Сказание о Доме Вольфингов

А когда договорила Холсан, все и вправду услышали топот бегущих ног; вот дверь открылась и, перепрыгнув через порог, гонец направился к столу и замер там, опершись одною рукою, тяжело дыша после быстрого бега. Вот что сказал он:

– Я – Гисли из Шильдингов. Оттер послал меня к Холсан, но по пути следовало мне передать весть родам, живущим к закату от Реки, так я и поступил. Теперь путь мой закончен, ибо так рек Оттер: «Пусть Холсан выслушает вести и отошлет с ними далее четверых легконогих женщин или верховых мальчишек – к западу и востоку от Реки; пусть разошлет слово, как покажется ей угодным, видела она эти события или нет». А теперь я могу выпить, потому что бег мой закончен.

Тут одна из девиц поднесла прибывшему рог, полный меда, и вложила в руку его, и выпил он, крякнув от удовольствия; девица же, радуясь этому и вестям, положила ему на плечо свою руку. Тогда опустил гонец рог и сказал:

– Мы, Шильдинги, вместе с Гейрингами, Хроссингами и Вольфингами, – всего более трех сотен ратников – вышли в лес под водительством Тиодольфа, Походного Князя, с которым рядом шел Лис, видевший Римлян. Все были пешими, ибо нет через лес широкой дороги, и не будет, потому что не хотим мы, чтобы враги легко находили себе путь через чащу. Нам же известны дороги лесные, многим ведомы тропы, ведущие через пущу, и мы не стали усложнять себе дело. Я был возле Князя, ибо ведомы мне лесные дороги и быстры мои ноги, потому что стрелок я. Тиодольф же был без щита и шлема, и без доспеха: только плащ из оленьей кожи прикрывал его плечи.

Как сказал гонец эти слова, кметиня, пододвинувшаяся к нему и весьма внимательно разглядывавшая лицо гостя, обернулась и поглядела на Холсан, пока та не зарделась под взглядом старухи, ибо сердце девушки уже начинало понимать, кто ее мать, и какова будет ее воля.

Однако Гисли продолжил:

– Но на боку Тиодольфа был его меч – Ратный Плуг – и мы были рады и оружию, и предводителю нашему. Шесть часов шли мы, широко рассыпавшись в чаще, так что не всегда видели друг друга, однако знали, что сосед рядом. Те, кто знал здешние дебри лучше, шли впереди, остальные следовали за ними. И вот наконец настал полдень над лесом, но сумрачно было под пологом ветвей; только пробегали вокруг олени, слышалось хрюканье кабанов да зайцы поскакивали на редких прогалинах, где солнце светило и трава поднялась повыше. Так достигли мы места, где чаща вдруг кончилась, уступая место прекрасно известной мне просторной дубовой роще, заросшей высокой травой. Рассказывают, что считалась она священной у людей, обитавших в этих краях прежде Готов. А теперь я выпью.

Он вновь приложился к рогу и продолжил:

– Похоже, ведомо было Лису, каким путем пойдут Римляне, и мы затаились в чаще за краем дубравы, залегли тихо и скрытно, рассеявшись возле поляны. Тем временем Лис, а с ним еще трое, отправились украдкой вперед, посмотреть, что там творится. Долог был путь, но мы оглядели оружие, ибо подобает мужу ждать прихода врага и смерти, когда лежит он, затаившись в кустах. Прошло какое-то время, и мы услыхали звук горна, звонкий голос его пел совсем недалеко. А после услыхали мужей – не голоса их, но осторожную поступь на недалекой прогалине, и… о! двенадцать воинов медленно и с опаской вышли на ту лужайку между дубами. Среди них находился и Лис, одетый в доспех убитого им изменника-Гота. Признаюсь, сердце мое забилось, ибо все остальные были Римлянами, и один из них казался человеком, имеющим власть. Взяв Лиса за плечо, он показал ему на чащу, где мы лежали, и что-то проговорил – но мы видели только движение губ и жесты, потому что слова прозвучали негромко. После он отослал назад двоих мужей из своего десятка, и Лис шел между ними так, как если надлежало ему быть убитому, если решат Римляне, что он завел их не туда. Сам же вражеский вождь и восьмеро его воинов остались на месте; держась мудро и осторожно, едва шевелясь, они, скорее напоминая препоясанные саксами истуканы из железа и бурой меди, крепко сжимали в руках удивительно тяжелые дроты. Они стояли совсем неподалеку и могли бы услышать среди нас даже негромкое слово, но тут Князь Похода дал знак стоявшим с ним рядом, и мы приблизились, насколько могли, к краю поляны, и лучники были к ней ближе всего. Тут мы замерли на какое-то время, и вновь пропел горн; должно быть, Римляне и думать не хотели о скрытности из-за своей гордыни. Вскоре же подобрался к нам осторожно Лис: я видел, как он что-то шепнул на ухо Князю, однако же слов не расслышал. Лишь заметил, как подал Лис Тиодольфу два Римских сакса, а потому решил, что он убил обоих Римлян и тем ускользнул от них… Девицы, хорошо будет, если вы поднесете мне новое питье, потому что устал я и путешествие мое закончилось.

Тут ему с почетом поднесли новый рог, испив же из него, гонец продолжил:

– Тут услышали мы вновь голос горна, на сей раз уже вблизи – резкий, пронзительный, ничуть не похожий на рев наших рогов. Тихо было в лесу, даже дуновение не проносилось в дубраве, и тут мы услышали топот многих ног и треск ветвей под ногами людей, продиравшихся сквозь чащобу. Тут все восемь Римлян и вождь их дружно направились к кустам, где залегли мы, где вглубь леса уходила тропинка, возле которой засели сыны Готов. Так близко были они, что я уже видел вмятины на панцирях, мог сосчитать число оборотов проволоки на рукоятках саксов. Но вот закачались высокие папоротники на другой стороне лужайки, затопали ноги, сокрушая ветви лесные, и на поляне оказался целый отряд – бодрый, настороженный и молчаливый. Однако, выступив из леса, они сразу забрали налево, на запад от нас, ибо там находилась прогалина, но с востока к ней подступали заросли, в которых залегли Готы. Чуть задержавшись, Римляне растянулись – но не как в бою, а как в походе. Мы оставались на месте и увидели их предводителя, невысокого ростом мужа в весьма красивом доспехе и при роскошном оружии. Тут подвели к нему пеших вооруженных Готов, трусов среди своего народа, и старика, связанного и покрытого кровью. С Готами этими вождь Римлян переговорил, а потом громко выкрикнул два или три волошских слова, и девять мужей, составлявших передовой отряд, повернули от нас на запад. Дичь попала в тенета и повернулась спиною к сети. Тут быстро повернулся Тиодольф к тому мужу возле него, что хранил боевой рог, и все взялись за оружие. Поняв намерения Князя, тот поднес узкий конец рога людей Рубежа к губам, и как следует дунул. Все повскакали на ноги, зазвенели тетивы, полетели пущенные рукой копья. Никто из Готов не воздержался от крика, и все рванулись из чащи, сжимая мечи, топоры и копья, ибо сказано было лучниками, чтобы ограничились только одной стрелой. Видели бы вы тогда Тиодольфа, рванувшегося в сечу как дикий кот на зайца… он не видел никого, кроме предводителя Римлян. Не успел Князь сделать и пары шагов, как его обступили враги; потому что Римляне постарались разойтись пошире, чтобы удобно им было пользоваться тяжелыми дротами, хотя редко они так поступают. Но едва вышли они из лесной чащобы, как сразу же оказались смятыми натиском родовичей, навалившихся с обоих флангов и сзади. Вправо и влево обращался Ратный Плуг, словно бы сам собой, а не волею Тиодольфа. Мужи расступались перед ним, а по пятам валила рать Вольфингов; так что уже через какое-то мгновение Князь оказался в самой гуще происходящего – лицом к лицу с закованным в золото вождем врага. Ратный Плуг и натиск Вольфингов расчистили место для сильного удара, и, прицелившись вправо, Тиодольф скосил рослого Бургунда; вновь взметнулся белый клинок, но прежде чем обрушилось лезвие, вождь Вольфингов повернул кисть и вогнал острие в горло капитана Римлян – как раз над краем хоберка, так, что тот умер, не сделав и шага. Тут все четыре рода обрушились на врагов, и уже смешались с ними, и должны были дрогнуть Римляне, только держались они крепко. Ибо никто на свете не выстоял бы против натиска людей Рубежа даже мановения ока. Если бы получили Римляне место раздвинуть строй и взяться за луки, много рожденных женщиной пало бы среди нас, ибо в рвении бранном не защищали себя мужи, и единственной оградой каждому служил натиск лезвия и острия – надежный щит, как оказалось на той поляне. Оставшиеся в живых и невредимые бежали по поляне на запад, однако не как трусы; и если бы Тиодольф не погнался бы за ними со всем усердием, то Римляне, должно быть, сумели бы остановиться и защитить себя дубовыми стволами. Однако вышло так, что не было у них возможности оторваться от нас и выстроиться рядами в надежный боевой строй. Ну а родовичи, легкие на ногу, орудовали в знакомом лесу так, что много чужаков погибло, другие попали в плен невредимыми или с легкими ранами; однако остальные хлынули в чащу, и среди них были Бургунды, прячущиеся ныне в лесу словно отверженные нечестивцы, которых каждый вправе убить при встрече. Так окончилось сражение в Сумеречном Лесу. Дайте же мне рог с медом, дабы мог я выпить за живых и мертвых… за вечную память усопшим и за будущие подвиги живых.

Ему поднесли рог, и сперва приподняв его над головой, гонец выпил и снова заговорил:

– Шесть десятков и троих Римлян насчитали мы убитыми на этой заросшей дубами поляне и засыпали их землей; нашлось среди них и трое трусливых убитых Готов… этих мы оставили на поживу волкам. Двадцать пять Римлян взяты нами живьем – в заложники, если понадобится, и несколько Щитовичей-Шильдингов отвели их в Колесный Бург. Дейлинги, числом много большим, отправились в лес вместе с Тиодольфом, а меня Оттер послал с вестями, как вы уже слыхали. И я не мешкал в пути.

Велика была радость в чертоге; все обступили Гисли и хвалили его, а потом повели в баню; после же облекли гонца в красивые одежды, взятые из сундука, который открывался нечасто, столь драгоценные хранились в нем ткани, голову же увенчали венком из мягких еще пшеничных колосьев. А потом начался пир; все ели, пили и всячески веселились.

Но, чтобы ускорить вести, Холсан послала гонцами двух женщин и двух мальчишек – тех и других верхом; и велела притом женщинам не забыть тщательно подобранные ею слова, а парням повнимательнее следить за конями: на броде через реку, на поле и в чаще. И все они направились вдоль воды; одна пара по западному берегу, другая – по восточному, перейдя вброд Чернаву по мелкому месту, ибо в середине лета вода стояла невысоко, чтобы все родовичи услыхали отрадную весть и возрадовались.

Великое стояло ликованье в чертоге, пусть и далеко от дома находились его воины… много сказаний и песен пропели Вольфинги. Однако же, приступая к пению, они сразу же вспомнили о старухе, чтобы попросить ее спеть о временах минувших, ибо мудра была она в древних ведах. Но, хотя искали старицу во всех четырех сторонах, никто не нашел ее; никто не видел, и как выходила из чертога странная гостья. Однако же это никого не встревожило, и пир закончился – как и начался – в великой радости.

Только Холсан была обеспокоена – и появлением кметини, и ее исчезновением, – а потому решила, что при следующей встрече выведает у старухи, кто она и чего ищет здесь.

Глава XIII

Холсан говорит новое слово

Не далее как следующим уже вечером многие из тех трэлов, что не ушли с ратью, собрались в пиршественном зале вместе со стариками, юнцами и ослабевшими, ибо пришедшие вчера вести собрали их вместе. Гисли вернулся к своему роду – в Колесный Бург, в Верхнюю Марку; женщины по большей части сидели на своей половине, занимаясь тем небольшим делом, которое могли предоставить им летом прялки и веретена – скорее просто отдыхая от трудов на поле и наделе. Тут вышла Холсан из своей клетушки в блестящем платье и, никого не призывая к себе, отправилась прямо на возвышение под лампой, носившей такое же, как и она сама, имя, и там замерла, не говоря ни слова. Лицо ее теперь побледнело, губы чуточку приоткрылись, глаза смотрели вперед, словно не было ничего вокруг.

