Продолжение «Тысячи и одной ночи»

— Сделай одолжение, проводи меня.

Можно догадаться, что старушка, за которой следовал кади, шагала к дому гораздо проворнее, чем от дома. Когда она выходила, ею владел страх, поручение казалось невыполнимым, она в самом деле могла сойти за сумасшедшую и оказаться в приюте. Теперь же сам кади обращался с ней почтительно и называл госпожой.

«Да, — думала она, — этот законник весьма уважает моего будущего зятя, а может, и боится, ведь он выскочил на улицу даже без бабушей[7]{44}. Какая перемена! Это не меня надо сдать в приют, а его, это он при одном имени, которое, по-моему, ничем не лучше других, бежит босиком в парадном платье и бормочет не зная что. Должно быть, этот судья страшно боится воров, а моего зятя — пуще всех, ибо разбойник наверняка уже сыграл с ним злую шутку».

Эти мысли занимали старушку до самого порога. Кади вошел вслед за ней и увидел повелителя правоверных. Он хотел было пасть ниц, но халиф знаком дал понять, что хочет остаться неузнанным. Тогда судья просто поклонился и сел рядом с Иль Бондокани.

— Господин мой, — сказал Иль Бондокани, — я хочу взять в жены дочь этой доброй женщины.

Мать и дочь приблизились, и кади спросил, принимают ли они предложение Иль Бондокани и согласна ли девушка выйти за него замуж.

Когда обе ответили: «Да, господин», судья потребовал, чтобы они сказали, чего хотят в качестве выкупа и приданого. Старушка ответила, что просит по четыре тысячи за то и за другое.

— А ты, Бондокани, — спросил кади у халифа, — согласен ли уплатить восемь тысяч золотых?

— Да, господин, — ответил Харун, — можешь составить договор.

Каково же было замешательство судьи, когда он понял, что в спешке забыл пергамент. Ничего не поделаешь, пришлось ему воспользоваться изнанкой своей фараджи.

Написав первые строчки в строгом согласии с обычаем{45}, он обратился к старушке:

— Госпожа моя, надо назвать имя отца и деда вашей дочери.

«Госпожа моя, надо назвать имя отца и деда вашей дочери».

— Если бы отец мой и дед были живы, — с болью воскликнула женщина, — мне не пришлось бы отдавать дочь человеку, о котором я думаю то, что не осмеливаюсь произнести вслух.

— Пусть так, госпожа, — возразил кади, — но даже если их нет в живых, я должен вписать их имена в договор.

— Мою дочь, — сдалась женщина, — зовут Зютюльбе, а меня — Леламаина. Остальное губы мои вымолвить не в силах. Не важно, какого ты рода-племени, если выходишь замуж за вора.

Можно догадаться, как смеялся халиф про себя, видя смущение кади и отчаяние старой матери, в общем, как наслаждался он всей этой необыкновенной сценой, которая стала возможна благодаря его переодеванию. Наконец судья поставил точку, резко оторвал подол фараджи, на котором был записан договор, и передал его девушке, а затем, поскольку ему стыдно было выходить на люди в рваном платье, вручил свою фараджу матери, велев отдать ее бедным. Сделав свое дело, он поклонился и ушел.

— Значит, — сказала старушка молодому зятю, — ты обвел этого старика вокруг пальца. Сразу видно, что ты разбойник и умеешь нагнать страху. Бедняга прибежал сюда, не успев даже бабуши надеть, а ушел полураздетый, бросив здесь свою фараджу. Мало того, он даже не заикнулся о вознаграждении. Ты ничего ему не заплатил: он оказал тебе услугу и остался без денег и без платья. Неужто все воры так скупы?

— Дорогая матушка, — улыбнулся халиф, — какое тебе дело до платья и денег кади? Забудь об этом. У нас есть дела поважнее, и надо ими поскорее заняться. Я пойду, соберу подобающее приданое и ткани для моей жены, и тогда ты увидишь, что я скуп, только когда надо.

— И кто тот несчастный, — причитала старушка, — что откроет свой сундук и свою лавку перед твоей щедростью? Вот удивится он завтра, когда поймет, что его ограбили, и даже не узнает, кто это был, ибо я не сомневаюсь, что в таком городе, как наш Багдад, вы все свои проделки делаете тайком и неприметно.

Харун, ничего не ответив, вернулся во дворец, оделся в соответствующее его положению платье, вызвал своего зодчего и приказал привести в порядок дом Леламаины. Он велел взять столько рабочих, сколько нужно, чтобы срочно перестроить здание, да так, чтобы своей красотой оно сравнялось с самыми роскошными покоями его собственного дворца.

— Великий визирь, — добавил халиф, — даст тебе всё необходимое. И чтобы дом был готов до захода солнца. Бери что хочешь, но помни: ты головой отвечаешь за исполнение моего повеления. Если женщина, к которой вы придете, спросит, от кого вы пришли, отвечайте, что от ее зятя. Если она станет настаивать и интересоваться, чем занимается ее новый родственник и как его зовут, отвечайте, что вы ничего не знаете, но можете сказать, что имя его Иль Бондокани. Главное, смотри, чтобы никто не проговорился о том, кто я такой, тщательно отбери рабочих и помни: ты жизнью поплатишься за свое и их неумение держать язык за зубами.

— Владыка верующих, слушаю и повинуюсь, — вот и все, что вымолвил зодчий.

Он собрал, что было нужно, и в одно мгновение дом старой Леламаины заполнился рабочими, мебелью, коврами, тканями, вдоль стен выстроились леса, и работа закипела.

— Кто вас прислал, — спрашивала рабочих Леламаина, — и что вы туг делаете?

— Мы должны украсить ваш дом: сюда поставим двери и рамы из алоэ{46}, здесь будет мрамор, там — картины, и еще мебель и занавески, и всё это по приказу мужа, которого ты выбрала для своей дочери.

— А как вы его называете? Чем он занимается, кто он такой? — не унималась старушка.

— Мы не знаем, кто он, а что до имени, то тут твое любопытство удовлетворить легче легкого: его зовут Иль Бондокани.

«Я слышала, — подумала добрая Леламаина, — что как-то раз один разбойник нагнал страху на целую деревню. Похоже, теперь ужас охватил весь город. Никто из работников не осмеливается назвать вора вором, и это поразительно».

Пока она так размышляла, явился еще один человек, а за ним носильщики, которые втащили во вторую комнату стальной сундук с золотыми узорами.

— Что в этом сундуке? — спросила старушка.

— Приданое новобрачной, — ответил человек. — Там восемь тысяч золотых и еще две тысячи на твои личные расходы. Вот ключ.

— Что ж, хорошо, и на том спасибо, — усмехнулась Леламаина, — значит, мой зять — человек чести, в своем роде, конечно. Но где он всё это взял? Кто он? Чем занимается?

— Не имею представления, — пожал плечами посыльный, — ни кто он, ни что делает. Тебе видней, кто муж твоей дочери, а я знаю только то, что его зовут Иль Бондокани.

Работа подошла к концу, а ночь еще не настала. Две ветхие комнаты так изменили свой вид и форму, что могли бы стать частью царских покоев.

Леламаина одну за другой рассматривала каждую мелочь, что послужила этому превращению, и не могла, несмотря на тщетность своих предыдущих попыток, удержаться. Она подходила по очереди к одному работнику, к другому, к третьему и каждому задавала всё тот же вопрос:

— Ты конечно же знаешь, кто мой зять. Чем он занимается?

И каждый раз она слышала в ответ:

— Я знаю, что зовут его Иль Бондокани.

Наконец мать и дочь остались в доме одни.

— Твой муж, — заметила Леламаина, — должно быть, человек необыкновенный, за полдня он совершил то, на что другому понадобился бы целый год. Только халиф или самый главный вор могут иметь столько людей под рукой. И все эти работники, что беспрекословно повинуются ему, не осмеливаются сказать, кто он есть на самом деле, потому что им пришлось бы краснеть и за него, и за себя. Мало того, они очень его боятся. Я пристала к самому молодому из них, надеясь, что с ним мне повезет больше, чем с остальными, и что же я услышала? «Если один из нас проговорится и откроет тебе, кто твой зять, то поплатится жизнью». Ах, дочь моя, ты вышла замуж за самого главного вора, и он всем внушает ужас! Да помогут нам Аллах и Его Пророк!

Зодчий явился к халифу, доложил, что все приказания исполнены, и тут же получил вознаграждение для себя и для всех работников. Но дом невесты пока еще оставался обставлен лишь самой необходимой мебелью, и Харун приказал Джафару доставить туда те изысканные предметы, что в изобилии украшали дворцовые покои и приумножали не столько их удобство, сколько великолепие.

Леламаина видела, как прибывают всё новые и всё более роскошные вещи, и снова пыталась выяснить, кто их прислал.

— Мы знаем, — отвечали носильщики, расставляя подарки, — что их послал муж твоей дочери, имя которого Иль Бондокани. Это он распорядился.

Едва одни посыльные уходили, как в дверь стучались другие: старушка-мать открывала и видела рулоны великолепной ткани самых разных расцветок: их разворачивали и раскладывали перед ней.

— Зачем вы принесли всё это великолепие? — удивлялась Леламаина.

— Чтобы показать тебе, госпожа…

— Напрасно трудились, такие ткани не для нас, мы не настолько богаты.

— Разве не этот дом сегодня отделывали и украшали?

— Этот.

— В таком случае, всё это для тебя и твоей дочери. Их послал тот, кто сегодня породнился с вами: укрась свой дом, приодень новобрачную и всю свою родню — у зятя твоего всего вдоволь, не стесняй себя ни в чем. Нам велено передать, что он придет этой ночью к одиннадцати часам. — С этими словами носильщики откланялись и удалились.

— Он придет в одиннадцать часов, — повторяла старушка, — а как же иначе: воры ходят только по ночам, когда все честные люди давно спят.

После этого умозаключения старушка заметила, что кое-где еще надо навести порядок, и обратилась за помощью к соседям. Те страшно удивились, увидев, как за один день ее дом преобразился и из лачуги превратился в дворец. Само собой, им до смерти захотелось узнать, как такое стало возможным и что это: колдовство, обман зрения или сон.

— Нет никакого колдовства, — разъяснила Леламаина, — просто сегодня утром ко мне пришел человек и посватался к Зютюльбе. Он заставил примчаться сюда самого кади, тот написал договор, и тут же по приказу моего зятя здесь собрались все рабочие Багдада и сотворили то чудо, которое вы видите.

— Значит, — сделали вывод соседи, — ты отдала дочь за царя или за самого богатого купца во всей Азии.

— Хорошо бы, коли так, — отвечала Леламаина. — Но, судя по всему, боюсь, я отдала дочь за вора. Больше того, ужас, который он внушает тем, кто имеет с ним дело, склоняет меня к мысли, что он самый главный из воров.

Страх охватил соседей.

— Госпожа, — принялись они умолять, — сделай одолжение, напомни своему зятю, что у таких, как он, в обычае не трогать соседей.

— Вам нечего опасаться, — успокоила их старушка. — Мой зять, конечно, вор, но я не верю, что он способен вредить своим соседям. Будьте спокойны, я заставлю его относиться к вам с уважением.

Соседи поверили ей. Мужчины расставили мебель, а женщины помогли одеться новобрачной: природа так щедро одарила Зютюльбе, что она не нуждалась в украшениях, казалось даже, что драгоценности, едва коснувшись ее, поднимались в цене.

Вся эта суета была нарушена стуком в дверь. То принесли самые вкусные и роскошные яства, а за ними — прекрасные и редкие фрукты, изысканные сладости, тончайшие вина и наливки, в общем, всё необходимое для пиршества. К этому прибавили золотую и фарфоровую посуду.

— Угощайся, госпожа, — сказали носильщики, — это для тебя и твоих соседей.

— Вас послал мой зять? — спросила Леламаина. — Будьте же добры, сделайте милость, скажите наконец, кто он, чем занимается?

— Мы знаем об этом не больше твоего, госпожа, — отвечали носильщики. — Всё, что мы можем сказать, это его имя…

— Ах, знаю, знаю! И нет нужды повторять его в сотый раз.

Посыльные оставили дом, а соседи переглянулись и всерьез уверовали, что речь идет о разбойничьем главаре. Они уселись за стол, но предварительно отложили всё самое вкусное для ужина новобрачных. Стараясь извлечь всю выгоду из происходящего, они ели с утроенным аппетитом. Закончив, соседи распрощались с матерью и дочерью, поздравили их со счастливой переменой в жизни и пожелали процветания, после чего разошлись по городским кварталам, дабы разнести весть о том, что главарь грабителей, бедуин из пустыни, женился на прелестной дочери старой Леламаины и что безо всякого чародейства и обмана в один день ее дом заполнился богатствами, равными десяти караванам.

Молодой торговец, которому Леламаина предлагала жениться на ее дочери, безумно влюбился в Зютюльбе и был крайне раздосадован тем, что ему предпочли вора. Он задумал извести соперника и завладеть той, что была у него украдена. Оставалось лишь пойти к вали{47} и заявить на разбойника — свидетели найдутся, вор будет схвачен и повешен без суда. Он, честный торговец, получит долю конфискованного имущества и сверх того, невзирая на вредную старуху мать, дочь присудят ему, и он на ней женится: вот какой план заставили молодого человека задумать и немедля исполнить любовь, ревность и жадность. Юноша явился к вали, открыл ему глаза, расписав и приукрасив сокровища, которые так называемый вор с невообразимым бесстыдством выставил в доме Леламаины. Однако первым делом доносчик вложил в руку вали золотой.

Начальник стражи, человек весьма и весьма корыстный, получив подношение, выслушал торговца с напускным равнодушием и, дав себе время поразмыслить, суровым тоном, подобающим его положению, сказал:

— Ступай домой. Сейчас только восемь часов, приходи в десять: это время ужина и подходящий момент, чтобы застать вора врасплох. Я отдам тебе девушку и велю побить палками старуху в наказание за то, что она предпочла тебе подобного соперника, а ты пока, смотри, никому ни слова.

Молодой торговец ушел восвояси и вернулся в назначенное время. Вали, собрав триста человек, сел на лошадь и поехал к дому старухи в сопровождении доносчика. По дороге им никто не попался, ибо все разошлись по домам. Жилище Леламаины окружили, а мать и дочь спокойно сидели при свете множества огней, горящих в золотых светильниках, и ждали прибытия новоиспеченного мужа. Вдруг они услышали какой-то шум: Леламаина посмотрела в окно и увидела целую толпу стражников.

Раздался стук в дверь, старушка боялась открыть, но стук становился всё сильнее и настойчивее, а того, кто стучал, так что чуть не ломал молоток, звали Шамама. Жадный мздоимец-вали в целом свете не сыскал бы более достойного исполнителя. Этот демон во плоти говорил, что Иблис{48} ему отец, а шайтан{49} — брат родной.

— Надо высадить дверь, — кричал в бешенстве Шамама, — раз нам не желают открыть по доброй воле! Нельзя, чтобы сокровища уплыли из наших рук, вдруг в это самое время их закапывают — ищи их потом. Да еще, того и гляди, пройдут мимо ночные дозорные, услышат шум, явятся сюда и потребуют свой кусок пирога. Дверь крепкая, несите лом, да поживее, если не хотите остаться с носом.

Грубость Шамамы вполне соответствовала тайным наклонностям вали, но у него был и другой подчиненный, по имени Хасан, от природы добрый, мягкий, милосердный и, более того, склонный встать на сторону обиженных.

— Совет Шамамы жесток и опасен, — сказал он вали. — Этот дом никогда не слыл воровским притоном, а вдруг торговец, ослепленный ревностью, сделал ложный донос? Мы опозорим себя, если вломимся в дом, где живут только женщины, дом, который находится под особой защитой закона, и как мы оправдаем наши действия в глазах владыки верующих?

Леламаина прислушивалась ко всем разговорам.

— Ах мы несчастные! — Она подбежала к дочери. — Вали явился за вором и хочет его схватить.

— Не открывайте им, матушка, — отвечала юная Зютюльбе. — Будем надеяться, Аллах ниспошлет нам помощь и вызволит из беды.

Тем временем Шамама продолжал колотить в дверь.

— Кто там? — спросила старуха. — Кто стучит с такой силой?

— Вали, — страшным голосом кричал гадкий Шамама. — Отпирай, подлая старуха, сводня, торгующая девицами и дающая приют разбойникам, или ты не знаешь, что тебя ждет за сопротивление?

— Здесь только две женщины, — возразила Леламаина, — и вам следует соблюдать и уважать закон. Мы не хотим и не обязаны вас впускать, а вам не положено входить.

— Ах, ведьма! — в бешенстве рычал Шамама. — Открывай, или мы высадим дверь и сожжем и тебя, и твою дочь вместе с домом.

Леламаина, не отвечая ни на угрозы, ни на оскорбления, приблизилась к дочери и сказала:

— Видишь, не зря я боялась, теперь мы точно знаем: ты вышла за предводителя разбойников. Хоть бы он не пришел этой ночью! Его схватят, порвут на куски! Ах, дочь моя, был бы твой отец жив, не постигло бы брата твоего несчастье, разве пошли бы мы на союз, из-за которого эти злодеи выламывают нашу дверь!

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Зютюльбе. — С некоторых пор рок по воле звезд, управляющих миром, преследует нас. Довольно с нас ударов судьбы, не станем терзаться и беспокоиться, это всё равно не поможет.

Пока вали и Шамама лезли из кожи вон, чтобы ворваться в дом двух женщин, а те жаловались-печалились, халиф снова взял лук и стрелы, надел сапоги и явился к своей молодой жене, дабы воспользоваться правами, данными ему брачным договором. Свет факелов, толпа вооруженных людей вокруг дома Зютюльбе и шум сразу дали ему понять, что происходит нечто подозрительное. Но вскоре халиф разглядел и вали, и того торговца, к которому днем заходила Леламаина.

Шамама продолжал колотить в дверь, сопровождая удары ужасными проклятиями: он ругался и, пытаясь запугать непокорную женщину, грозился побить ее палками и повесить, да еще и спалить дом. В то же время он требовал поскорее найти и принести ломы.

Несколько человек готовились высадить дверь. Хасан остановил их:

— Назад! Нельзя прибегать к силе, бедные женщины от страха могут умереть. И кто сказал, что человек, которого мы ищем, вор? Мы жизнью рискуем, если нарушим закон и допустим столь страшную несправедливость.

— Надо же, какая щепетильность у служителя правосудия! — закричал Шамама. — Ты не на своем месте, Хасан, преступники и их добро проплывут мимо, пока ты разбираешь тонкости закона. Женщина, торгующая чужой добродетелью, мать, отдавшая собственную дочь отъявленному мошеннику, не может пользоваться никакими привилегиями. И как можно сомневаться, что тут прячется настоящий вор, если это подтверждают соседи, которых мы допросили?

«Подлый Шамама! — возмутился халиф, который слышал весь этот разговор. — Ты мне дорого заплатишь за свою низость, и твое наказание послужит всем наукой».

Так подумав, халиф стал соображать, как ему пробраться незамеченным к Леламаине. Дом ее примыкал к саду при большом дворце, чьи ворота выходили на боковую улицу. То были владения Иламира Юмиса, первого среди багдадской знати, человека жестокого и кровожадного. Множество факелов освещало фасад его дворца, а рядом со входом на мраморной скамье сидел евнух.

При виде халифа, распахнувшего дверь, евнух вскочил и, замахнувшись саблей, ринулся навстречу незваному гостю. Повелитель правоверных отразил удар гадкого чудовища.

— Проклятый негр, выродок презренный! — вскричал халиф. — Тебе проще убить, чем спросить, кто идет!

Слова халифа и его меч произвели на негра такое впечатление, что он пустился наутек и спрятался за спину своего хозяина. Тот поразился смятению слуги и пожелал узнать, что случилось.

— Господин, — отвечал евнух, — я сидел у дверей твоего дома. Явился человек вида ужасного, я хотел прогнать его, замахнулся саблей, но он даже не дрогнул. Он выхватил свой меч, закричал, будто дикий зверь, и мне показалось, будто гром и молния разом обрушились на мою голову.

— Подлый трус, — возмутился Иламир Юмис. — Ты боишься даже собственной тени! Однако хотелось бы поглядеть на наглеца, который посмел так непочтительно вести себя с моим слугой. Говоришь, он обозвал тебя проклятым негром и презренным выродком? Он жизнью заплатит мне за оскорбление: кто унижает моего раба, тот будет иметь дело со мной.

С этими словами Иламир Юмис вооружился огромной бронзовой булавой и направился к тому, кто разгневал его.