко где есть такие. Разве что по соседству, в Гризиньше, Гризинькалнсе – тот дальше, где Авоту продолжится как улица Яна Асара. Идти в сторону церкви, свернуть на Таллинскую к Чака, 100 метров и дверь справа. Такой район, да. Население остается историческое, наследующее временам, когда здесь была заводская окраина с ее привычками. Исходный бар не прямо, но все же этому следует. До этой части улицы центр еще не добрался, хотя уже перекладывают соседнюю Брунениеку. Добавляют и велодорожку, местные протестуют: парковаться становится негде.
Ну, может, очередная для города геополитическая перемена – примерно пятая, считая от 1914-го (а раньше еще с дюжину), оставит все в нынешнем состоянии еще на какое-то время. Пятая – это когда обмякла идея потенциального стерильного рая: урбанистов, Брюсселя, корпоративных культур, рационального, политкорректного, экологического и т. п. Да и всегда предполагалось, что все идут куда-то вперед, где хорошо будет всем, а теперь как-то уже и некуда. Прогресс не то иссяк, не то произошел, и нет идеи, куда бы еще, ничто не склонно ее произвести. Тридцать лет прошло с 1990-го, в Риге и обыденный, бытовой прогресс стушевался – буржуазные лайфстайлы если уже и не выглядят фейком, то скудно обеспечены реальностью. По крайней мере, в этом районе. Впрочем, интернет в городе хороший. Ну а Авоту есть Авоту, и не сказать, что она сохраняет фактурное прошлое города. Просто была такой, такая и есть.
Авоту и ее район заканчиваются упомянутой крупной церковью в створе улицы. Там, считается, уже Гризинькалнс. Я его мало знаю, не в подробностях. Не очень-то чувствую, что странно при моих давних отношениях с соседним районом. Гризиньш начинается за Лиенес, где Авоту делается Я. Асара. Но все это нечетко, относится ли к району Авоту улица Таллинас или нет? По типу домов и прочего – относится; по крайней мере, одной стороной. Так что естественно считать, что район заканчивается именно церковью. Она крупная, в сквере. Желто-зелено-бурая, Св. Павла. Псевдоготика, под англичан. Исходно лютеранская. Потом была, говорили, пятидесятников, – никогда не заходил, а они там вроде глоссолалили, кричали на неведомых языках, в 70-х. Странно, Св. Павел и языки без истолкования, но мало ли. Как с этим сейчас – тоже не знаю, вряд ли. Судя по объявлениям общины – нет, люди выступают с Liecības, своими Свидетельствами («
А сейчас по дороге в сторону Авоту, на углу Таллинской обнаружилась дверь церкви Свидетелей Христа – просто дверь, на ней бумажное объявление, имена-фамилии и телефоны двух человек. В этом они доме, не в этом? Соседняя дверь – автолавка (масла́ и проч. жидкости). Дом одноэтажный, угловой, примерно как в Москве на углу Доброслободской и Радио, где когда-то была венлечебница – остановка троллейбуса ровно возле вывески, это за Разгуляем, угол Доброслободской и Денисовского. Там рядом еще Институт физкультуры, в усадьбе Разумовского. Лет 30 назад во дворец можно было проникнуть, ходил там: громадный, разруха. В начале нулевых уже не войти, а на воротах табличка, что какая-то таможенная зона, ну а теперь всю Казакова урбанизировали. Москва тут не с какой-то целью, здесь все как-то само выскакивает.
Поделиться книгой: