Сказание о Доме Вольфингов

Вскоре он, вздрогнув, проснулся: вокруг царила ночь, ветер совершенно утих, а все голоса умолкли – если не считать пения ручейка, и время от времени нарушавших тишину ночных дозоров.

Высоко стояла яркая луна, и лучи ее играли на мелкой ряби запруды – уже переполнившейся и перетекавшей через плотину. Тогда Тиодольф поднялся с камня, снял все доспехи, оставив Ратный Плуг рядом с ними в траве, потому что решил омыться. Однако сон еще владел им, и пока Тиодольф раздумывал, окрепнувшим напором ручей отворотил первую глыбу дерна, потом другую, стронув с места пару-тройку камней; вода хлынула вниз, в долинку, на минуту-другую заполнив целиком все русло ручья. Негромко усмехнувшись, он не стал расстегивать нижнюю рубаху, но улегся возле камня на траву и сразу уснул.

Тиодольф еще раз проснулся ночью, когда луна опустилась пониже и первые проблески рассвета уже появились в небе над гребнем; полежав немного, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, где находится, он вскочил на ноги и… о! оказался лицом к лицу с женщиной… и разве могла эта женщина быть не Вудсан? Не удивившись, Тиодольф протянул вперед руку, чтобы прикоснуться к ней, хотя еще не избавился от тяжести сна и вчерашних испытаний.

Вудсан чуть отодвинулась, и сон оставил глаза его: тут наконец Тиодольф заметил, что не богатый наряд на ней, а скромное черное платье, что босы ноги ее и нет золотых колец на руках, ожерелье на шее и диадемы на голове. И все же в сей предрассветный час она была настолько мила ему, что вспомнил Тиодольф весь блеск дневной красоты Вудсан, рассмеялся, обрадовавшись неожиданному свиданию, и спросил:

– Что тревожит тебя, о Вудсан; неужели родня твоя, люди Божьего племени, завели новый обычай и одевают невест как попавших в плен ратников, как женщин, лишившихся своего рода и изгнанных отовсюду? Кто же это взял штурмом Бург Аксы, Звезды с ручками[4], кто ворвался в Дом Богов?

Не сходя с места, она ответила ему голосом столь ласковым, что пронзили звуки его и самую сердцевину костей Тиодольфа:

После нашей разлуки, когда мы расстались в лесу,Печаль неразлучна со мною, и скорбь я в сердце несу.Я плачу, а ты смеешься, ликуешь в игре мечей,Отбросив сердца защиту, отраду моих очей.Стала рабой я скорби; сорвав платье радостных дней,Хлещет она рабыню жестокою плетью своей.Хочет напомнить больнее, что хоть Богам я родня,Но без любви твоей не выживу даже дня…

С любовью поглядев на него и не имея более сил сдержаться, она придвинулась, взяла его за руки, поцеловала в губы и, лаская, сказала:

Где твои раны, возлюбленный? Почему не попало в грудьКопье в самом пекле боя, где проходит сильного путь?Хорошо, так случилось сегодня, но ныне о завтра речь.Иль Тиодольф могучий решил от меча полечь,В самом начале битвы – слепое движенье, и в пыльЛяжет мужей защитник – печальная будет быль.

Ничего не отвечая, Тиодольф улыбался, радуясь голосу Вудсан и прикосновению ее руки: столько любви было в этом голосе, что и само горе не показалось бы горем. Но Вудсан продолжила:

Ты знаешь, что я отвержена: забывший блаженство БогНе войдет никогда к бессмертным и земной не преступит порог.Человек погорюет и рад он, а умрет, и горю конец,Но что ты знаешь о скорби Бога, о томлении наших сердец?Истинно я отвержена: любовного жар огняПрироду мою, суть божественную далеко прогнал от меня.С той поры лишь в тебе свет и слава, счастье жизни моей.Двери Богов заперты предо мною – до скончания мира и дней.Душу мою похитив, ты решил удалиться во мрак,Где вокруг нагая пустыня, ни травы, ни деяний… итак,Я стала рабой твоею, и мне на могиле сидетьТого, кто был прежде славен, скорбные песни петь.

