Продолжение «Тысячи и одной ночи»

Имя Ималеддина, казалось, удвоило ярость халифа: сначала он приказал привести постельничего с непокрытой головой и босыми ногами, связать ему руки и намотать муслиновую чалму ему на шею{29}, а потом — сровнять с землей дом газеба и забрать оттуда мебель и прочее имущество.

Посланцы халифа отправились к приговоренному, окружили его дом, стали стучать в дверь. Он открыл сам и, к великому своему изумлению, услышал суровый приказ халифа, причина которого была ему неведома.

— Я подчиняюсь, — сказал он с нижайшей покорностью, — Аллаху и повелителю правоверных, его наместнику на земле.

Один из слуг схватился за чалму и сдернул тонкий муслин ему на шею.

— Неужели ты поступаешь так по велению моего господина? — спросил Ималеддин.

— А как же, — ответил слуга, — и еще я должен забрать всё твое имущество и сровнять с землей твой дом, а потом надеть на тебя цепи и отвести к халифу с непокрытой головой и босыми ногами. Но я не стану исполнять всё в точности — мы помним, что ты был добр с нами и твой дом был всегда открыт для нас.

— Раз так велит тебе сердце, — попросил газеб, — когда будете рушить мой дом, оставьте уголок для сестры моей и для нашей старушки-матери.

Ималеддина доставили к подножию царского престола, и он простерся ниц перед своим господином.

— Да благословят небеса, — молвил газеб, — и даруют счастье владыке воли их на земле! О мудрый и справедливый Харун ар-Рашид, чем прогневал тебя смиреннейший из рабов твоих? Чем заслужил он столь суровое обхождение?

— Знаешь ли ты этого человека? — Харун указал на связанного сторожа.

— Да, это сторож нашего квартала, — ответил Ималеддин.

— Знакомо ли тебе это блюдо? — продолжал халиф. — Кто дал его тебе? Как ты посмел отнестись к нему с презрением, подарив самому ничтожному из рабов моих?

— О господин мой, — отвечал Ималеддин. — Будь добр, выслушай меня. Я был у себя, услышал стук в дверь и открыл ее, там стояла старая женщина, которая сопровождала женщину молодую, и она сказала, что ее дочь измучена страшной жаждой, но она не может пить из общей посуды у разносчика воды. «Соблаговоли, молю тебя, — попросила эта женщина, — дать ей напиться». Я вошел в дом, набрал воды и вынес той, что говорила со мной. Ее спутница напилась, и они ушли. Я опять сел на софу у двери, чтобы подышать свежим воздухом, и тут старая женщина вернулась и преподнесла мне вот это самое блюдо с катаифами. «Сын мой, — сказала она, — госпожа, которой вы так любезно дали напиться, благодарит вас за услугу и просит принять этот маленький подарок в знак своей признательности». Она поставила блюдо на вторую софу и исчезла, а вскоре явился этот сторож. Он поздравил меня с праздником Арафата и, как заведено, попросил подарок: я дал ему несколько монет и это блюдо, к которому сам даже пальцем не притронулся.

Халиф, слушая рассказ своего газеба, испытывал вполне естественную для человека столь необыкновенно высокого положения досаду.

«Женщина, которую я вытащил из грязи, — думал он, — отдает незнакомцу сто катаифов, в которые я собственноручно вложил золотые монеты, добавил фисташки и сахар. Отдает за глоток воды! Неудивительно, что она запросила выкуп величиной с дань двух городов. Я посылаю ей знак любви, залог согласия — а она отдала бы его и разносчику воды, если бы не отвращение к его посуде. Вот как относится правнучка Хасера к дарам, которые от всего сердца преподносит ей Харун ар-Рашид: посмотрим, до чего она дошла в забвении своей и моей чести».

— Ималеддин, — задыхаясь от гнева, произнес халиф, — видел ли ты лицо женщины, которой дал напиться?

— Да, — не подумав, прошептал растерявшийся газеб.

Это признание, столь же ложное, сколь нечаянное, добавило к досаде Харуна ревность, и он приказал немедленно привести персидскую царевну и открыть ей лицо точно так же, как Ималеддину.

Когда правнучку Хасера подвели к престолу, халиф сказал:

— Госпожа, ты отправилась в город под предлогом раздачи милостыни бедным и несчастным, а на самом деле пошла, чтобы показать лицо свое этому человеку?

Царевна обратилась к Ималеддину:

— Разве ты видел мое лицо? Кто сочинил эту ложь, которая будет стоить нам наших голов?

— Прости меня, госпожа, — взмолился газеб, — это я, это мои губы солгали, не спросив ни сердца моего, ни рассудка. Вини роковую звезду{30} и злосчастную нашу судьбу, это они заставили меня произнести то, что опровергает моя душа.

Объяснение газеба никак не изменило приказа, который отдал халиф. Палач завязал виновным глаза, после чего обратился к Харуну.

— Повелитель правоверных, — вопрошал он, — дозволь казнить.

— Дозволяю, — ответил халиф.

Палач обошел три раза вокруг приговоренных, каждый раз задавая халифу всё тот же вопрос{31} и каждый раз получая один ответ.

После третьего круга он спросил Ималеддина:

— Хочешь ли ты что-нибудь сказать халифу перед смертью? Это последний раз, когда тебе еще дозволено говорить, но помни, что нет никакой надежды на жизнь.

— Снимите повязку с глаз моих, — попросил Ималеддин, — я хочу видеть моих друзей и близких.

Его желание исполнили, он оглянулся по сторонам, но понял, что никто не смеет выразить ему сочувствие.

В собрании царило гробовое молчание. Воспользовавшись им, Ималеддин воскликнул:

— Я хочу говорить с повелителем правоверных!

Ему позволили приблизиться к трону.

— Ты, в чьей власти казнить и миловать, отложи мою казнь на один месяц, и тогда в три последних дня этого срока ты увидишь нечто необычайное и очень важное для тебя самого.

Халиф поразился уверенности, с которой газеб обещал ему чудо, и повелел заточить царевну и Ималеддина, решив, что успеет расправиться с виновными, если предсказание окажется лживым.

Харун ар-Рашид слышал множество невероятных рассказов и даже видел кое-что собственными глазами, а потому сделался во многих отношениях легковерным: он каждый миг ждал чуда, предсказанного Ималеддином.

Двадцать семь дней пронеслись в череде самых обычных дел и событий. Наконец халиф сказал себе: «Чудеса не найдут меня во дворце: надо выйти им навстречу. Я сам отправлюсь в Багдад на их поиски и никого с собой не возьму».

Халиф не только решил пойти в город без сопровождения, но и облачился самым странным образом: надел огромный тюрбан, жилет из кожи буйвола, почти полностью скрытый под широким кожаным поясом, а сверху — короткое платье из самого простого сукна. Вся его одежда была изрядно потрепана, и вдобавок на ноги он натянул короткие сапоги из толстой грубой кожи.

Затем Харун вымазал сажей щеки, взлохматил брови, спутал бороду, вооружился широким дамасским мечом с самшитовой рукоятью{32}, взял в руки лук и стрелы и вышел из дворца, являя собой образ бедуина{33}. На поясе же у него висел кошель с тысячью золотых монет.

Не успел он пройти и двух улиц, как какой-то человек вышел из хана[4]{34} и громко сказал:

— В жизни не видал ничего более поразительного!

Халиф приблизился к незнакомцу.

— И что это за чудо?

— Это старая женщина, с виду крайне бедная. С самого утра она читает Коран, да так бегло и чисто, словно сам Аллах, когда диктовал Мухаммаду{35}, и при этом никто, кого бы она ни попросила, не подает ей милостыни. И всё это происходит на земле, где царит мусульманский закон — ну, можно ли найти что-нибудь более удивительное?

Харун ар-Рашид, выслушав эти слова, зашел в хан и увидел старушку, о которой ему рассказали. Она сидела на каменной скамье, читала Коран с необыкновенной чистотой и легкостью и дошла уже до последней суры{36}. Халиф встал рядом и заметил, что старушку в самом деле окружает целая толпа слушателей, но никто не подает ей ни одной монетки. Закончив чтение, женщина захлопнула книгу, поднялась и вышла на улицу.

Харун поспешил за ней, но из-за многолюдной толпы ему никак не удавалось догнать старушку, зато он успел заметить, как та входит в лавку. Халифу любопытно было узнать, что это за женщина и зачем ей лавка, ибо при явной нищете у старухи не могло быть ни денег, ни даже намерения что-нибудь купить. Зайдя вслед за незнакомкой, он увидел, что та беседует с хозяином. Харун незаметно приблизился, прислушался и услышал такие слова:

— О юноша, ты не женат, не хочешь ли взять в жены девушку необычайной красоты?

— Возможно, — ответил торговец.

— В таком случае, — продолжала женщина, — тебе надо всего лишь пойти со мной, и я покажу тебе чудо, сотворенное самой природой.

Предложение женщины Харун истолковал по-своему.

«Проклятая старуха! — подумал он. — Я принял тебя за святую, а ты лишь орудие продажи! Нет, ты не получишь милостыни, которую я хотел тебе дать, я прослежу за тобой и узнаю, как ты губишь цвет чужой жизни! Я покинул дворец, пустился на поиски обещанных чудес и не упущу возможности увидеть то, что ты так восхваляла».

С этими мыслями халиф пошел по пятам за сводней и молодым человеком. Старуха впустила в дом того, кого привела, и закрыла за собою дверь.

Харун ар-Рашид напрасно бы утруждал свои стопы, если бы замочная скважина не оказалась огромной. Он заглянул в нее и увидел топтавшегося в ожидании торговца. Немного погодя старушка ввела за руку юную девушку столь дивной красоты, что халиф едва не ослеп. Стройный стан ее походил на тоненькое деревце, нежные черные глаза светились, словно утренняя звезда, брови изгибались двумя прекрасными дугами. Рот ее был подобен перстню Сулеймана с начертанным на нем Величайшим именем{37}, алые губы затмевали самые яркие кораллы, восхитительно ровные зубы сверкали белее самого белого алебастра, а речи звучали волшебной музыкой и словно наполняли воздух благовонием. Дыхание ее тихонько приподнимало белые, как лилии, груди, округлые и крепкие, точно спелые гранаты. Словом, девушка была выше любых похвал, которые могли бы сочинить самые вдохновенные поэты, дабы воспеть ее совершенства, обрамленные ангельской скромностью. Внешностью своей красавица околдовала халифа — он даже не заметил, как бедно она одета.

Обнаружив, что мать выставила ее напоказ торговцу, девица залилась краской смущения, отчего стала еще прекраснее. Она хотела тут же спрятаться в той комнате, из которой вышла.

— Ах, мама! — воскликнула она. — Зачем ты привела этого человека! Аллах запрещает женщинам и девушкам показываться на глаза мужчинам{38}.

— Успокойся, — ответила мать, — всё хорошо, что хорошо кончается. Мужчина имеет право взглянуть хотя бы раз на свою суженую, и если судьба соединит их, значит, это к лучшему, а если они не сговорятся, то больше никогда не увидятся, а значит, и нет никакого греха.

Юная красавица удалилась, а халиф прижался к замочной скважине ухом и, слушая речь старушки, понял, что зря так плохо подумал о ней, приняв за сводню.

«У этой бедной женщины, — рассудил он, — дочка на выданье, а, чтобы найти ей мужа, есть только одно средство — показать ее».

Пока Харун размышлял таким образом, мать девушки вступила в переговоры с молодым торговцем.

— Я обещала тебе чудо красоты, — сказала она, — и я не обманула, а, сверх обещанного, моя дочь не только красива, но и добра. Подходит она тебе?

— Да, госпожа, — ответил торговец, — она всем взяла, остается только спросить, какой ты хочешь выкуп и какое приданое?{39}

— Четыре тысячи цехинов{40} — выкуп и столько же приданого.

— Госпожа моя, ты меня по миру пустишь. Четыре тысячи — это всё, что я имею. Я предлагаю выкуп в тысячу, еще столько же — на свадебные одежды и обстановку, и у меня останется две тысячи на торговлю и жизнь, большим я пожертвовать не могу.

— Именем Аллаха, начертанном на челе Великого Пророка{41}, — сказала женщина, — восемь тысяч, и, если недостанет хоть одной монетки, ты не получишь и волоска с головы моей дочери.

— После того как я увидел ее, это будет для меня большим несчастьем, но то, что ты просишь, выше моих возможностей. — С этими словами гость откланялся и ушел.

Один жених удалился, а на его месте тут же возник другой — халиф собственной персоной, правда, переодетый в разбойника. Увиденная им девица по красоте своей намного превосходила правнучку Хасера, ту самую, что по закону еще не стала ему женой{42}, ту, что он приговорил к смерти и заточил в темнице до тех пор, пока предсказание Ималеддина не сбудется и не решит судьбу царевны и бывшего газеба.

Харун ар-Рашид как ни в чем не бывало зашел в дом старой женщины и поклонился.

— Кто ты? — удивилась она.

— Госпожа, меня прислал тот торговец, за которого ты хотела выдать свою дочь. Он просил передать, чтобы ты и думать о нем забыла.

— Знаю, знаю, он обещал больше никогда здесь не показываться.

— Прекрасно! Выдай дочь за меня, и ты получишь не только восемь тысяч, но и все, что захочешь, для обстановки и любой другой своей прихоти. Тебе ни в чем не будет отказа.

Старуха оглядела халифа с головы до пят.

— Вор! — воскликнула она. — И одет как вор! Или ты хочешь ограбить караван в Мекку, чтобы дать мне восемь тысяч и столько же на одежду, белье и мебель? Сначала сам оденься как подобает! Вон отсюда, разбойник, не то позову на помощь.

— Вор я или нет, госпожа, — не отступал халиф, — это не твое дело. Я немедля пришлю тебе восемь тысяч и прибавлю к ним подобающий подарок для тебя, всю обстановку…

— Ты издеваешься надо мной, негодяй, но погоди, в Багдаде добрый суд, никто не смеет безнаказанно насмехаться над бедной беззащитной женщиной. Ловлю тебя на слове, и если ты не сдержишь его, если это всё только розыгрыш, то нынче же вечером повелитель правоверных вздернет тебя на виселице.

— Согласен и готов подписаться под всеми твоими условиями, — сказал Харун. — Я женюсь на твоей дочери, и ты увидишь, как я исполню обещанное.

Тут женщина ввела его в свою комнату и усадила, а он произнес такие слова:

— Запри свою дочь, пойди к такому-то кади, он тут недалеко живет, и скажи, что человек по имени Иль Бондокани просит его прийти сюда, и притом немедленно. И не бойся, в твое отсутствие дочери твоей ничего не грозит.

— И ты полагаешь, — не верила женщина, — что кади явится сюда ради этакого разбойника? Если ты к тому же богат, то тебе же хуже. Добро твое нажито нечестным путем, ради такого негодяя кади и пальцем не пошевелит!..

— Ступай, госпожа, — усмехнулся халиф, — и ни о чем не беспокойся, только не забудь напомнить кади, чтобы он захватил пергамент и перья.

Старушка все-таки решила покориться.

«Если судья, — думала она, — явится по одному слову того, кто рвется мне в родственники, то мой будущий зять не иначе, как самый главный вор. Будь что будет: или кади сделает всё, как я скажу, или же избавит меня от этого разбойника».

Так размышляя, добралась она до дома кади. Ей очень не хотелось входить туда, где судья заседал с несколькими знатными горожанами. Сдерживала старушку не только застенчивость — следствие бедности, но и страх: женщина боялась, что ее прогонят.

«Не войдешь, — уговаривала она саму себя, — ничего не добьешься. Надо попытаться выяснить, что за человек набивается тебе в зятья, хотя бы для того, чтобы отделаться от него… Давай, не бойся…»

Женщина подошла к двери в зал и тут же быстро попятилась, опасаясь, что сделает что-то не так и разгневает кади, потом вернулась и просунула голову в дверь. Тут ее снова охватил жуткий страх, и она, лишившись всякого мужества, опять поспешно отступила.

Кади заметил странную голову, которая то показывалась, то исчезала. Он приказал узнать, чего хочет тот, кто ведет себя столь необыкновенным образом. Привели старушку.

— Чего ты хочешь, добрая женщина? — спросил судья.

— Господин, — осмелела старушка, — в моем доме находится человек, который просит тебя прийти.

— Что ты мелешь, наглая старуха? Кто это требует меня к себе! — Кади обернулся к своим подручным. — Свяжите ее и отведите в приют для умалишенных.

— Пощади! — вскричала женщина, услышав страшный приказ. — Ах, проклятый вор, ты послал меня на погибель! Говорила я, нельзя ему звать кади… Это не моя вина, господин, просто ко мне в дом пробрался вор, разбойник, висельник, это он заставил меня пойти к тебе. Я послушалась против воли, но я всего-навсего слабая одинокая женщина, а тот злодей ведет себя будто хозяин: он непременно хочет жениться на моей дочери и утверждает, что ты знаешь его и что зовут его Иль Бондокани[5].

Едва услышав это имя, кади воскликнул:

— Подайте мою фараджу[6]{43} и не трогайте эту женщину… Уважаемая, — ласково обратился он к старушке, — так ты говоришь, молодой человек, который прислал тебя, зовется…

— Господин мой, не заставляйте меня произносить это имя, у меня от него мурашки по всему телу. Ведь оно принадлежит великому пройдохе, самому главному вору, но, если уж вам угодно, я повторю: Иль Бондокани.

Кади убедился, что речь идет о самом халифе. Он завернулся в фараджу.

— Госпожа, — сказал он, — прими тысячу извинений за мою ошибку и за грубость, я не знал, с кем имею дело.

Присутствующие очень удивились тому, как судья сменил тон и обхождение при одном упоминании неслыханного имени Иль Бондокани.

— Куда ты так спешишь, господин? — спросили кади.

— У меня дела, о которых я не могу говорить, — отвечал тот, а затем снова крайне вежливо обратился к посетительнице: — Так меня ждут у тебя дома, госпожа?

— Да, господин.