Тут побежал по всему чертогу и женской половине ропот: «Холсан будет говорить, ждите новых вестей». И весь народ, как стадо к кормушке, устремился к помосту; свободные рядом с трэлами. Холсан заговорила, едва все успели собраться, и таковы были ее речи:

Длятся дни мира и длятся, мужи рождаются житьВо множестве, и множеству дел им надлежит служить.В переплетенье событий, чей скорбен иль радостен ход,Память о каждом да будет длиться из рода в род.Вот в мир вступает воитель, вот он и оставил свет,Но кому отделить кривду от правды прожитых им лет?Боги его истязали, разил отчаянный враг,Смерть своей девы он видел, погас и его очаг.Но сердце рождало радость и училось ее ценить,Только ни счастья, ни горя в могилу не прихватить.Он жил, и своею жизнью сам отсчитал итогРади детей и потомков, и да простит его Бог.Так этот мир устроен, и солнце нового дняВидит род на месте пустыни, не знавшей живого огня.И роду сему во славе цвести и плодоносить,Чтоб родились мужи и девы, которым назначено жить.Красою своей обилен Готский народ, и все жДеяния летней славы куют себе зимний нож.Корни лета уходят в могилу, но, зелен и част,Весенний росток пробивает еще ледяной наст.Так и каждый род преступает сей незримый порог;Вчера неизвестный, ныне строит он свой чертог.И каждому роду должно встретить свою ночь,Когда ни один не скажет, уйдет ли она прочь.Вот и теперь Дом Вольфингов меж мраком и ночью стоит,Узок путь, и по пропасти с каждого бока лежит.Слева от нас – дни забытые, справа – дни, которым быть,И племя, которому Вольфингов суждено на земле сменить.Тени вокруг сгущаются, но вечер ли стал на порог,Или гроза полдневная, и цел будет наш чертог?Незыблем стоит он покуда и ветра выносит напор,И не склонит главы своей под молний острый топор.Слышу битвенный грохот, вижу натиск врагов,Вступивших на место Схода, не знающее годов.Вижу груды убитых, и торжествует чужак,Готы пред ним уходят, земля алеет как мак.Пал в этой битве старый, мечом сражен молодец,Но это всего лишь начало, это еще не конец.Дальше я вижу Князя, в руке его Ратный Плуг.Без шлема и без кольчуги пашет он бранный луг,И встает с ним раненый рядом, оставляют живые лес,Но это лишь только начало последующих чудес.И вот из сумятицы боя пораженье победой встает,Крик раздается победный, рог, ликуя, поет.Родовичи окружают взятый с боя полон,Оставляют ворону долю, а герой в земле погребен.Есть средь них лица знакомые, помнит их наш чертог,Но погибель Дому Вольфингов Рок еще не изрек.И солнце восстанет завтра, озарит наш холодный кров,А искавшие нашей смерти сойдут в земляной ров.

Холсан умолкла, однако же лицо ее, не переменившееся во время пения, не изменилось и теперь; посему все хранили молчание, уже радуясь новой победе, ведь Холсан еще не закончила свою повесть. По прошествии не столь уж короткого времени, она заговорила снова:

Я не знаю, что приключилось, и где витает мой дух,Ибо в смятении сердце, свет пред очами потух.Но то, что я вижу было – в какой-то далекий день.Вот стоит полководец Римлян, и стена его прячет тень,А рядом с ним Гот по крови, и как будто бы друг и другГоворят, но не слышу ни слова, что молвят уста этих двух.Но вот туман набегает, их прячет в моих очах,И уносит меня к Крову Вольфингов, да сияет его очаг.

Голос Холсан почти совсем умолк на последних словах, и она осела на стул. Стиснутые пальцы разжались, веки прикрыли светлые глаза, и грудь более не вздымалась теперь, когда было сказано слово и она наконец уснула.

Смущенные и несколько приунывшие от последних слов Холсан родовичи не стали ни расспрашивать, ни будить ее – чтобы не огорчить, а посему отправились по постелям, где и провели остаток ночи.

Глава XIV

Холсан проявляет осторожность в отношении лесных троп

Рано утром люди поднялись; женщины и парни, не выходившие в ночное, приготовились идти на поля и луга, потому что последние дни выдались солнечными; пшеница давно отцвела, и надо было готовиться к жатве. Позавтракав, они взяли полевые орудия, однако сердца их отягощали последние слова Холсан. Сомнения еще не оставили Вольфингов, и не было среди них человека, настолько веселого, как подобало бы в такое утро.

Сама же Холсан поднялась на ноги среди первых, и казалась не приунывшей – напротив, куда более радостной, чем было в обычае у нее – и привечала каждого, – и старого, и молодого.

Однако когда все собрались уходить, обратившись к народу, она сказала:

– Задержитесь немного и подойдите к помосту, чтобы выслушать меня.

Все собрались возле нее, и, став на свое привычное место, она начала:

– Женщины и старцы рода Вольфингов, слыхали вы вчера вечером новости от меня?

– Да, – отозвались все.

– И победными ли были эти новости?

– Да, – повторили Вольфинги дружно.

– И хорошо это, – сказала Холсан, – не сомневайтесь. Но внемлите: не мудра я в войне, как наш Тиодольф, Оттер из рода Лаксингов или Хериульф Древний – хотя уступает он им обоим в премудрости. Тем не менее правильно будет, если вы назовете меня своей главой, пока в доме нашем нет воинов.

– Да-да, – согласились они, – да будет так.

А старый воин по имени Сорли, сидевший ныне в кресле, потому что более не был пригоден к далекому переходу, сказал:

– Холсан, мы ждали этого; потому что мудрость твоя не как у жены-прозорливицы, а как у дочери воина. Мы знаем, что сердце твое высоко и горделиво, и ты не боишься смерти, если только послужит она жизни рода Вольфингов.

Улыбнулась она как солнце и ответила:

– Значит, вы принимаете мою просьбу?

И все от всего сердца вскричали:

– Да, Холсан, пусть будет так.

Сказала она:

– Внемлите же: всякий из нас знает, что к востоку от Чернавы, когда подходит она к околицам Бэрингов и их Великому Крову, чаща становится гуще, однако же рассекает ее широкая просека; я часто бывала там. Если пойти дальше, лес окончится, начнутся пустоши, где скалы поднимаются над осыпями. Там плодятся кролики без числа; ради них собираются дикие коты и лисы; летом ходит там серый волк, и волчица его ведет за собой щенков, и всякому хватает еды. Лысый орлан парит над этим урочищем, рядом с ним реет коршун и трепещет крыльями пустельга, потому что много мышей и землероек водится между камней. Никто из этих тварей не боится меня и не пугает. После же, за этими скалами, вновь начинается лес, но не густой: сперва из трещин в скале поднимаются клены, а с ними рябины, но и тех и других немного. Повсюду встретишь там заросли орешника, через которые нетрудно пройти, а потом и дубы стоят посреди просторной поляны, за нею же начинается буковый лес, густой поверху, да редкий снизу. Это я знаю сама, потому что доходила туда и дальше. Легкая дорога проводила меня к откосам, откуда видела я снежные горы за Великой Водой. А теперь не страшитесь, но укрепитесь духом! Ибо видела я, наяву или во сне, или же просто подумалось мне, что легким этим путем пройдут Римляне в Марку. Разве не откроют им этот путь трусы и предатели, которые под одеждами и телами Готов прячут сердца и души врагов? Разве грабители не слыхали о Тиодольфе и о нашей священной лампе, имя которой я ношу? Разве не скажут они себе: «Зачем нам тратить труды и время, выламывая запертую дверь, когда другая готова распахнуться перед нами. Через поселение Вольфингов лежит путь к сокровищнице людей Марки; навалимся же сразу на них и не будем тратить время на бесконечные стычки. Ведь одолев Вольфингов, мы получим все; Готы станут нашими трэлами, а мы будем их убивать, мучить и бесчестить в свое удовольствие, и увеселять свою душу чужим горем и страданием. После же уведем к себе в города кого захотим, чтобы еще больше увеличить их боль и продлить нашу радость». Так решат они. И потому по воле моей, пусть самые сильные и крепкие из женщин возьмут коней – и будет их десятеро и одна старшая – и отправятся по мелководью к жилищу Бэрингов, чтобы сказать о нашем решении стеречь все лесные тропы… ворота, ведущие в Марку, где легко идти редколесьем. Пусть выделят они из своих людей столько, сколько сочтут нужным, и присоединятся к вам назначенные ими, чтобы по всему лесу распространилась цепочка дозорных. Однако же двое пусть затаятся вне леса возле готовых коней, и, если что случится, немедленно скачут с вестями в Бург на Колесах и в Верхнюю Марку. Среди одиннадцати старшей назначу Росшильд, пусть будет она вождем и выберет самых крепких и тяжелых на руку среди наших дев. Ты согласна, Росшильд?

Шагнув вперед, та ничего не сказала, но только согласно качнула головой; и скоро уже среди шуток и смеха довершила свой выбор, ибо никто не думал здесь об опасности.

Потом все десятеро собрались вместе: прочие расступились, и возле Росшильд оказалось десять дев – сильных, почти как мужи, высоких и длинноногих, загорелых от солнца и ветра… Труды в поле их не утомляли, и с охотой проводили они ночи свои под открытым небом, потому что предпочитали слышать пение жаворонка, а не мышиный писк; платья же их на вороте и на запястье открывали тело белое, как цвет бирючины.

Тогда сказала Холсан:

– Теперь вы слышали слово; выполним же его, Росшильд, а Бэрингам передай другое: пусть все, кто остался у них дома, не ждут с мечом и факелом возле своего крова, пока придут к ним Римляне. Да направятся они сюда – оборонять ли чертог или укрываться в лесу вместе с нами – как потребует того нужда; ибо где множество, там и сила. Вы же, девы, выслушайте совет: пусть каждая прихватит с собой острый маленький нож. Если захватят вас и решите вы, что непосильны будут муки (ведь Римляне умелы в пытках), погрузите их острия в ваши тела – там, где жизнь ближе всего подходит к коже, и с доброй новостью на устах отправляйтесь к Богам. А пока пусть Всемогущий Владыка Богов поможет вам, а с ним и все предки нашего рода.

Договорила Холсан, и без промедления девы выбрали себе то, что хотели – топор, копье или меч; две взяли с собой луки с колчанами, и тогда все оставили чертог.

Вскоре заседлали коней и взнуздали. С радостью поднялись девы в седла и со всей поспешностью направились по мелководью, прочие же громкими криками выражали им свое одобрение. После оставшиеся собрались заняться дневными делами, и уже приготовились разойтись – каждый к своей работе. Но тут, не успели они сдвинуться с места, там, где поле переходило в луга, появился быстрый бегун, как раз миновавший отъезжавших девиц. Он помахал им рукой и что-то крикнул, но бега не замедлил, со всей быстротой поспешая по меже через пшеницу. Тогда поняли все, что видят нового гонца от рати; собравшись поближе друг к другу Вольфинги стали ждать, и когда бегун приблизился, сразу заметили, что перед ними Эгиль, самый быстрый из Вольфингов. С громким криком он приблизился к дому, запыленный, утомленный дорогой, но полный рвения. Родовичи встретили его с любовью и готовы были уже провести гонца в чертог, чтобы мог он умыться, вкусить яств и брашен и выслушать похвалу себе.

Однако Эгиль вскричал:

– Все на Холм Говорения! Все на Холм! Но даже перед этим выслушай, Холсан, слово Тиодольфа. Так говорит он: «Да пошлют родовичи сторожу к входу в Среднюю Марку, и к жилищу Бэрингов; если же случится злое пусть посылают оттуда гонца прямо к Походному Бургу. Ибо и этим путем может придти беда».

Тут заулыбались собравшиеся, а Холсан молвила:

– Добро есть, когда мысль друга шевелится в твоем собственном сердце. Это уже сделано, Эгиль; разве, выбегая на поле, не видел ты десятерых женщин, а с ними Росшильд, одиннадцатую?

Сказал Эгиль:

– Верна твоя рука, о Холсан! Ты – спасительница Вольфингов. Идемте ж на Говорильную Горку.

Так и поступили они, и вместе со свободными отправился всякий траллс, будь то муж, жена, или ребенок, и собрались они кольцом вокруг сего пригорка. И псы не стали отставать от людей, они расхаживали и, прислушиваясь, поглядывали на знакомых.

Однако, став тесным кружком, мужчины целиком обратились во слух.

Поднявшись наверх пригорка, Эгиль заговорил.