Ласково погладив Вудсан по плечам и рукам, он сказал негромко и с любовью:

Да, я – Тиодольф Могучий, и глуп я или уменО могильной ночи не слышал, не для нее рожден.Знаю лишь, что Вольфингам на земле жить и жить,Их юношам радоваться, и девам счастливыми быть.Им утро дарует вечер, но вечер сулит рассвет,И мне рождаться меж ними – до скончания лет.Вот такую повесть я знаю, в этой песне радость и больВечно друг друга сменяют… Будет конец, но дотольЛишенной деяний могилы, и дня, что ни день ни ночь,Как ни пытаюсь, не вижу, и тому не могу помочь.Ты говоришь о кургане? Но там ли останусь я,Когда рог вознесут поминальный за ушедших из бытия,Когда вспомнят Походного Князя, Тиодольфа из дней седых?Прославят мои походы, отвагу и доблесть их.Впрочем, нет, за столом чертога вечно юнцу мечтатьО мечах, о буре победной, и стремиться уйти на рать.Тут и найдешь Тиодольфа, вот тебе новый кметь,Как тот, что в кольце орешин без тебя принял бы смерть.

Усмехнувшись, но с горечью, отвечала она:

Нет, после смерти, о воин, ты не увидишь чертогДетей твоего народа, стены его и порог.А мне жить придется далее – о тебе размышляя одном,Тосковать и не знать утешения, оставив небесный дом.

Вновь улыбнувшись, сказал он:

На земле не познать мне ту мудрость, не познать ее и не узнать.А когда я лягу в могилу, некому мне сказать.Только не сомневайся: всей жизнью живу в тебе,Мы навечно останемся вместе – наперекор судьбе.

Однако Вудсан как бы не расслышала его; она чуточку отступила назад и умолкла, словно погрузившись в глубокую думу, а потом даже отошла на несколько шагов, пригнулась к земле и вернулась, держа в руках какой-то предмет (и это опять был хоберк):

Тиодольф, а теперь скажи мне, почему ты в бой не наделМолотом скованную твердыню, защиту от бури стрел?Волк народа, ты мне не поверил, или споришь с волей Богов,Идя с обнаженной грудью на мечи и копья врагов?Или гордость тебя заставляет скорую смерть предпочестьЛюбви дочери Бога, или слов твоих пала честь?

Тогда Тиодольф ответил:

– О Солнце мое Лесное, правильно задаешь ты мне этот вопрос… правильно спрашиваешь, почему не одел я в сражение твой дар, Сокровище Мира, сработанную гномами кольчугу! Но что говоришь ты? Я не усомнюсь в твоей вере в меня и изобилию твоей любви. Что касается воли Богов, я не знаю ее, да и не могу знать, не могу направлять ее так или иначе. Ну а того, что ты сказала о своей любви, и о том, что я предпочитаю смерть, я совсем не понял. Не стану говорить, что люблю твою любовь больше самой жизни, ибо и то и другое – и моя любовь, и моя жизнь – сплетено так туго, что их уже не разделить. Слушай же теперь, что скажу о хоберке. Я понимаю, что не без серьезной причины хочешь ты, чтобы я ходил в битву в твоем подарке, чудесном доспехе… должно быть, судьба моя связана с ним. Или паду я перед врагом, если не окажется его на мне, или же случится со мной в таком случае нечто не подобающее воителю-Вольфингу. Посему скажу тебе, почему дважды ходил в битву с Римлянами, не прикрыв тело кольчугой, и почему оставил в Чертоге Дейлингов хоберк, который вижу теперь в твоих руках. Слушай: когда вступил я в их чертог в той кольчуге, подошел ко мне древний старец, покрывший себя доблестью в дни былые; он поглядел на меня любящими глазами, как если был отцом нашего народа и передал мне свою ношу. Но когда увидел он хоберк и прикоснулся к нему, скорбь погасила любовь в глазах его, и сказал он слово о злом предзнаменовании. Вспомнив, что говорила ты о кольчуге и как уговаривала меня носить ее, я решил, что хоберк сей может спасти одного человека и погубить целый народ. Скажи мне, что это не так. Тогда я надену кольчугу и с радостью приму в ней и жизнь, и смерть. Но коль скажешь ты, что рассудил я правильно, и что проклят сей доспех, тогда ради блага народа я приму на себя дар и проклятье и умру в великой славе, потому что будет жить тогда род наш. Если же ради тебя одену я эту кольчугу и ничего не будет от этого Вольфингам, и я не погублю их, скажи мне об этом. Ответила она:

Славное слово, любимый, благословенны твои уста.В сердце моем надежда отныне легка и чиста.Да, спасению мужа послужит этот доспех.Послужит могучий роду, какой же в этом есть грех?Где ты ищешь проклятье, если спасешься и вновьБудешь жить между Вольфингов, чувствовать их любовьВ доме, который Боги вверили в руки твои,Слушай же дальше, любимый: ты не из Волчьей родни.Твой отец из Чертога Небесного – я не вправе имя назвать —Спустился в чужом обличье, чтобы тебя зачать.Ну разве судьба Вольфингов вплетена в ту самую нить,Что сплели для тебя Норны? Скажи, разве может быть,Чтоб судьба могучего рода от твоих лишь зависела рук?Ты могучий и мудрый витязь, но скажи мне, о старый друг,Разве лишь ты в чертоге в сече силен и суров,Разве мужами ратными оскудел ныне Волчий Кров?

