Помоги проекту - поделись книгой:
Продолжение «Тысячи и одной ночи»
Гравюра. 1845.
ПРОДОЛЖЕНИЕ «ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ»{1}
Книга первая
[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ
Начало]
История о шахе персидском и двух завистливых сестрах{2} доставила изрядное удовольствие царю Шахрияру{3}, чье желание слушать всё новые и новые сказки ночь за ночью подогревалось и разгоралось с новой силой.
— Сестра, — обратилась Динарзаде{4} к Шахразаде{5}, — женитьба Хозрой-шаха{6} и связанные с ней необычайные события напомнили мне, как Харун ар-Рашид{7} женился на персидской царевне, а потом — на прекрасной Зютюльбе. Это случилось после его ночных прогулок по Багдаду{8}, на которые он, до неузнаваемости изменив свою внешность, выходил, желая развеяться. Рассказы твои — услада для меня, я их очень хорошо помню, но с радостью послушаю еще раз.
— Сестра, — отвечала прекрасная жена Шахрияра, — приключения Харуна ар-Рашида всегда так увлекали меня, что я наизусть знаю все обстоятельства его жизни, дошедшие до нас. Я могла бы рассказывать о славном халифе{9} день и ночь, и, если господин мой соблаговолит почтить меня вниманием, я немедля удовлетворю твою просьбу.
Царь улыбнулся в знак согласия{10}, и Шахразада начала такими словами.
ХАЛИФ-ВОР,
или ПРИКЛЮЧЕНИЯ ХАРУНА АР-РАШИДА С ПЕРСИДСКОЙ ЦАРЕВНОЙ И ПРЕКРАСНОЙ ЗЮТЮЛЬБЕ
На день Арафата[1]{11} в Багдад ко двору Харуна ар-Рашида, дабы иметь счастье лицезреть своего повелителя и со всей торжественностью почтить это высочайшее событие, съехались визири{12}, сановники, знатные господа и даже некоторые иноземные государи, покорные воле славного и могущественного халифа. Соблюдая традиции, ради великолепия праздника, его красочности и пышности не останавливались ни перед чем. Звучные голоса хатибов{13} эхом отдавались под куполом главной мечети, воздух наполняли благовония, кровь нетелей струилась по жертвеннику{14}, а рядом кружили и суетились служки: в общем, там было всё, что могло засвидетельствовать небу и земле благочестие владыки правоверных, повелителя мусульман и величайшего на свете царя. Однако церемония была долгой, и Харун, уже утомившийся от бесчисленных почестей, что ему воздавались, и от внимания, с коим он непременно обязан был их принимать, изнемогал от усталости и скуки. И обратился он к главе Бармесидов{15}, своему великому визирю, с такими словами:
— Джафар, праздник Великого Пророка нашего должен внушать радость{16}, но меня одолевает невольная печаль. Посреди пышности и блеска этого многолюдного собрания я чувствую неодолимое беспокойство. Мне надобно развлечься, но в такой день, как этот, я могу позволить себе лишь то, что принесет пользу моему народу. Давай переоденемся и отправимся в Багдад, станем раздавать милостыню и немного облегчим участь бедных и несчастных. К тому же я хочу собственными глазами посмотреть, как живут люди под моим началом и как справляют свои обязанности кади{17} и те, кто обязан следить за порядком.
Джафар всегда и во всем был готов служить и потакать халифу. И вот они вошли в тайные покои, переоделись до неузнаваемости, взяли по тысяче золотых монет, покинули дворец и пошли по городским улицам и площадям, раздавая милостыню направо и налево всем нуждающимся, что попадались им по пути. В одном из кварталов они увидели девушку, которая сидела на мостовой прямо посреди улицы: она обратилась к халифу и попросила подаяния во имя Аллаха. Государь поразился красоте протянутой ему руки — формой она была совершенна, а белизной подобна алебастру. Халиф велел Джафару подать нищенке золотой, и визирь исполнил волю своего господина.
Получив монету, девушка зажала ее в ладони, но по размеру и весу догадалась, что это совсем не то, что обыкновенно подают нищим{18}. Она раскрыла кулак, увидела золотой и что есть сил принялась звать Джафара.
— Прекрасный юноша! — молвила она, как только он снова подошел к ней. — Вы подали мне золотую монету: это просто милостыня, или у вас есть какое-то иное намерение?
— Госпожа, — отвечал Джафар, — вы обязаны благодарить за щедрость не меня, а моего спутника.
— Не откажите в любезности, — не унималась девушка, — попросите его объяснить, по какой причине он так одарил меня.
Джафар исполнил ее пожелание, и халиф велел передать нищенке, что опасаться ей нечего, ибо им руководили только милосердие и любовь к Аллаху.
