Продолжение «Тысячи и одной ночи»

Халиф сразу узнал главного среди своих эмиров{50} и спросил как ни в чем не бывало:

— Юмис, так это и есть твой дом?

Едва главный эмир услышал голос халифа, как булава выскользнула из его руки, а сам он распростёрся ниц и замер.

— Владыка правоверных, твой раб у ног твоих и ждет твоих повелений.

— Сто́ишь ли ты того, чтобы получать их, бессердечный человек, небдительный сановник? Ты, эмир моих эмиров и голова этого квартала, что ты сделал, чтобы поддержать в нем порядок? Твою соседку, бедную женщину, притесняют, грозят насилием, и кто? Вали вместе со своими подручными варварами злоупотребляет своим положением, а ты и пальцем не пошевелил, чтобы поставить их на место? Ты покоишься в окружении своих жен! Евнух охраняет вас всех, и ты, будто женщина, трусливо позволяешь оскорблять равных тебе прямо у твоего порога!

— О повелитель правоверных, — оправдывался Юмис, — я понятия не имел о бесчинствах, я только от тебя узнал о них: если бы шум достиг моих ушей, я бы расправился с вали и его шайкой так, как они того заслуживают. Позволь, я немедленно покажу им, как нарушать общественный порядок.

— Хватит, не время болтать о своем рвении и отваге. Отданный на поругание дом находится прямо за оградой твоего сада, мы перелезем через нее, я хочу сам прийти на помощь бедным женщинам, и для этого мне нужны две лестницы. Прикажи сей же час принести их.

Юмис подчинился. Они пересекли сад, эмир прислонил одну лестницу к ограде, а с помощью второй лестницы халиф проник на террасу дома своей молодой жены. Юмис последовал за ним.

— Жди здесь, пока не позову, — приказал халиф.

Затем он заглянул в окно и убедился, что его зодчий превратил жалкую лачугу в рай земной: там светло как днем. В сиянии множества огней жена его в великолепном убранстве превосходила все понятия о красоте: она была подобна солнцу, восходящему над горизонтом посреди ясного неба, и даже полная луна не могла бы сиять таким ярким и мягким светом. Влюбленный Харун ар-Рашид застыл от восторга, но вздрогнул и пришел в себя, когда Леламаина воскликнула:

— Ах, дочь моя! Они стучат как бешеные, скоро наша дверь разлетится в щепки. Что станет с нами, если мы попадем в лапы этих тигров, бедные мы, несчастные женщины, один Аллах нам защита! Какой злой рок послал нам этого вора, союз с которым вверг нас в жесточайшую беду?

— Матушка, — отвечала дочь, — мне больно слушать такие речи, не называй моего мужа вором. Я не верю, что он разбойник, с твоего согласия я получила его из рук Аллаха и должна покориться закону, который соединил меня с ним. Ты упрекаешь его, а ранишь меня.

Легко догадаться, как такие речи радовали халифа, они звучали для него подобно самой нежной музыке.

— Хвала Аллаху, — воскликнула Леламаина, — что ты довольна своим выбором, дочь моя. Я тоже нахожу в твоем муже много такого, что мне нравится. Ах, как бы я хотела стать птицей, полететь к нему и предупредить, чтобы он нынче здесь не показывался: я ждала бы его на углу, лишь бы он повернул обратно. Если он явится и его схватят, он погиб. Злодеи, что ждут за порогом, разорвут его, они всё заберут, а мы с тобой, как две овечки, достанемся на съедение волкам.

Халиф, дабы прервать ее жалобы и стоны, взял камешек, бросил его в горящий рядом с Леламаиной фитиль и погасил его. Старушка снова зажгла огонь, даже не задумавшись, отчего он потух. Второй камешек угодил в тот фитиль, от которого старушка зажгла первый, и доброй женщине пришлось взять третий, чтобы засветить второй.

— Сквозняк, наверное, — предположила она, — или некий дух воздуха забавляется тем, что задувает наш огонь.

В это мгновенье третий камешек попал ей прямо в руку, старушка вскрикнула от неожиданности, обернулась и заметила за окном халифа.

— Гляди-ка, — сказала она дочери, — вот твой муж, и он пришел той самой дорогой, которой ходят все ему подобные. Вор за своим делом никогда в дверь не явится. И ты еще споришь: не вор, не вор, вот он, слава Аллаху, живой, здоровый, слов нет, как я рада, что он не попался в лапы стражников. Уноси ноги, пока не поздно, — обратилась она к халифу, — ты что, не слышишь шума? Там шайка других воров, не твоя. И они тебя не пощадят.

Пока Леламаина держала такие речи, халиф снял сапоги, халат и пояс, завернул в них лук и стрелы, а потом легко, словно птица, впорхнул в комнату. Он сердечно поклонился матери, бросился на шею дочери, нежно поцеловал ее и при этом не издал ни звука.

— Вор! — взывала к нему Леламаина. — Не время сейчас целоваться, тебя хотят схватить. Самое меньшее, ты поплатишься обеими руками{51}. Так поступают с такими, как ты, когда хотят смилостивиться. Или ты не боишься?

— Нет, добрая матушка, — прошептал халиф, — я многих повидал и к шуму привык. Пусть себе стучат. Они уже отужинали, и, в отличие от меня, их не ждут дома приятнейшие дела. Мы сядем за стол — моя жена и я, а эта возня послужит нам вместо музыки. Подай-ка нам всё самое вкусное, мы славно угостили соседей, но у тебя наверняка что-нибудь осталось.

Старушка пододвинула стол и стала накрывать его, повторяя:

— Это настоящий демон, три сотни человек внушают ему такой же страх, как мне блоха. И что бы ни говорили о его ремесле, думаю, женщина может полюбить вора, ведь они проворны, будто серны, и храбры, будто львы.

Стол был готов. Халиф сидел рядом с молодой женой, а Леламаина — напротив, и она видела, как ее зять ест с большой охотой и при этом не сводит влюбленных глаз с дивной Зютюльбе. Время от времени он приправлял взгляды нежными и обходительными словами.

— Услада сердца моего! — говорил хмельной от любви халиф. — Дай мне этот кусочек: его коснулись твои розовые уста, его напоило благовонием твое сладкое дыхание. Ах! Если бы я мог отнять у него твой вздох!

— Вот обольститель! — цедила сквозь зубы старушка. — Интересно, у кого он украл эти колдовские речи. Он сведет мою дочь с ума, а завтра она все глаза по нему проплачет.

— Ты говоришь сама с собой, добрая матушка! Что ты хочешь сказать?

— Что ты мог бы обращаться со мною полюбезнее, а то, похоже, я для тебя пустое место.

— Нет, я уважаю и почитаю твои морщины, они говорят об опыте и зрелости.

— Чума забери эту зрелость! Раньше я заслуживала других слов.

— Ах! Я тебе верю, особенно если ты походила на свое прелестное дитя. — И Харун нежно поцеловал Зютюльбе.

Вдруг девушка вздрогнула от ужасающего крика, вырвавшегося из необъятной груди страшного Шамамы.

— Открывай! — закричал он. — Открывай, старая карга!

И снова начал колотить в дверь так, словно у него железные кулаки.

— Не бойся, моя милая голубка! — успокоил жену халиф. — Давай отдадимся чарам любви, на свете нет ничего слаще удовольствий, которым мешают, все прочие кажутся пресными. Стучи, греми, тряси, необузданный Шамама! Заставь хрупкую и дрожащую красавицу, что боится твоих ужасных угроз, искать убежища в моих объятиях, пусть ее душа найдет дорогу к моим устам и укроется в моем сердце!

— Хватит! Дерзкий вор! Палач! — вскричала старушка. — Оставь нас! Беги через окно, дом, того и гляди, рухнет. Не подливай масла в огонь, я и так уже ни жива ни мертва.

— Нет, я никуда не уйду, мне и здесь хорошо, тем более что нам пора в постель, но, раз этакая свадебная музыка тебе не по нраву, придется отослать музыкантов прочь. Возьми это кольцо и скажи через замочную скважину тем, кто стучится в дверь: здесь муж моей дочери, и он велит передать это кольцо вали, в его собственные руки. Уж вали-то поймет, что делать.

— Ты думаешь, твое кольцо вскружит им голову так же, как своими ласками и объятиями ты вскружил голову моей дочери? Пусть даже этот самый вали в сговоре с тобой, но остальные-то, само собой, нет. Но если ты сотворишь еще и это чудо, я тут же обмотаюсь широким поясом, чтобы выглядеть ловкой и проворной, как все твои собратья, и попрошу дать мне первый урок. Ты научишь меня, как снять с женщины туфли, чтобы она этого даже не заметила.

— Ты шутишь, добрая матушка! Тем лучше, это поможет тебе выполнить мое поручение. Возьми же перстень и передай, слегка приотворив дверь. И при этом скажи, да построже: «Вот кольцо моего зятя, его зовут Иль Бондокани».

— Уже иду, — согласилась старушка. — Я поняла, в этом имени есть что-то волшебное, люди от него каменеют, точно статуи.

Леламаина ушла, а халиф, пододвинув стол к окну, вылез обратно на террасу и обратился к Юмису, который ждал его приказаний.

— Возьми мой меч и лестницу, — велел ему Харун, — спустись на улицу и смотри в оба: если кто осмелится пальцем тронуть старушку или прикажет ее схватить, немедля отруби ему голову. Как только убедишься, что мое кольцо внушило им должное почтение, объявись, а потом смести вали и главным назначь Хасана. Пусть вали немедленно отдаст Хасану свое платье. Прикажи охране препроводить бесчестного начальника стражи, Шамаму и всех, кто, как ты сам видел, подстрекал на крайности или допускал их. Пусть их посадят на цепь до завтрашнего утра, но, как только рассветет, покараешь виновных.

Халиф возвратился к молодой жене, а глава эмиров помчался исполнять полученные приказания. Спрятав меч под одежду, он подошел к осаждавшим сзади как раз в тот момент, когда Леламаина вступила в пререкания с Шамамой.

— Не дави на дверь будто одержимый, — попросила она, — отойди в сторонку, дай подойти господину начальнику, мне надо с ним потолковать и передать кольцо.

— Открывай и отдавай сюда кольцо, нечистая тварь, господин вали сидит на лошади, он ради тебя и пальцем не пошевелит.

— Придется ему потрудиться, — не уступала старушка, — я должна лично вручить ему перстень моего зятя. Господин наверняка сумеет прочитать, что на нем начертано.

— Еще чего, каракули разбирать! Господин, — закричал Шамама начальнику, — у меня в руках секира, дозволь мне всего три удара, дверь рухнет, мы возьмем висельника, наложим лапу на всё, что там есть, и заодно заберем проклятую старуху и ее продажную дочь.

— Господин вали, — возразил Хасан, — думаю, твоя мудрость не позволит Шамаме учинить насилие. Посмотри, что принесла старуха. Мы же понимаем, что человек, за которым мы пришли, явился в этот окруженный со всех сторон дом неизвестно откуда и каким путем. Значит, это не просто жилище двух женщин. И если ты, после того как взглянешь на кольцо, решишь, что надо высадить дверь и нам по-прежнему будут оказывать сопротивление, я первым нанесу удар секирой. Однако позволь мне сначала задать этой женщине несколько вопросов и прикажи людям немного отступить.

Начальник нехотя согласился. Шамама, ругаясь на чем свет стоит, отошел в сторону. Хасан поднялся на порог.

— Доверься мне и открой дверь, — сказал он старушке, — дай мне кольцо. Откуда оно у тебя?

— От моего зятя, — ответила Леламаина, немного успокоившись от ласкового голоса Хасана. — И он утверждает, что его имя — Иль Бондокани.

Хасан почтительно передал кольцо и всё, что сказала старушка. Имя Иль Бондокани не произвело никакого впечатления на бесноватого Шамаму, который понятия не имел о том, кто за ним скрывался.

— Что еще за Бондокани, — возмутился он, — и с какой стати он посылает нам кольцо? Я лично награжу его сотней палочных ударов, а его перстень надену себе на палец в знак уважения к его великому имени. Я порублю его старуху на куски, я обращу ее в прах, втопчу в пыль и грязь. Открывай двери настежь, или я пущу в ход секиру!

— Замолчи, несчастный! — остановил его начальник. Он только что услышал имя Иль Бондокани и рассмотрел кольцо, которое было своего рода печатью{52}. — Твоя гнусная, ненасытная алчность и жуткая злобность погубила нас всех.

С губ начальника сорвался еле слышный вздох, он стал передаваться из уст в уста, лишь слегка касаясь ушей, и наконец дошел до Шамамы вместе со страшными словами: «Это халиф».

Даже если бы над ухом негодяя разом зашипели все земные и морские гады, а также все ядовитые твари, он не испытал бы такого ужаса: злодей упал как подкошенный, а потом начал кататься по земле и грызть ее зубами. Нечистая совесть разом обрисовала все его преступления, и через мгновение он задергался и забился в падучей словно одержимый.

— Я уличен, уничтожен, погиб, — повторял он в отчаянии, пока по приказу эмира Иламира Юмиса на него не надели цепи и не утащили прочь.

Добрая Леламаина внимательно следила за тем, какое действие производили имя и кольцо ее зятя. Она вернулась назад успокоенная, но в еще большем недоумении.

— Да, — сказала старушка халифу, — слово и талисман свое дело сделали. Редкое у тебя имя, как подумаю, так в дрожь бросает. Негодяя Шамаму наизнанку вывернуло, а остальные словно окаменели. Должно быть, ты сильно досадил своим преследователям, раз они боятся тебя как огня… И шум стих, и на улице стало темно. Бьюсь об заклад, они убрались не мешкая. Я не против, чтобы мне служили из любви, но храни меня Бог, чтобы я внушила кому-нибудь подобный страх, ибо в конце за всё придется держать ответ.

— Да, добрая матушка, — согласился халиф, — в свое время тебе тоже придется ответить, хотя бы за болтливость, но, думаю, этот грех тебе простится. А ты, услада души моей, — обратился он к жене, — ты успокоилась?

— О, я боялась только за тебя, — призналась она.

— Ответ краток, но каждое слово на вес золота, — восхитился Харун. — Кажется, будто ангел запечатлел их в моем сердце, чтобы они остались там навек. И всё же, моя дорогая Зютюльбе — я не забыл твое прекрасное имя, — скажи, душа твоя совершенно спокойна?

— Нет, — ответила Зютюльбе, — я чувствую волнение, гораздо более сильное, чем то, что вызывается страхом, но оно мне не в тягость; и мне как будто хочется, чтобы оно стало еще сильнее, хотя в то же время мне чуточку боязно…

— Отрада жизни моей, ты когда-нибудь, — спросил халиф, — выходила в сад на заре?

— Да, мой дорогой, да.

— Так вот! Роза, раскрывшая свои лепестки в жемчужинах утренней росы, тоже и желает, и боится взгляда дневного светила. Вот она какая, моя Зютюльбе.

— И вот он какой, мой зять-вор, — заключила старуха, скрестив руки на груди и глядя на влюбленных, — он обчистил всё и вся, а теперь и здесь вознамерился поживиться: хочет похитить у меня сердце дочери. Смирись, мать, да благословят Аллах и Великий Его пророк ваш союз, ибо вы теперь женаты, а мне остается лишь загасить свет.

Харун ар-Рашид, влюбленный, как никогда, сам снял одежды с Зютюльбе, а мать опустила полог. Мы их оставим, дабы узнать, как Иламир Юмис исполнил приказания халифа. Хасан, облачившись в платье смещенного вали, сел на его лошадь и удалился с теми подчиненными, кого не в чем было упрекнуть. Шамама, бывший вали и еще четверо подобных им негодяев провели ночь в цепях во дворе эмира, на рассвете начальника бросили в темницу, а Шамама испустил дух на перекрестке, где его забили палками. Тело его разрубили на куски, а четверых его сообщников, едва живых после жестоких пыток, отправили в тюрьму. На шее у каждого висела дощечка с надписью: «Страж порядка, нарушивший свой долг и употребивший во зло свое положение».

Когда Харун и Зютюльбе наконец открыли глаза, минуло уже немало времени с тех пор, как примерное наказание было исполнено.

Халиф поднялся: он был уверен, что Юмис предупредил Джафара и Месрура о его ночных приключениях и что во дворце всё спокойно, но его призывали дела, пора было к ним возвращаться.

Добрая мать Леламаина приготовила поесть, и угощения пришлись по вкусу двум влюбленным. За столом завязалась беседа.

— Да ниспошлет нам небо покой, — пожелала Леламаина. — Пусть на этом закончатся наши горести. Не было на земле женщин беднее и несчастнее нас, хотя в свое время мы наслаждались богатством и счастьем сверх всяких пожеланий.

— Как? — удивился Харун. — Вы были богаты, и кто же всё отнял у вас?

— Горе и несправедливость, — ответила Леламаина.

— И случилось это в Багдаде? — обеспокоился Харун.

— А где же еще, если мы никогда его не покидали?

— Значит, это случилось до царствования Харуна ар-Рашида?

— А разве не он царствовал месяц назад?

— Но, говорят, он делает всё, чтобы воспрепятствовать несправедливости.

— Да, он сурово наказывает чужие преступления, но свои себе прощает, если только не предположить, что он о них не ведает.

— Ты удивляешь меня, дорогая матушка, и должна мне всё рассказать: не сомневаюсь, кто-то злоупотребил именем халифа.

— Нет, — возразила Леламаина, — никто им не злоупотребил. Это он, собственной персоной, наш мудрый Харун, царь царей, это он виновник всех моих бед. Я всё могла бы ему простить, кабы довольствовался он тем, что отнял имущество у людей нашего положения и происхождения, что вверг их в нищету и голод и в конце концов принудил отдать мою ласточку такому разбойнику, как ты; но он жестоко лишил меня дорогого сына, цены которому нет, сокровища, подобного которому ты еще не видывал, хотя и обладаешь его сестрой Зютюльбе. Нильские лодки не так изящны, как он, священные ливанские кедры не так крепки и прекрасны{53}. Он по кротости был агнец, по чистоте — голубь, орел в делах своих и неутомимости и белка в расторопности, он был газебом, служил халифу с любовью, вниманием, усердием неподражаемым, и можно было подумать, что господин любит его. Как бы не так! Лучше поверить в доброту тигра: Харун приказал казнить сына моего и в одно мгновение пустил нас по миру. Ах! Мой бедный Ималеддин! — воскликнула старуха. — Сатрап, который произнес твой смертный приговор за одну-единственную чашку воды, не иначе как выпил три десятка стаканов вина.

Халиф, услышав эти слова, ощутил всю свою неправоту. Он извлек из жизни несколько уроков, но еще ни от кого их не получал, и ему захотелось оправдаться и очистить свою совесть.

— Я слышал, — сказал он, — что было кое-что помимо воды.

— Ах, ты про блюдо с катаифами? Вот уж глупость! Я слишком хорошо кормила своего сына, чтобы он прельстился этими отбросами. Ималеддин знать не знал, откуда это блюдо, и распорядился им так, как счел нужным, — отдал квартальному сторожу.

— Нет, было кое-что посерьезнее: он посмел поднять глаза на женщину, которая пила воду, и по закону…

— Уж не хочешь ли ты защитить халифа и его порядки? Послушай! Люди твоего сорта, то и дело нарушающие закон, не могут не понять: мой сын вовсе не глядел на ту женщину — бедный юноша не хитрее овечки, но даже если бы он ее увидел, что с того? У него что, глаза василиска, он убил ее одним взглядом?{54} И откуда ему знать, что она чужая жена? Да если выкалывать глаза всем мужчинам, что случайно увидят женщину на улицах Багдада, то кругом останутся одни слепые.

— Но она была одной из жен халифа, а тем, кто смотрит на них, грозит смерть.

— А зачем этим женам дозволяют ходить по улицам, если тем, кто может их увидеть, грозит смерть? Пусть тогда прикрепляют табличку на лоб женам, которым дозволено гулять, и, клянусь, не найдется на их дороге ни одного мужчины, ни одного глотка воды. Но скажи мне, вор, ибо я не сомневаюсь, что таково твое ремесло, поскольку все так говорят и преследуют тебя как вора: способен ли ты на жестокость, подобную той, в которой я по справедливости упрекаю повелителя правоверных, наместника Аллаха на земле? Вы, грабители, нападаете на людей, чтобы отнять у них их добро, вы убиваете их только из самозащиты, когда они оказывают вам сопротивление, но вы оставляете им руки и ноги и позволяете им уйти подобру-поздорову. Убьете ли вы безжалостно того, кто верно вам служил? Нет, вы не государи, вы всего-навсего разбойники, и, скажу тебе прямо, я склонна верить, что сотня воров попадет в рай скорее, чем один царь, тем более раз мы полагаем, что Харун ар-Рашид — лучший из лучших на всей земле.

Но пора уже доброй Леламаине умолкнуть. Она сказала правду, и халифу стало не по себе.

— Я чувствую, что ты права, наша дорогая матушка, — признался он. — Харун заблуждался, он поддался страсти, а страсть плохая советчица. И не нашлось при дворе ни одного друга, ни одного мудрого наставника, который почел бы своим долгом остановить его, и потому, думаю, он достоин не только порицания, но и жалости. К счастью, главное зло еще не свершилось, твой сын жив, и как в одно мгновенье ты лишилась всего, так в одно мгновенье можно всё поправить. Я ухожу, у меня во дворце есть свои люди, я землю переверну, но обещаю, что сегодня же ты обнимешь своего сына.

— Зять мой, — вскричала Леламаина, — зачем ты обманываешь нас? Халиф не из тех, кого ты заставишь бегать без бабушей, и нет у тебя больше кольца, от которого бьются в судорогах подручные вали. Так не лезь в дела великого Харуна ар-Рашида, коему подвластны земля и воды, перед коим склоняются светила, как перед наместником нашего Великого Пророка{55}. Сам первый визирь Джафар не осмелится на то, что ты задумал. Сиди здесь, с нами, живи тихо-мирно, раз уж тебя оставили в покое, будь честным человеком, раздавай милостыню — Аллах милосерден, Он простит тебе твое прошлое. Если же ты выйдешь отсюда и покажешься всем, то мы умрем от страха. Взгляни на мою милую Зютюльбе, ее глаза умоляют тебя, и пойми, что золотые безделушки, шелка и яшма, словом, все твои подарки, не стоят того, чего ты нас лишишь, если покинешь: мой Ималеддин невиновен, Бог ему защита, и, хоть я люблю тебя не так, как сына, я больше боюсь за тебя, чем за него.

Слова Леламаины, полные сердечности и веры, растрогали халифа до слез. Он направился к выходу, но Зютюльбе и ее мать удержали его, схватив за край платья.

— Именем Бога, что начертано на золотой пластине, венчающей чело иудейского первосвященника{56}, — умоляли они, — не покидай нас!

Харун, совсем расчувствовавшись, нежно и почтительно пожал руки Леламаины.

— Дорогая моя матушка! — сказал он. — Ты подарила мне сокровище в лице любезной дочери твоей, но главный подарок — твои мудрые наставления насчет моей будущей жизни. Я отвечу тебе самой сильной привязанностью и искренней признательностью, и ты получишь тому самые веские доказательства, но позволь мне сейчас уйти и положись на меня. Я сумею за себя постоять, и меня ждут неотложные дела. Прощай, моя дорогая Зютюльбе, до скорой встречи.

С этими словами Харун вышел за дверь и тайными ходами пробрался в свои дворцовые покои.

Там он сразу надел парадное платье, поднялся на трон, повелев собрать своих визирей и эмиров, и, пока они занимали свои места, сидел, подперев голову рукой.

«Жестокий халиф, — говорил он сам себе, — ты вверг в нищету и горе выдающееся семейство, чье происхождение и служба достойны уважения, еще мгновенье — и ты обагрил бы руки кровью одного из самых верных твоих подданных. Мало того, из-за тебя томится в заключении царевна, женщина добродетельная и несчастная, ты вел себя как ненавистный сатрап, а твои придворные превозносят тебя до небес! По их словам, ты великий Харун Справедливый!»

Пока халиф предавался болезненным размышлениям, все самые значительные люди государства распростерлись ниц перед ним. С недовольством глядел правитель на лживые почести, и всеобщее поклонение показалось ему унизительным.