Тиодольф чуточку покраснел, однако же не отводил от нее взор. Опустив хоберк на землю, Вудсан сделала шаг к нему. Брови ее сдвинулись, лицо побледнело, а фигура как будто бы выросла.

Воздев белую руку, она громко воскликнула:

Внемли, Тиодольф Могучий, если захочешь навлечьБеду на род славный Вольфингов, покарает тебя мой меч.Ибо близки мне родовичи, и я готова отдатьНаши с тобою жизни, чтобы Вольфингам устоять.

Тут она бросилась к мужу и крепко обняла, и прижала его к своей груди и расцеловала. Тиодольф ответил ей поцелуями, и не было рядом никого, кто мог бы помешать им – кроме неба, раскинувшегося над их головами.

Прикосновение губ и тела Вудсан, шелест голоса, изменившегося и тихо нашептывавшего ему на ухо простые слова любви, отвлекли Тиодольфа от жизни, полной деяний и сомнений, вернув в те прекрасные дни, что навсегда остались в его памяти, после того как восстал он на поле брани.

Так, рука об руку, сидели они на сером камне, голова ее лежала на его плече… как двое влюбленных в дни мира – молодых и никому неведомых.

Наконец нога ее наткнулась на холодную рукоять меча, оставленного Тиодольфом в траве. Нагнувшись, Вудсан подняла оружие и положила клинок поперек их колен. Поглядев на Ратный Плуг, Вудсан улыбнулась, заметив, что рукоять меча еще не перевязана тесьмой мира. Посему она извлекла клинок из ножен и взметнула вверх. И он блеснул – белый и страшный в лучах рассвета, ибо за разговором прошла вся ночь и низкая луна сделалась блеклой и бледной. Склонившись, она коснулась щекой лица Тиодольфа; забрав меч из руки Вудсан, он пристроил его к себе на колени и сказал, опустив на клинок правую руку:

Две клятвы, синею сталью и ясной этой зарей,Слушай: кольчуга эта укроет меня собой.И любовь моя вечно с тобою, что вернула к жизни меня.Меч подтвердит мою клятву и Святая наша земля.Я живу ради рода Вольфингов, ему моя жизнь и любовь.Пусть и права ты: наверно, не его в моих жилах кровь.Мать не брала меня за руку, не вела показать отцу,Как подобает родовичу; мне отрицать не к лицу.Но тело мое выросло меж Волков, и каждый из них мне друг,Пусть я гость в могучем чертоге, в нем вершится мой жизненный круг.В нем мои счастье и радость, вся моя жизнь и смерть.В нем ног моих опора и под ступнями твердь.А теперь, что б ни изменили дни грядущие в нашей судьбе,Это утро, моя подруга, до конца отдано тебе.

Вудсан молчала, и оба они поднялись и направились рука об руку вниз по долине. Обнаженный меч так и остался на плече Тиодольфа. Наконец достигли они тисовой рощи, что замыкала долину, и пробыли там, пока не взошло солнце, а, расставаясь, сказали друг другу много слов, полных любви. После чего Вудсан отправилась своим путем.

Тиодольф же сперва опустил Ратный Плуг в ножны, обвязав оружие тесемками. После этого он поднял с травы оставленную Вудсан кольчугу и надел ее – как надевают повседневную одежду. Препоясавшись мечом, он поднялся по гребню, за которым заночевали Готы, уже начинавшие пошевеливаться с рассветом.

Глава XVIII

В Бург на Колесах пришли вести

Теперь пора рассказать о том, что Оттер и остававшиеся с ним в Бурге на Колесах узнали о поражении Римлян у Гребня, и о том, что Эгиль оставил их, направившись к Обители Волка. Как и следовало ожидать, все радовались и мечтали обрушить на врага следующий удар, и в таком настроении дожидались новых вестей.