— В таком случае, сделайте милость, заверьте этого доброго человека, — сказала незнакомка, — что я благодарю его от всего сердца и буду неустанно молиться, дабы Господь даровал ему долгие лета.
Халиф, узнав, как нищенка приняла подаяние и что пожелала тому, кто ее облагодетельствовал, тут же отослал Джафара назад.
— Спроси, девица она или замужем, — велел Харун, — и, если она свободна, скажи, что я предлагаю ей стать моей женой.
Джафар исполнил всё в точности, и незнакомка призналась, что она девица и готова выйти за того, кто питает столь добрые намерения, ежели он достаточно богат, чтобы уплатить подобающий выкуп{19}.
— Что за женщина?! — возмутился визирь, передав ответ халифу. — Или она думает, что повелитель правоверных снизойдет до уплаты выкупа?
— Мой вид служит ей оправданием, — возразил Харун. — Узнай, сколько она хочет.
Великий визирь подчинился его приказанию и получил следующий ответ:
— Выкуп должен равняться ежегодной дани городов Исфахана и Хорасана{20}.
Джафар покачал головой и поспешил догнать халифа, который уже направился во дворец. Великий визирь доложил своему господину, чем завершились переговоры с девицей, и тот, похоже, остался доволен.
— Ступай, — приказал он, — и удиви эту женщину, потому что я принимаю ее условие.
Великий визирь немедля вернулся к незнакомке и исполнил данное ему поручение.
— Кто же этот человек, — воскликнула девушка, — если он в состоянии дать за меня столь значительный выкуп? Каково его происхождение и состояние?
— Я говорю с тобой от имени Харуна ар-Рашида. — отвечал Джафар. — Одним словом, это сам повелитель правоверных.
Узнав, от кого она получила предложение, девушка поднялась, оправила свои одежды, желая выглядеть как можно более скромно и достойно в глазах великого визиря, вознесла хвалу Аллаху и молвила:
— Если халиф желает взять меня в жены, то я с радостью буду ему принадлежать. Заверь его в моем согласии.
Джафар передал всё слово в слово и при этом описал и каждое движение новой невесты, и ее тон, и манеры, и халиф тут же приказал одной из своих служанок взять несколько невольников, пойти вместе с ними к неизвестной девушке и препроводить ее в баню.
После купания незнакомку нарядили в богатые одежды, не забыв о драгоценностях и всех, какие есть, украшениях, и отвели в назначенные ей роскошнейшие покои. Когда она устроилась, главный евнух{21} доложил Харуну об исполнении его распоряжений, и повелитель правоверных приказал привести кади, чтобы тот составил брачный договор.
Как только стемнело, Харун вошел в покои будущей жены. Увидев его, девушка в знак почтения простерлась ниц и с великим волнением выразила свою признательность. Халиф сел и усадил ее рядом с собой.
— Кто твой отец, госпожа, — спросил он, — каково происхождение твое, если ты потребовала столь большой выкуп?
— Властитель правоверных, — отвечала она, скромно потупив глаза, — я последняя из рода Хасер-Абушервана{22}. Превратности судьбы, роковое стечение обстоятельств довели меня до того состояния, в котором ты меня нашел.
— Царевна, ты — правнучка Хасера, что печально известен тираническими деяниями, очернившими его царствование! Этот сатрап был слишком жесток со своим народом.
— Именно поэтому, — сказала царевна, — дети его оказались на улице и были вынуждены просить подаяние.
— Но меня уверяли, — возразил Харун, — что в последние годы своего правления Хасер отказался от зверств и крайностей и отправлял правосудие самым строжайшим образом.
— О халиф, — отвечала девушка, — полагаю, оттого Аллах и желает ныне вознаградить его потомков, взяв прямо с улицы одну из дочерей его, дабы возвысить до почетного положения жены властителя правоверных!
Мудрый ответ невесты взволновал Харуна ар-Рашида до слез, он сжал ее в объятиях и самыми нежными поцелуями показал, сколь ценит союз, коим он обязан небесному благоволению. Однако вскоре чары, которым поддался халиф, разрушились из-за весьма досадного обстоятельства.
— Прости меня, царевна, — воскликнул он, — но я вынужден прервать наслаждение, силу которого только что познал. Причиной тому обет, и из-за него я сейчас самый несчастный из мужчин. Этим утром, даже не подозревая, какой подарок преподнесет мне судьба, я, охваченный рвением, во имя Великого Пророка нашего дал непреложный и самый торжественный зарок целый год не прикасаться к той, которую захочу взять в жены. Нет слов, чтобы передать, как угнетает меня моя неосмотрительность, но я не мог предугадать, какого удовольствия лишусь из-за нее. Ты же, чья вера кажется крепкой, должна понять, сколь свят данный мною обет{23}, и поддержать своего супруга, дабы ничто не омрачало его счастья.