Глава XV

Вольфинги узнают о битве на Гребне

– Вы слыхали, что Дейлингов назначили помочь Тиодольфу вогнать копье племени нашего в самое сердце Римской рати. И пошли они… только через шесть часов является от Тиодольфа гонец к Оттеру – просить, чтобы тот послал вперед побольше родовичей, ибо дошла до него весть, что Римляне в силе тяжкой приближаются к лесу, но внутрь не вступают, и что придется встречаться с ними в чистом поле. Тогда родовичи потянули жребий и первый выпал на Илкингов, род сильный – как вам известно – после же на Хартингов, Бимингов, Эльфтингов, Валлингов – обильных числом – и Голтингов – не менее многочисленных – всякому в свой черед. Последними вышло идти Лаксингам, и Озелинги вызвались присоединиться к Илкингам, что Оттер почел добрым знаком – ибо среди них много стрелков. И все они, числом тысячу или более, вошли в лес, и я с ними – потому что и был тем вестником. Не стали мы медлить в чаще, но и не проявляли спешки, доверяя Тиодольфу, хранившему лес. Были среди нас люди, хорошо знавшие тропу – как и сам я; и посему скоро вышли мы на открытое поле. Почти сразу мы наткнулись на наших, и Походный Князь лежал на траве у подножья невысокой горки, далее поднимавшейся над нами обрывом, уводящим к высокому гребню, на котором мы поставили стражу; в долине тек ручеек. Когда мы явились туда, уже начиналась ночь, и мы немного поспали, однако же утра дожидаться не стали, и вышли (потому что коней у нас не было) еще до того как луна сделалась белой. Мы начали путь в добром порядке, и поскольку знамена остались в Бурге, каждый род поднял над собой щит в качестве походного штандарта. Несколько быстрых ходоков вместе с Лисом, видевшим походный стан Римлян, отправились вперед, чтобы разведать пути наших врагов. Через два часа после восхода явился один из сего дозора и сказал, что только что видел Римлян, и сейчас они трапезничают, не ожидая врага, менее чем в миле отсюда. Однако сказал он: «Враги остановились на высоком гребне, откуда далеко видно вокруг, и не боятся внезапного нападения, потому что находятся на открытом месте, где нет никакого укрытия; лишь в долинах кое-где видно несколько орешин или терновых деревьев да растут тростники возле ручейков, на верховых болотцах, где укроется разве что кулик или заяц, но никак уж не человек. Кроме того, подняться на этот гребень можно лишь по узкому отрогу, гладкому, словно моя ладонь, так что всякого поднимающегося непременно заметят». Так говорил он. Однако Тиодольф велел лазутчику без промедления вести нас к той тропке, а стоявший поблизости старый Хериульф весело рассмеялся и молвил: «Да, веди нас вперед, а то день идет, а мы еще ничего не совершили – только куликов попугали». И мы отправились дальше, и под упомянутым отрогом внизу обнаружили Лиса, который держал в руке стрелу, прилетевшую от врага, и лицо его дергалось: с трудом одолевая смех, он часто дышал. Без промедления Лис указал нам вверх, и на склоне ближе к низу отрога мы заметили стальной шлем и три наконечника копий, белевших в небольшой выемке в краю его, однако лощина скрывала людей, и мы поняли, что Лиса пытались поймать, и Римляне теперь внимательны и настороже. Но Князь не стал медлить и повел нас вверх, так что ничто не отделяло нас от свода небес. Поглядев на северо-восток, мы заметили Римлян, мудрым образом расположившихся на гребне – не так уж далеко от того места, где он обрывался на север; но к югу, так сказать, по левую руку от нас, земля неторопливо спускалась, забирая к востоку, после чего обрывалась, образуя новую длинную долину. Глянув на север, мы увидели невдалеке от себя край Сумеречного Леса и оттого приободрились, потому что, прежде чем оставить место ночлега, Тиодольф послал к Оттеру еще одного вестника, прося у него подкрепления на случай неудачи в битве; ибо говорили ему лазутчики, что Римлян много. Теперь же, увидев построение врагов, оценив всю мудрость его, Князь отправил троих быстроногих гонцов на высокую горку, которую мы миновали по пути, чтобы заметили они, когда люди наши выйдут из леса и, подав сигнал рогом, направились прямо в битву. Итак, мы остановились, чтобы передохнуть и поправить оружие – наверное, в половине фарлонга от вражьего войска. Пришельцы не стали окапываться, потому что наверху нет воды, и не намеревались они долго задерживаться здесь, но тем не менее огородились острыми кольями, и стояли теперь в строгом порядке, словно дожидаясь натиска; увидев нас, они и не шелохнулись, потому что отряд стрелков уже присоединился к ним. Если ставить воина против воина, их было поболее; однако кольчужных пешцев с тяжелыми копьями среди них насчитывалось много меньше, чем среди нас. Тут мы уже собрались напасть на врага прежде, чем он сам набросится на нас, а потому все, у кого было стрелковое оружие, вышли в первые ряды; прочих же возглавлял Хериульф вместе с вождями Бимингов и Илкингов, однако, по своему обычаю, Тиодольф держался позади, в большом полку, и почти все Вольфинги были вокруг него. Так мы выстроились и стали ожидать: что же предпримут чужаки; наконец пропела труба и от каждого фланга их панцирной пехоты повалила толпа лучников и пращников, с ними и отряд конников; враги приблизились к нам на полет стрелы свободным для стрельбы строем, но не опрометчиво – и взялись за дело; конные же держались пока позади. О стрелках их говорить нечего: Римские лучники сами быстро попадали, пронзенные нашими древками… куда опаснее были пращники, ранившие и убившие многих – и даже в главном полку; они раскручивали круглые медные шарики, а не камни, целились быстро и верно, и были настолько ловки и легки, и так умело прятались, вскакивали и перебегали, не замирая на одном месте, что сразить их было не легче, чем кролика, скачущего в невысоких папоротниках. Однако, перетерпев начало этого града, мы, не отступив ни на палец, начали отвечать им выстрелом на выстрел; тогда снова между врагов пропела труба, пращники обмотали свое оружие вокруг головы, лучники опустили луки, ратники ринулись на нас – с мечами, короткими копьями и оперенными дротами – со всем усердием пытаясь обойти с фланга. Всадники же пришпорили коней и ударили спереди на наш полк, как подобает доблестным и мужественным воителям. Хериульф со своими людьми заметил это и с боевым кличем бросился им навстречу с мечами и топорами – в отчаянном и опрометчивом натиске. Лучники и пращники Римлян не стали дожидаться, и чтобы не попасть под наши мечи, бросились во все стороны врассыпную; однако пращники далеко отступать не стали и вновь взялись за любимое оружие и многих убили. Тогда протрубил горн Волохов, должно быть, отзывавший назад всадников; те же или не слышали, или же не стали обращать внимания, но лишь крепче наехали на родовичей, как подобает доблестным воинам, не страшащимся смерти. Кстати будет сказать, что и коней Римлян нельзя было назвать высокими и добрыми, и мужей, пригодными к этой работе, если забыть о ратной стойкости их: даже копья Волохов оказались коротковаты, а щиты неудобны. Теперь узнайте, что Готы отступили, завлекая врага в ловушку, после же снова сомкнули ряды, топорами и лезвиями мечей посекая противника, словно древесные стволы, и Хериульф башней высился над полем брани, и сталь, Волчья Сестра, сверкала над его головой. Однако гроза отгремела быстро, и мы увидели, как Готы потрясают копьями над трупами убитых, а кони, отдавшись собственной воле, убегают по обращенному к западу склону; редко на каком из них можно было заметить всадника, тем не менее некоторые из них, раненые с виду, направляли скакунов галопом к рядам Римлян. И тут неудача постигла детей Тюра, что были возле Хериульфа, потому что на сей раз они оказались в пределах досягаемости копий могучей Римской пехоты, на флангах которой оказались пращники и лучники, немедленно взявшиеся за свое дело. Наших же стрелков, при всей их стойкости и меткости, было чересчур мало; к тому же иные из них побросали луки, чтобы присоединиться к натиску Хериульфа. Уже сам склон был против нас, ибо он поднимался к рядам Римлян поначалу полого, а потом покруче – так, что невыносливый мог запыхаться. Мы, люди других родов, которых Тиодольф выстроил клином, были уже готовы к наступлению, и если бы Хериульф чуть подождал, все вышло бы хорошо и даже еще лучше. Однако же они ждать не стали, но с победным кличем бросились на Римскую рать. Те же, как уже было сказано, врыли в землю перед собой направленные вперед острые колья, на которые мы обратили внимание слишком поздно, возле кольев, на некотором расстоянии друг от друга, ожидали воины, приготовившиеся бросать копья, и стояли они в три ряда, чтобы сразу метнуть много дротов и чтобы заменить соратника, павшего в одной из шеренг. Так буря брани налетела на наш народ; свиреп и быстр был натиск Римлян, и многие из нас погибли или же получили раны прежде, чем успели добраться до того частокола. Тут уцелевшие увидели перед собой саму смерть и не устрашились ее, но прорвались за колья и набросились на доблестных мужей Римских. Коротка дальнейшая повесть. Там, где Гот подымал меч или копье, ему отвечали трое; Тоти из рода Бимингов, раненый там, выползший с поля брани и живущий ныне, сказал, что на Хериульфа поначалу набросилось шестеро, а потом врагов стало еще больше; он же, не помышляя о защите, воздев Волчью сталь, рубил вокруг, как лесоруб в чаще, когда ночь близка, а голод совсем рядом. Так пал Хериульф Старый, а с ним многие из мужей Лося и Древа, поредели и ряды Римлян. Однако, минуя раненых и убитых, наш клин неторопливо продвигался вперед, надежно прикрывшись от древков и свинцовых пулек с обоих сторон; увидев наш боевой строй во главе с Тиодольфом, сжимавшим в деснице Ратный Плуг, Римляне не стали преследовать наших, отступавших ранеными или невредимыми. Мы приняли их в свои ряды и, забрав всех, чуточку отступили, угрожая врагу, чтобы копья более не долетали до нас – в отличие от стрел и пулек. Этим и окончился натиск Хериульфа.

Тут Эгиль умолк, и никто не говорил даже слова: все молча глядели на него, как если бы на теле гонца изображена была вся битва. Многие женщины успели уже уронить тихую слезу по Хериульф, те из них, кто был помоложе, горевали о молодцах Илкингах и Бимингах, поскольку Вольфинги были с ними в родстве, плакали они о любимых, и если бы смели, то расспросили бы о своих собственных собеседниках. Впрочем, повесть еще не была досказана до конца, и надо было хранить молчание.

И вот гонец продолжил:

– Немного времени ушло на Хериульфов натиск, и случившееся не отяготило сердца людей… напротив, только разгневало их; Тиодольф все медлил, дожидаясь подмоги из леса – из Бурга на Колесах. Он не хотел, чтобы хоть один из Римлян ушел от нас, и собирался отправить их к Тюру – следом за Хериульфом Старым и Славным. Так ждали мы, не двигаясь с места, а Тиодольф стоял, возложив на плечо Ратный Плуг – без кольчуги и шлема – словно видя в родовичах всю свою защиту. Римляне также не стали оставлять своего удобного места – ибо явно опасались нас. Трижды делали мы вид, что собираемся броситься вперед, и все же они не двигались с места, хотя трудно мужу стоять перед врагом и ждать, не делая ничего. Многие наши лучники уже были ранены и убиты, а оставшиеся в живых не могли противостоять вражеским стрелкам. И наконец, не нарушая боевого клина, начали мы подступать все ближе и ближе; когда же оказались в полете копья от строя врага, громко рявкнул наш рог, и повинуясь ему, мы сломали свой порядок и выстроились длинной шеренгой, как обучены делать, по правую и левую руки Походного Князя. Ушла на это минута, и мы вновь ринулись вверх сквозь град копий, и тут до ушей наших донеслись отголоски знакомого сигнала; те, у кого нашлось время между ударами, успели понять, что свежий отряд родовичей движется нам на помощь. Недолго хлестал град копий, столь быстр оказался наш натиск, и мы били, и не следовали мы теперь друг за другом, как случилось при Хериульфе, но наступали широко, доверяя соседу. Склон высился перед нами, но мы взлетели к кольям, как свежие бойцы, и пустили в ход оружие. Злая завязалась битва: мы не могли опрокинуть врагов, и Римляне не сумели отразить наш первый удар. Муж рубился с мужем так, как будто не было у них обоих на всем свете другого врага. Меч бил в меч, сакс звенел о сакс. Трудились острия, рубили лезвия, а в оружии на длинной рукояти особой пользы не было. Шел рукопашный бой, и никто не мог сказать, как обстоят дела в двух ярдах от него самого, и каждый вкладывал в каждый удар все свое сердце и не думал ни о чем другом. И все же наконец ощутили мы, что враг дрогнул; легче стал бранный труд, и возвысилась наша надежда. Мы наступали с боевым кличем на устах, и совсем скоро за спинами нашими взревел рог Готской рати, и к нашим воплям присоединились голоса родовичей. Тут те из Римлян, которым в тот миг не приходилось рубить, колоть, защищаться, разом повернулись и ударились в бегство. Голоса наши слились в победном вопле, а потом задрожала земля, ибо по краю бранного поля рванулись вперед всадники готов: на подмогу нам прислали конницу, поскольку от многого хождения лесные тропы сделались шире. И вдруг я увидел Тиодольфа – он только что сразил врага, и перед ним уже не осталось врагов чистых, однако, метнувшись в сторону, Князь уцепился рукой за стремя Ангантира Бэринга, пробежал десять шагов возле рыжего коня и опередил его – так велик был битвенный пыл. Но, завершив свой труд, мы, утомленные, остановились между живыми и мертвыми, между свободными людьми Марки и взятыми нами в бою трэлами. Вскоре возвратился назад Тиодольф вместе с преследователями, и, кольцом окружив поле брани, мы пропели победную песнь, и то была Волчья Песнь. Так закончился натиск Тиодольфа.

Гонец умолк, однако остававшиеся дома родовичи безмолвствовали, думая об участи родных и любимых. Тогда Эгиль заговорил снова:

– Однако поле нашей победы было укрыто печалью, ибо Один многих призвал домой; перед нами лежали тела, и самым могучим из павших был Хериульф. Римляне оттащили старого витязя в сторону от места, на котором он пал, но не стали с него снимать доспехи, и меч остался в руке убитого. Щит Хериульфа щетинился древками стрел и копий, кольчуга прорвалась во многих местах, шлем более не был похож на шлем, – настолько исковеркали его удары. Прежде чем дело дошло до рукопашной, он получил тяжелые раны в бок и бедро; еще три удара были нанесены ему острием сакса – в горло, бок и живот – и любая из них могла оказаться смертельной. И все же лицо витязя было прекрасным, и мы заметили на устах мертвого тела улыбку. У ног его упокоился юный Биминг в зеленой весенней куртке, рядом лежала отсеченная голова другого Деревича, хотя облаченное в зелень тело его осталось в нескольких шагах оттуда. Еще были там Лосевичи, и много их полегло. Рыдайте же, девы, о тех, кто любил вас. Добрая рать отправилась к Богам, и многих спутников они прихватили с собой. Семь десятков и семь сынов Готских пали на месте, где стояли Римляне; пятьдесят четыре родовича легли убитыми на склоне, а еще две дюжины наших были убиты стрелами и пульками пращников… хватало и раненых. Лишь там, где стояли Римляне и перед ними раненых не было – только убитые; получивший ранение Гот или полз назад, к своим, или устремлялся вперед, чтобы умереть, вложив остаток сил в последний удар. Ну, а чужаки лежали там грудами – с такой свирепостью обрушились всадники Бэрингов и Горынычей-Вормингов на врагов; среди пешцев же многие пренебрегли бегством и умерли стоя, не спрашивая пощады… мало кому из врагов сохранили мы жизнь. Пало Римской пехоты пять сотен, восемь десятков и пять ратников, остальные бежали, но таких было немного; лучников же и пращников Готы положили все восемьдесят шесть душ, ибо дело их стрелять, а не участвовать в сече; люди они были робкие и скорые на ногу, весьма смуглокожие, но все-таки не уроды.

Потом он продолжил иначе:

Сквозь смертный сумрак шествуют павшие,Наши родовичи мимо идут.Им уже не спросить нашей помощи, земной их окончен труд.Совершив деяния ратные, народ защитив, уходят они,Честной раной и с чистой совестью окончив земные дни.Вновь прославлено их оружие, мы запомним каждый удар.Грозен был враг, и коварства его не ведал ни млад ни стар.О, теперь их ждет божье пиршество,Прекрасный Господень Чертог.Близится ночь и воинов с любовью ждет Волчий Бог.Вот идут они по мосту звенящему, вот предки и Божий людКольцом окружают их, а вот повести Боги о битве ждут.

С этими словами сошел он с Говорильной Горки, и женщины рода окружили гонца; его отвели в чертог, принесли умыться, дали пить и есть, а после повели усталого спать.

Однако же некоторые из женщин сдержать себя не могли и все расспрашивали Эгиля о своих собеседниках, ушедших на битву. Гонец отвечал как мог, одних он обрадовал, других опечалил, третьим же не мог сказать, в живых ли друзья их или нет. После же Эгиль направился на отведенное ему место и надолго уснул; женщины же разошлись по лугам и полям, занялись выпечкой хлеба или шитьем одежд, а то и ушли далеко в поле – присматривать за говядами и ягнятами.

Впрочем, Холсан осталась дома; и, переговорив со старым воином Сорли, охромевшим и к походу негодным, но мудрым, занялась вместе с ним и несколькими старыми кметинями и юнцами двором и чертогом. Достав оружие, еще годное для стрельбы и игры рук, они разложили все нужное в удобных местах. После же позаботились о том, чтобы внутри дома съестных припасов хватило на много дней, и занесли на чердак побольше посудин с водой – на случай, если чертог подожгут. Потом осмотрели всякое окно и дверь, заложили их на засовы и заперли на запоры, да еще приглядели, чтобы все было опрятно и прочно. Таким вот они занялись делом.

Глава XVI

Скованный гномами хоберк уносят из Чертога Дейлингов

Теперь следует сказать, что ранним утром, наставшим после той ночи, когда Гисли принес в весь Вольфингов весть о битве в лесу, к обиталищу Дневичей с юга подъехал некий муж. Дело было перед рассветом, и немногие успели подняться на ноги. Подъехав к чертогу, гость соскочил со своего вороного коня, привязал его к кольцу рядом с Мужской Дверью и, позвякивая доспехом, отправился внутрь – и был он в полной броне и шлеме с широким ободком.

В чертоге еще только начинали шевелиться, однако к приезжему подошла старуха и, внимательно оглядев, заметила, что видит перед собой Гота из рода Волчичей, а потому любезно приветствовала его. Тот же ответил ей:

– Матушка, я приехал по делу, и время торопит меня.

Отозвалась она:

– Да, сынок, и какие же вести принес ты нам с юга? Судя по виду, ты приехал прямо от войска.

– Новых вестей нет, только теперь Тиодольф поведет рать через пущу, чтобы поискать за нею Римлян… так что ждите новой битвы. А скажи мне, матушка, есть ли здесь среди людей такой, что знает кольцо Тиодольфа, ибо он прислал меня сюда с поручением, и я хочу, чтобы мне поверили?

– Да, – отвечала старуха. – Агни узнает его; он знает всех вождей Марки… но назови свое имя, а с ним и поручение?

– Слушай же, – молвил гость. – Из рода я Вольфингов, наречен Торкеттлем, а явился за сокровищем Тиодольфа – выкованной гномами кольчугой, которую Князь оставил у вас три дня назад, когда мы выступили на юг. Пусть теперь придет Агни и я получу кольчугу, ибо время жестоко торопит меня.

Вокруг них уже собрались трое или четверо Дневичей и одна из них, девица, спросила:

– Не привести ли сюда Агни, матушка?

– Какая в этом нужда? – ответила кметиня. – Он сейчас спит и добудиться его трудно, стар он, и пусть себе спит. А хоберк принесу я сама; мне ведомо, где лежит он, и рука моя отыщет кольчугу столь же легко, как собственный пояс.

И она отправилась прямо в сокровищницу, где родовичи держали самое драгоценное: тонкие ткани в прекрасных ларях, сохранявших нить от сырости и пыли; золотые и серебряные сосуды, стоявшие на полках, задернутых вышитой занавесью. На стене, на колышках висели оружие и доспехи, и многие среди них были сделаны искусной рукой, украшены золотом и самоцветами. А между всеми ними выделялась та чудесная кольчуга, темно-серая и тонкая, такой искусной работы, что висела она тонким жгутом. Кметиня сняла ее с колышка, взяв в руки, подивилась и так сказала:

– Странные ладони держали тебя, стена, ограждающая от мечей, в неведомых краях обитали твои хозяева. Ни один из кузнецов, живущих среди родовичей, не мог бы сковать тебя, если не был дружен с Богом или врагом Богов. Многие повести меча и копья выслушаешь ты прежде, чем вернешься сюда, ибо Тиодольф будет носить тебя там, в самом пекле боя.

Вернувшись вместе с хоберком к гостю, старуха без промедления отдала ему кольчугу с такими словами:

– Когда проснется Агни, я скажу ему, что Торкеттль Волчич унес к Тиодольфу Сокровище Мира – скованную гномами кольчугу.

Приняв доспех, Торкеттль повернулся, чтобы уйти, но тут старый Асмунд выбрался из того закутка, где спал, оглядел чертог, заметил Вольфинга в дверях, и спросил кметиню:

– Что он делает здесь? Есть ли вести от рати? Ибо душа моя тревожилась всю ночь.

– Ничего важного, – ответила старуха. – Князь Похода прислал за чудесной кольчугой, которую оставил в нашей сокровищнице, выехав навстречу Римлянам. Должно быть, нашим предстоит опасная битва, а кому как не Тиодольфу нужна крепкая стена вокруг сердца?

Пока она говорила, Торкеттль вышел в дверь, вскочил в седло, и, как подобает могучему воину, неторопливо отъехал на своем вороном к земляному мостику, соединявшему весь с равниной. Подойдя к двери, Асмунд долго следил за гостем, пока тот не пришпорил коня, погнав его галопом на юг. Молвил тогда Асмунд:

Что же задумали Боги, каких чудес нужно им?Какая нужда их терзает, иль мучает зависти дым?Зачем дитя Древних Предков, Богов суровых родня,В своей красоте бессмертной гонит отсюда коня?Или Боги боятся, что неба захочет снискать,Силой добиться величья решится Готская рать?Тогда вся земля возликует и продлится счастье вовек,А о проклятье и жертве забудет тогда человек?Неужели они боятся, что зажжется земной пожар,Что Волчичи соединятся и всякий, молод и стар,Выйдет на поле и горы мечом и копьем грозитьИм, Кузнецам Предвечным, жизни плетущим нить?Или они боятся, что бедный Лесной НародСам взберется на небо и прогонит прежних господ?

С этими словами он вернулся в чертог – с отяжелевшим сердцем и невеселый. Старик уже кое-что предчувствовал, ибо не укрылось от взгляда его, что под внешностью Торкеттля скрывался отнюдь не воин-Вольфинг, а Вудсан, ибо имела она власть и умела менять свой облик.

Глава XVII

Вудсан говорит с Тиодольфом

После люди Порубежья положили Хериульфа на гребне, где пал он, и насыпали над ним высокую хову – курган, чтобы видели его издалека, а вокруг него уложили на покой других родовичей. Потому что считалось между ними подобающим, чтобы лежали павшие воины на том месте, чью повесть рассказали своими жизнями. А врагов забросали землей – в обращенных к западу низинах.

Пока они заняты были своим трудом, закатилось солнце, и Тиодольф ощутил усталость; рад был бы он отдохнуть и выспаться, однако многие думы докучали ему: следовало решить, в каком направлении вести дальше народ свой, чтобы покрепче ударить на Римлян. Посему решил он отойти в сторонку и побыть в одиночестве – ради сна и покоя. Так сказал он одному из родовичей, звавшемуся Солви, которому верил всем сердцем, а потом спустился с гребня в узенькую долинку на южной стороне его – в фарлонге от места битвы. Узенький ручеек бежал по дну ложбины, а дальний конец перекрывала рощица тисов, невысоких и теснившихся друг к другу; огромные серые камни там и сям вырастали из короткой травы. Тиодольф спустился к ручью – к тому месту, где вода его собиралась в лужицу, из которой сочилась далее узкой ниточкой, устремляясь в обход тисов, чтобы найти себе путь вниз под невысокой нависшей скалою. Поглядев в лужицу, Тиодольф улыбнулся, словно вспомнив о чем-то приятном, а потом снял с пояса широкий нож и принялся нарезать дерн; запрудив им ручеек, он принес несколько камней и, укрепив ими свою плотину, преграждавшую течению выход из лужицы, уселся на камне и стал следить за тем, как поднимается вода.

Усевшись, он все старался обратить свои думы к Римскому воинству и своим будущим действиям; однако же против собственной воли мысли его рассеивались, устремлялись к сценкам мирной жизни, которая настанет, когда завершатся битвы. Посему в ту ночь он видел не предстоящие тревоги, а себя самого – совершающим мужские дела. Вот он идет между пахарей по наделам своего рода, и западный ветер пророчит раннюю весну; вот косит спелое жито жарким полуднем под веселый говор пересмеивающихся родичей; а вот, затаившись возле Чернавы, ждет у опушки леса рысь или волка, а звезды – как и в тот самый миг – высыпают над его головой; вот идет по притихшему лесу – по первому морозцу перед началом снегопада с луком или охотничьим копьем в руке; вот возвращается из пущи, увлекая за собой по снегу добычу на санках, уже в середине зимы – под колючим ледяным ветром, сквозь кружащую поземку, направляясь к свету и музыке Великого Чертога, к веселым разговорам и улыбающимся родичам, встречавшим ходивших на охоту кметей… к полным чашам меда и приятному ночному отдохновению под стоны и завывания ветра вокруг стен древнего дома.

Все казалось ему в тот вечер хорошим и добрым; оглядевшись вокруг, он увидел слева от себя длинную долину и теснящиеся к скале темные тисы, справа крепостной стеной высился гребень, на котором разыгралось сражение. Уже поднималась луна, журчал на камнях ручеек, посвистывала невдалеке ржанка, хохотал кулик-кроншнеп, голоса которых чисто звенели в спокойном воздухе; где-то вдали – потому что их заглушала скала, басовито гудели голоса его друзей, а над песнями их возносилась звонкая перекличка дозорных. И все это также была частью доброй жизни, которой длиться и длиться; он улыбался и был счастлив, и ждал дней грядущих, и заранее любил их – как любит свою возлюбленную юноша, ожидая ее на месте свидания.

Он сидел, и мечты все более и более отвлекали Князя от тревожных мыслей, и, наконец, сон одолел Тиодольфа; витязь, великий среди Вольфингов, принялся кивать носом как старый кметь, пригревшийся в теплом уголке у печи, а потом уснул, погружаясь в мечты, сразу преобразившиеся, являя свою нелепость и пустоту.