Уже сказано было о том, что Оттер прислал Бэрингов и Вормингов на помощь Тиодольфу и его роду; многочисленными были оба этих племени, и когда ушли они, с Оттером осталась горстка людей – свободных и трэлов – едва насчитывавшая три сотни. Много было среди них лучников, добрых воинов, если сражаться предстояло из-за стены или тына, но едва ли способных к стычке в открытом поле. Однако в Бурге на колесах решили тогда, что Тиодольф со своей ратью скоро вернется к ним; в худшем случае мог он остаться в поле, преграждая Римлянам путь к Марке. Опасались в лагере лишь одного: того, что Римляне отступят от Марки прежде, чем родовичи сойдутся с ними на поле брани, ибо – как уже сказано – все рвались в бой.

И вот по вечернему холодку перед самым закатом через два дня после битвы на Гребне, когда ратники – вместе свободные и трэлы – упражнялись в метании копья и камня, в беге и скачках на равнине за пределами Бурга, трое юношей – двое Лансингов и Шилдинг, а с ними седой рослый трэл из того же рода – соревновались, посылая стрелы в круглую тростниковую мишень, повешенную на шесте, который вкопал старый трэл. Вокруг царили мир, покой и радость, ибо прекрасным и тихим выдался вечер, и Готы опасались Римского войска не более чем Богов, обитавших в своем далеком чертоге. Стрелки оказались меткими, и обитатели Бурга стремились убедиться в этом; многие из них уже пресытились играми и надеялись отдохнуть, посмотрев на новое развлечение. Словом, лучников обступили с трех сторон; сидя на траве, зрители передавали друг другу полные меда рога, ибо и в питиях и яствах они не испытывали недостатка, поскольку соседствовавшие с Бургом роды навезли туда всякой провизии. Явились и женщины, и их было немало среди кметей.

Наконец Шилдинг, которого звали Гейрбальдом, как следует прицелившись, попал в самую середину мишени, и зрители разразились криками. Тут к общему воплю примешался голос, оповещавший о появлении вестника, направляющегося к Бургу. Тут мужи дружно поворотились к лесу, потому что все ждали новостей от Тиодольфовой рати; однако же бывшие на краю сборища видели, что ездок приближается с севера – от Мидмарки, и послали в толпу слово об этом, и еще о том, что всадник этот, юноша на сером коне, скоро окажется между ними. Все стали ждать, какие вести несет он, но, не нарушая порядка, остались на своих местах. Тем временем ездок приблизился, и находившиеся поближе к краю толпы заметили, что это женщина.

Ратники расступились перед всадницей и рослым конем, весьма утомленным дорогой. Посему женщина въехала в середину кольца воинов, натянула уздечку и спустилась на землю – неторопливыми и неловкими движениями – а, оказавшись на ногах, едва сумела устоять. Двое или трое парней бросились ей на помощь, и все сразу же узнали, что перед ними Росшильд из рода Волка, знаменитая своей доблестью. Тут сказала она:

– Проведите меня к Оттеру, Походному Князю, или пусть лучше он придет сюда, ибо вождь наверняка находится здесь – в месте, где собрались многие. Вы же тем временем дайте мне пить, ибо я утомилась.

Тогда кто-то отправился за Оттером, другой поднес прибывшей рог с медом, и не успела Росшильд осилить его, как перед ней появился Походный Князь, которого отыскали возле ворот Бурга. Оттер нередко гостил в Чертоге Вольфингов, а потом сразу узнал женщину и сказал.

– Хейл, Росшильд! С чем прибыла ты?

Ответила она:

– С недоброй вестью. Скажи своим людям, пусть одевают доспехи и седлают коней, да поторопятся, ибо Римское войско уже вступило в Мидмарку.

Возопил тут Оттер:

– Трубите в Походный Рог! Вернитесь к оружию, готовьтесь садиться на коней, а после в должном порядке, род за родом являйтесь на Тинг, там все услышат слово Росшильд, которое она скажет мне.

После он отвел всадницу на ближайший поросший травою пригорок, усадил на землю, сам опустился возле нее и сказал:

– Говори же, девица, не ведая страха! Ибо пришла нам всем единая судьбина жить вместе или погибнуть свободными детьми Тюра, друзьями Всемогущего Бога Земли. Как вышло, что ты встретилась с Римлянами, проведала об их пути и осталась в живых?

Ответила она:

– Случилось так, что Холсан поняла, что нетруден для войска путь в Мидмарку с востока, ведущий прямо в чащу возле Чертога Вольфингов. Поэтому она послала десятерых женщин и меня одиннадцатую к веси Бэрингов на дорогу сквозь пущу. Следовало нам взять с собой тех Медведичей, кто остался дома и вместе с ними следить за дорогами, выслеживая Римлян. Думаю я, было ей видение об их путях, однако же не вполне отчетливое. Словом, явились мы к обители Бэрингов, и они послали с нами восьмерых своих крепких женщин и двоих быстроногих юнцов, так что вместе нас стало двадцать одна душа. Потом мы сделали, как велела Холсан, и выслали в глубины чащи цепочку стражей, которые, подавая друг другу рогами сигнал, должны были донести весть о вторжении до нас, залегших возле готовых к скачке лошадей у самой опушки, на краю Марки. Короче говоря, рога подняли нас посреди вчерашней ночи, а последняя из дозорных, прискакав, поведала, что слышала этот звук в самой чаще леса – голос Готского рога, певшего на условленной ноте. Тогда я немедленно послала вестницу к Крову Вольфингов, чтобы сообщить им о том, чему предстоит быть. Сама же отъехала к вам, лишь убедившись в случившемся. Многое могла бы я рассказать об ожидании и поездке, будь у меня для этого время. Но начну прямо с конца: проехав немного за место, где чаща редеет и дорога кончается, я наткнулась на троих из нашей цепи дозорных, и еще на троих из второго дозора. Эти шесть женщин, протрубив в рога, бежали (вместе того чтобы укрыться где-нибудь и проследить, кто придет этим путем). Среди них находилась женщина из дальнего дозора, успевшая переговорить со стоявшей на самом далеком посту – той, которая видала само войско Римлян – рать огромную, а не отряд каких-нибудь соглядатаев или грабителей. И говорила она – почти обезумев от страха – что пока беседовали они, из леса появились Римляне и бросились в погоню за ними, немедленно ударившимися в бегство. Ее едва не схватили, хотя двое из наших попали в руки Римлян, и она видела это. Однако же эта беглянка спаслась и наткнулась на остальных на краю чащи, оставив по пути немало собственной крови и кожи на терновых шипах и острых камнях. Услыхав об этом, я велела ей со всей прытью поспешать к Бэрингам и поведать им свою историю. Трепеща всем телом, она отправилась восвояси, не ведая, по чему ступает – земле, воде или пламени, однако же, конечно, успела вернуться домой до появления Римлян. Одну из остальных я отправила прямиком в Волчье Логово, по пятам первой вестницы, сообщить Холсан о случившемся, пятерых же оставила в чаще, так, чтобы никто не мог случайно наткнуться на них; и велела со всякой новой вестью немедленно нестись к Волчьему Крову. Сама же медлить не стала, но погнала коня, чтобы обо всем сообщить тебе. Еще напоследок скажу тебе, Оттер, что по распоряжению Холсан Бэринги не будут дожидаться огня и меча у своего дома, но, удостоверившись в том, что Римляне и вправду близко, прихватят с собой все не слишком горячее и тяжелое и отправятся к Вольфингам. Весть об этом пройдет вдоль всей Марки по обоим берегам реки. Так что те, кто сможет обороняться, соберутся у нашего дома, и коли мы падем, то лишь под целым курганом убитых, даже если вы опоздаете. Теперь ты знаешь все, что следует знать, и в дальнейших расспросах нужды более нет; делай же то, что положено сделать!

С этими словами она повалилась на траву возле пригорка и мгновенно уснула – потому что очень устала.

Но пока говорила она, пел и рог; вот собралось уже много воинов, подходили новые и новые. Так что Оттер приказал своему сородичу привести ему коня вместе с доспехом, и поднялся на горку. Выждав, пока соберутся все, он потребовал молчания и заговорил:

– Сыны Тюра, войско Римлян вступило в Марку… могучее войско, но все же не настолько, чтобы с ним нельзя было справиться. Буду немногословен. Пусть Воловичи-Стиринги, малые числом, но мудрые и опытные в рати мужи, останутся в Бурге вместе с ополчившимися трэлами. А Бург пусть разделится и сойдет с этого места, и вместе с охранителями направится к Мидмарке, осторожно и без спешки, каждую ночь выставляя ограду из возов и добрые дозоры. Но знайте, что Римляне всей своей силой обрушатся на селение Вольфингов, полагая, что, захватив его, добудут все наше добро – с нами самими в придачу. Ибо под Великим Кровом обитает Холсан, там дом Тиодольфа, нашего Походного Князя. Посему все мы, кроме тех, кто остается с возами, седлаем коней и немедленно отъезжаем, перейдя на другой берег по Битвенному Броду, так, чтобы опередить врага, прежде чем он окажется на западном берегу. Ибо все вы знаете, что есть один лишь единственный брод, которым отправившийся от Бэрингов может перебраться на другой берег Чернавы. Враг же наверняка задержится в веси Бэрингов, чтобы ограбить и сжечь ее. Так что пусть каждый станет между своих, а Шильдинги возглавят рать. Не медлите! Ну а я отошлю вестника к Тиодольфу, чтобы все рассказал ему и привел к нам. Гейрбальд, вижу, ты здесь… Подойди!