При этом известии, какое бы впечатление оно на нее ни произвело, новая жена в знак согласия и покорности лишь склонила голову и потупилась. Халиф удалился.
Он нашел в персидской красавице немало достоинств и прелестей, общение с нею сулило ему подлинное удовольствие. Однако, крепко связанный обетом, Харун не желал нарушить его, подвергая себя слишком большому искушению, и с этого самого вечера перестал видеться с молодой женой. В то же время беспрерывными знаками внимания халиф давал ей понять, что она не позабыта и что, познакомившись с нею, он не испытывает ни малейшего сожаления.
Суровый год истек: день его окончания снова пришелся на великий праздник Арафата. Халиф, его первый визирь Джафар и главный евнух Месрур{24} переоделись, изменив внешность, и обошли главные улицы Багдада: им показалось, что в городе всё спокойно и везде царит порядок.
На обратном пути халиф проходил мимо лавочки со сладостями, которая сияла такой чистотой, что ему захотелось как следует рассмотреть в изобилии выставленные на прилавке изделия: и не было ничего более приятного по виду и аромату.
Харун вернулся в свои покои и приказал одному из прислужников пойти в эту лавку и купить сотню катаифов[2]{25}. Слуга всё принес, и халиф вложил в каждый катаиф золотую монетку, добавил фисташки, присыпал всё сахаром, велел отнести блюдо своей жене, персидской царевне, и предупредить ее, что год обета подошел к концу и этим вечером повелитель правоверных намерен ее навестить.
Евнух, посланный с подарком, в то же время получил приказ выяснить, не желает ли госпожа чего-нибудь такого, чем халиф мог бы ее порадовать.
— Мне ничего не нужно, — отвечала любезная правнучка Хасера, — единственное мое желание — иметь счастье видеть своего супруга.
Харун был как нельзя более доволен мудростью ее слов, но ему все-таки хотелось доставить молодой жене какое-нибудь удовольствие, и он приказал Месруру не отставать от царевны, пока она не придумает какое-нибудь пожелание.
— Раз халифу благоугодно непременно оказать мне услугу, то передай, что я хочу тысячу золотых монет и верную служанку. Пусть она проводит меня по улицам Багдада, куда я пойду переодетой и раздам милостыню бедным, к числу которых я сама принадлежала год назад.
Харун улыбнулся ее просьбе и приказал тут же всё исполнить. И царевна со служанкой ходили по Багдаду, раздавая милостыню всем и каждому, пока не истратили все золотые.
В тот день жара стояла необыкновенная. По дороге во дворец жена халифа почувствовала нестерпимую жажду и сказала сопровождавшей ее женщине, что очень хочет пить. Та, завидев продавца воды, предложила позвать его.
— Нет, — возразила ее госпожа, — я не могу пить из общей посуды, я брезгую.
Тут они приблизились к большому дому. Служанка поднялась к дверям санталового дерева и через распахнутое окно заглянула в переднюю. Она увидела золотую люстру на золотом шнуре, что свисала с потолка, и край портьеры из дорогой и покрытой изысканной вышивкой ткани. Дополняли обстановку две прекрасные мраморные софы, что стояли слева и справа от входа.
Закончив этот маленький осмотр, служанка постучала в дверь. Богато одетый и очень красивый молодой человек открыл и спросил, чем он может услужить.
— Вот это, господин, моя дочь, — женщина обернулась и указала на свою госпожу. — Ее мучает жажда, но она брезгует пить из посуды продавца воды: дайте ей напиться, мы будем вам очень обязаны.
— Сейчас, госпожа. — Молодой человек исчез, затем вновь появился с чашей, полной воды, и вручил ее служанке.
Женщина передала воду царевне, и та отвернулась к стене, чтобы никто не видел ее лица{26}, пока она будет пить. Затем служанка вернула чашу молодому человеку, поблагодарила его от себя и от своей мнимой дочери, и обе женщины вернулись во дворец.
Когда халиф послал своей жене блюдо с катаифами, он велел сказать, что это знак и залог мира. Главный евнух, который нес пирожки, не ведал, каким образом халиф втайне от всех их приправил, и слова своего господина точь-в-точь не передал, ибо решил, что главное — предупредить о визите. Царевна, взволнованная полученным известием, поставила блюдо на столик и забыла о нем.
Вернувшись в свои покои после раздачи подаяний, она заметила катаифы, подумала, что они могут послужить хорошей платой за чашу воды, и позвала служанку:
— Отнеси сейчас же это блюдо с катаифами тому молодому человеку, которому я обязана за воду и любезность.
Служанка застала господина в прохладной передней, где тот сидел на софе, прячась от послеполуденного зноя.