Гейрбальд стоял уже между Шильдингов, закинув за спину лук, но, услышав Оттера, он выступил вперед, ведя за собой белого коня.

Молвил Оттер:

– Гейрбальд, немедля скачи через лес и отыщи Тиодольфа! Расскажи ему обо всем. Пусть более не преследует Римлян, бегущих из Марки, и не видит ничего, кроме следа врагов, оставленного ими на юго-восточной окраине Сумеречного Леса; пусть более не обращает внимания на Римлян, гонятся они за ним или нет. Что бы ни случилось, он должен вести Готов самым кратчайшим путем на защиту селения Вольфингов. Возьмешь мое кольцо в подтверждение своих слов! Бери же его и скачи во всю прыть. Только прихвати с собой своего приятеля Виглунда Лесовика; если падет один из вас, другой сумеет донести мое слово. Нигде не задерживайтесь и не отдыхайте, пока не будет оно сказано!

Тогда повернулся Гейрбальд, поискал взглядом Виглунда, оказавшегося неподалеку, и взял кольцо. Оба без промедления тут же отъехали в чащу.

Ну, а в Бурге на колесах началась суета, и вскоре рать была готова к походу, ибо немногое нужно было каждому сделать – только надеть доспех и сесть на коня.

Выстроившись по родам, войско выступило к Верхней Марке, торопя коней, но так, чтобы не нарушился строй.

Глава XIX

Гонцы приезжают к Тиодольфу

Сказывает далее сказ, что Гейрбальд и Виглунд поскакали по лесным тропам так быстро, как только могли. Но не успели они отъехать как следует по тропке, вившейся сквозь густые заросли граба и падуба, когда Виглунд, обладатель очень острого слуха, заподозрил, что навстречу им кто-то скачет. Тогда гонцы стали поближе друг к другу за внушительным кустом падуба, чтобы не столкнуться нос к носу с одним или несколькими Римлянами, бежавшими в лес после первой битвы. Но звук приближался, пока не превратился в отчетливую поступь могучего коня. Тут они решили, что навстречу им едет вестник Тиодольфа. Так и вышло: едва появился ехавший без опаски гонец; заметив яркий шлем между деревьев, они сразу поняли, что перед ними Гот, и тут же узнали одного из Бэрингов, знакомого им Асбьерна из рода Медведя, мужа доблестного. Посланцы Оттера поспешили к нему навстречу; заметив ратников, он осадил коня, но сразу же признав знакомые лица, расхохотался и сказал.

– Хейл, друзья! Какие вести?

– А такие, – ответил Виглунд, – что к счастью вышла наша встреча, ибо тебе надлежит повернуть коня и со всей поспешностью проводить нас к Тиодольфу.

Но Асбьерн расхохотался и ответил:

– Ну нет, это вам лучше поворотить коней и поехать со мною… Но почему так суровы ваши лица?

– Поручение наше не из легких, – ответил Гейрбальд, – а ты с чего так весел?

– Я видел разгром Римлян, – ответствовал Асбьерн. – И, похоже, скоро увижу новую победу. Тиодольф послал меня к Оттеру, потому что, допросив пленных, взятых на Гребне, Походный Князь склонился к мысли, что Римляне одурачили нас и нападут на Марку, зайдя лесами с юго-востока. Посему он предлагает пойти в обход и последовать этой дорогой, чтобы либо догнать, либо обогнать их. И он просит, чтобы Оттер не медлил, но скакал изо всех сил вдоль реки навстречу врагу, дабы они не успели напасть на селение моего рода. Ну, а когда я исполню это поручение, то поеду с Оттером взглянуть на этих убийц и поджигателей – что и вселяет в меня радость. А теперь выкладывайте свои вести, друзья.

Ответил Гейрбальд:

– Весть у нас такая, что поручения наши уже исполнены. Ибо Оттер уже выступил со всей ратью к жилищам твоего рода. Посему, если ты поторопишь коня, то действительно увидишь этих поджигателей и убийц, потому что известно нам, что Римляне уже вступили в Среднюю Марку. Нам же велено было передать Тиодольфу, чтобы он сделал то, что уже и так сделал. Вот какие у нас отличные Походные Князья; каждый знает думу другого. А теперь надо решать, что нам делать; возвращаться ли с тобой к Оттеру, или тебе с нами к Тиодольфу, или же скакать назначенными дорогами.

Молвил Асбьерн:

– Я поеду к Оттеру, как было приказано, – чтобы видеть, как сгорит наше жилище, а потом отомстить Римлянам. И я прошу вас, друзья ехать со мной, ибо у Оттера меньше людей и ему предстоит первым вступить в битву.

– Нет, – ответил Гейрбальд. – Пусть лучше у Оттера станет на человека меньше; но я послан к Тиодольфу и к Тиодольфу поеду. Так будет лучше. Подумай сам, ведь Тиодольфу ведомы пути Римлян, мы же их не знаем. Наше прибытие заставит его поторопиться, тогда он не повернет назад, если за ним увяжется какой-нибудь вражеский отряд. А что скажешь ты, Виглунд?

Сказал тот:

– Ты прав, Гейрбальд. Но, на мой взгляд, лучше вернуться мне с Асбьерном. Тогда я скоро послужу в битве своему роду; возможно, мы сами перебьем этих городских стервятников, так что Тиодольфу не останется работы.

Молвил Асбьерн:

– Гейрбальд, известны ли тебе тропы сквозь лес и дороги за ним до места, где сейчас Тиодольф? Посмотри: ночь уже недалеко.

– Ну, не слишком-то хорошо, – признался Гербальд.

Проговорил Аебьерн:

– Тогда скажу я; пусть Виглунд едет с тобой. Он знает каждую тропу, знает, где сыра земля, где суха. И в самом деле, лучше вам встретиться с Тиодольфом; ибо хотя, конечно, не медлит он, но продвигается с оглядкой, предполагая, что Оттер выступит не раньше завтрашнего утра. Слушай же, Виглунд! Тиодольф станет сегодня на ночь на другом берегу реки, возле отвесных утесов, которые зовутся Соколиным Гнездом; станет там, где проходит под ними набегающая с востока вода, перед вересковой пустошью, легким восточным путем, на который собирается он ступить завтра утром. Если поторопитесь вы, то прибудете к нему, прежде чем пойдет он этой дорогой, и принесенные вами вести заставят его поспешить.

– Истинны слова твои, – ответил Гейрбальд, – нечего медлить, разделяются наши дороги. Прощай!

– Прощай, – отозвался Асбьерн. – А тебе, Виглунд, скажу, расставаясь, что и тебе предстоит встреча с Римлянами. И нанесешь свой удар, и получишь ответный. Ибо они и вправду могучие воины.

После сего без промедления разъехались они в разные стороны. Гейрбальд и Виглунд всю ночь скакали по тропам и буеракам и к заре выехали из чащи. Они подгоняли коней, и Виглунд знал эту дорогу, так что гонцы прискакали к Чернаве прежде, чем как следует рассвело; воины уже подымались, но рать еще не выступала. И едва подъехали гонцы к берегу реки, как навстречу им попались Вольфинг Вольфкеттль и Илкинг Хиаранди, и еще трое воинов, только что появившихся из долинки возле Великого Гребня, где остались раненые. Там Вольфкеттль и Хиаранди помогали Тоти из Бимингов, ратному другу, получившему серьезную рану в сражении, но оставшемуся в живых и уже начинавшему поправляться. Заметив гонцов, они подошли к прибывшим, приветствовали их и спросили, хорошие будут новости или злые.

– Скорее злые, – ответил Гейрбальд, – Но их немного: Римляне выступили в Мидмарку, и Оттер спешит им навстречу. Он послал нас поторопить Тиодольфа. Пока мы не увидим Князя, нельзя терять ни мгновения.

Молвил Вольфкеттль:

– Мы отведем вас к нему; он на той стороне посреди рати и уже готовится к походу.

Тут они спустились к броду, не слишком глубокому; и Вольфкеттль ехал позади Гейрбальда; рядом с Виглундом переправлялся кто-то еще, но Хиаранди пешком следовал за конями, ибо был весьма велик ростом. Тут посреди чистых вод Вольфкеттль возвысил голос и пропел:

Белый конь, что несешь ты, вступая на темную мель?Вести о новой битве, вихрь сечи и стрел метель.Смеркается позади нас, и спереди мгла легла.Справа и слева тучи – взмах воронова крыла.Затмилась средина лета, и утренний пал туман,Меркнет Луна-сестрица, деревьев печален стан,Трепещет Господень Ясень, белеет утес седой,Как кости Отца Гигантов, что вышел с Богом на бой.

И в самом деле, седое и туманное утро казалось тревожным, неподалеку перекатывались громы, а скалы Соколиного Гнезда жутким бледным полотнищем вырисовывались на фоне серого, словно камень, облака. Редкие капли дождя уже барабанили по гладкой воде, проливаясь из рваных туч над головой. Теперь гонцы находились посредине широкого здесь потока. На восточном берегу уже собирались воины; они приметили переправляющихся, да и голос Вольфкеттля донесся до них. Словом, все уже были готовы услышать великие новости и хотели узнать, с каким делом явились вестники.

Река на переправе сделалась глубже: вода уже доставала Хиаранди по грудь и заливала седло Гейрбальда. Тут Вольфкеттль расхохотался и, повернувшись в седле, извлек меч из ножен и, взмахнув им с востока на запад, запел:

Солнце, бледное солнце, прячь, если хочешь, свой лик,Уши зажми, чтоб не слышать грозный битвенный клик!Кровь, застывай в жилах! Вянь на корню, урожай;Сегодня туман покроет прежде цветущий край.День, сокройся, погасни, дай нам лишь тоненький луч,Чтобы увидеть дорогу под покровом сражения туч:Наши клики станут громами, а мечам колосьями пасть.Меч, верши над врагами свою кровавую власть.Став грозовою тучей, прольет рудый дождь наша рать.О светлый день, до победы нам тебя не видать.

С этими словами они вышли с мелководья на берег, и дожидавшиеся их мужи в радости взметнули к небу мечи и вскричали. Человек, переправлявшийся за спиной Виглунда, спрыгнул на землю, но Вольфкеттль остался сидеть позади Гейрбальда.

Гонцы проехали, толпа сомкнулась позади них, и все повалили туда, где Тиодольф сидел на камне под одиноким ясенем, а утесы Соколиного Гнезда поднимались за его спиной из воды в излучине реки. Тиодольф был без шлема, в кольчуге гномьей работы, и Ратный Плуг лежал в ножнах на коленях его. Князь отдавал распоряжения о предстоящем походе то одному то другому.

Приблизившись, толпа расступилась, и гонцы сумели выйти вперед: весть о прибытии их собрала множество любопытных, желавших услышать, что произошло. Гонцы оставались на конях, белом и сером, и Вольфкеттль придерживал Гейрбальдова коня за уздечку – он успел спрыгнуть, а позади башней высился Хиаранди. Клочковатое облако уже отправилось на юго-восток, и дождь прекратился, только бледное солнце по-прежнему пряталось за тучами.

Строгим взглядом поглядев на гонцов, Тиодольф заговорил:

С чем вы явились, о воины, сыны боевого щита?Пало ли наше племя? Наша сила не Хель ли взята?Еще кличет петух у крова? Обогнал ли нас враг?Вижу лица ваши суровы. Слушаю вас, итак…

Однако Гейрбальд ответил:

Как и прежде, роса ложится по утрам на Шильдингов кров,И седая Хель не видала ни Шильдингов, ни врагов.Только ведай, о Князь, настало время тупить твой меч,Весть наша ныне о битве, о пути к сражению речь.Не медли, пусть льется ливень, пусть громыхает гром.Или сегодня рухнет Вольфингов славный дом.Ныне слово Оттера из моих слушай уст:«Следуй за горожанами, или край наш останется пуст.Тропа их легла по вереску в буковые леса,А за ними по скалам, где скрывает свой дом лиса.А дальше в глухую чащу, где путь пролагает топор,К восточной окраине Марки, туда, где Бэрингов двор».

Тут спросил Тиодольф холодным голосом:

– Что же это приключилось с Оттером?

Ответил Гейрбальд:

Я видел, как ехал Оттер в броне и оружии, вождь.И рать за его спиною громыхала как летний дождь.И ни направо, ни влево не уклонялся их взгляд,Отправился прямо к цели родовичей наших отряд.Враг пришел в Порубежье, Оттер зрил лишь Римскую рать.Слушай же его слово, что приказано мне передать.Князь, иди ко дворам Медведя, торопи боевых коней,Там ты встретишься в битве с врагами земли своей.