— Моя дочь и я, — сказала она, — очень тебе признательны за доброту и почтительность: соблаговоли принять от нас эти пирожки как свидетельство нашей благодарности за твою обходительность.
— Коль тебе угодно, госпожа, воздать мне за такую малость, не стану перечить, чтобы никого не обидеть. Поставь тарелку вон туда. — И молодой человек указал на вторую софу, что стояла у противоположной стены передней.
После непродолжительного обмена любезностями служанка поклонилась и вернулась во дворец.
Только затворилась за нею дверь, как в дом молодого человека явился квартальный сторож, чтобы поздравить его с праздником и получить полагающийся по случаю подарок{27}.
— Возьми блюдо с катаифами, — сказал молодой человек.
Сторож поклонился, поцеловал руку своему благодетелю и очень довольный отправился домой.
Жена сторожа, увидев его с огромным блюдом в руках, закричала:
— Откуда такое блюдо, муж мой? О, горе мне! Несчастный, ты украл его?
— Нет, жена, — ответил сторож. — Это мне подарил газеб[3]{28}, приближенный халифа. Да хранит его Аллах! Давай утолим голод этими катаифами — они же такие вкусные!
— Чревоугодник! — возмутилась жена. — Ты не посмеешь лакомиться столь дорогим угощением: эти сладости не для нас, бедняков, надо их продать и на вырученные деньги купить другой еды.
— Жена! Жена моя! — взмолился сторож. — Бог послал нам катаифы, и я хочу их отведать.
— Ты и пальцем к ним не притронешься, — ответила разгневанная женщина. — У сына твоего нет ни шапки, ни сандалий, я почти раздета, да и сам ты ходишь в лохмотьях. Сейчас же иди и продай блюдо и пирожки, все до последней крошки, а деньги принеси домой.
Сторож не мог противиться жене: он отправился на базар и отдал блюдо зазывале. Какой-то торговец купил у него всё, как есть, заплатил, забрал товар и ушел. Потом он пригляделся, увидел, что по краю блюда начертано имя Харуна ар-Рашида, кинулся обратно на базар, подбежал к зазывале и закричал:
— Забери назад свое блюдо, или ты хочешь моей погибели, хочешь, чтобы меня заподозрили в краже царской посуды?
Зазывала увидел, что торговец говорит правду, испугался до полусмерти и скорее полетел, чем побежал, во дворец. Там он стал просить допустить его к халифу и показал катаифы и посуду, на которой они лежали.
Харун узнал подарок, который он с таким тщанием приготовил для царевны. Тут надобно сказать, что этот великий человек обладал тем недостатком, что слишком высоко ценил всё, что делал своими руками, и, украшая катаифы, он надеялся, что не только приятно поразит свою молодую жену, но и позволит ей проявить щедрость к своим невольницам. При этом всё будет выглядеть так, будто она всего-навсего угощает их пирожками.
Нарушение этого маленького, но изящного замысла не понравилось породившей его государевой голове. К этому добавилось еще одно досадное соображение: подарком, который шел из его царских рук, пренебрегли, его недооценили, несмотря на слова, переданные с евнухом, и халиф сильно разгневался на персидскую царевну.
— Говори, — мрачно приказал он зазывале, — кто дал тебе мое блюдо с катаифами?
— О всемогущий халиф, — ответил несчастный, — мне дал его сторож такого-то квартала, чтобы я выставил его на продажу.
Харун потребовал, чтобы сторожа привели к нему в цепях, с непокрытой головой и босыми ногами. Беднягу схватили и доставили во дворец, как и было приказано. Поняв, что причиной несчастья послужили катаифы, старик всю дорогу тихо проклинал жену.
— Подлая тварь, — бормотал он, — ты создана, чтобы подводить мужчину, и подводишь, даже когда хочешь услужить! Нет, нельзя тебя слушать, а особенно твоих добрых советов! Дала бы мне самому съесть катаифы, и мы бы горя не знали! Но ты строила из себя хозяйку, рачительницу: первая женщина погубила первого мужчину, и все ей подобные не успокоятся, пока не изведут мужчин всех до единого. Из-за тебя на мою голову пал гнев повелителя всей земли, ну что ж, попробуй теперь дать совет, который спасет меня, хотя уста твои лживые вряд ли могут произнести что-нибудь толковое.
Халиф оборвал глухие бормотания сторожа, спросив, кто дал ему блюдо с катаифами.
— Говори, несчастный! — раздраженно потребовал Харун. — Говори, или голова с плеч!
— О повелитель правоверных! — дрожа, ответил старик. — Не гневайся, не губи невинного! Это газеб Ималеддин, ваш приближенный, дал мне в подарок блюдо и катаифы.
Поделиться книгой: