Сказание о Доме Вольфингов

– Рассказывай нам все. Рассказывай все.

– Нет, – возразил Лис, – все говорить не стану, ибо многое узнал я за эти три дня. Но подобает вам знать, что люди эти думают лишь об одном – как бы им захватить Порубежье и опустошить его… убить ратников и старых кметей, а остальных – молодых и красивых – увести в полон; в особенности нужны им наши жены, чтобы взять их себе или продать. Острог их обнесен крепким тыном и свежевырытым рвом; а на валу, что возле рва, сейчас ставят стену, сделанную из глины, обоженной словно горшки в подобие тесаных камней, твердых и красных. Скрепляют же их известью. Делом этим заняты трэлы нашей крови, мужчины и женщины. Они выкапывают эту глину, придают ей форму и относят к печам, а в награду получают чуточку мяса и уйму побоев. Ибо жестоки эти люди, и чужие слезы веселят их. Воины врага вооружены хорошо и одинаковым образом: шлемы у Римлян из железа, оно же прикрывает грудь, а длинные щиты защищают ноги. Все они препоясаны саксами и имеют при себе тяжелое метательное копье. Люди они смуглые, с виду уродливые, мрачные и немногословные, пьют и едят немного. Над ними стоят сотники и десятники, всеми же командует Походный Князь; он ходит повсюду с золотом на груди и челе, а на плечах его плащ цвета журавлиного клюва. Посреди их Бурга устроен Алтарь и на нем они приносят жертвы своему Богу, и почитают они таким образом свой походный штандарт, изображающий орла с широко простертыми крыльями. Но есть у них и другой Бог, и – слушайте внимательно – это волк, словно бы они наши братья… точнее, волчица, а у сосцов ее двое детей мужеска пола. Вот как удивительно. Суров народ этот, и вот что они делают: их десятники и сотники не стесняются бить воинов палками перед всеми, когда что-то идет не так. И они, свободные и могучие воители, терпят порку и не отвечают ударом. Вот какой злой этот народ. Что касается числа их, то в Бурге в лучшем случае найдется три тысячи воинов и не больше; конных – пять сотен и только; лучников и пращников будет больше шести сотен. И говорят, что в походе на нас им помогут пять сотен Заречных Готов и другие люди их собственного племени.

Далее он сказал так:

Решайте же, люди Марки, пойдете ль на смертный бой,Иль пуститесь в бегство, оставив лес между врагом и собойИль без оружья пойдете к их Бургу, взяв и детей, и жен,Чтоб мира добиться, отдав свою кровь в полон?Тогда погибнут не все, но смерти рад будет тот,Кто в градах юга хотя бы два месяца проведет.

Тут поднялся гневный и громкий ропот, смешивавшийся с лязгом мечей и грохотом копий, ударяющих о щиты, однако Лис продолжал:

– Вы должны выбрать одну судьбу из трех. Нет, что говорю я? Из двух, потому что если побежите вы, они будут преследовать вас до края земли. Или Волохи эти отберут у нас все вплоть до жизни, или же мы сохраним свое и будем жить весело. Сеча близка… три дня осталось нам на размышления, ибо враг недалек.

После Лис также спустился с Горки к своему роду, и все говорили, что слово его было мудрым. Готы вокруг шумели, обсуждая новости, и тогда на Холм Говорения поднялся старый воин из Нижней Марки. Суров и мрачен был он с виду, но все знали его и любили, а потому притихли, когда он заговорил.

– Я – Оттер из Лаксингов. Прежде чем выбирать Походного Князя и начинать готовиться к битве, нужно сказать еще несколько слов. Все вы слыхали этих троих добрых людей, их правдивый рассказ о нашем враге. Последний из говоривших, Рыжий Лис, много видел и расскажет побольше, когда мы будем в пути. Дорога наша понятна. Недобро нам идти на этих людей, пока они находятся в своем остроге, в Походном Бурге: прочна стена его и трудно ее пробить. Лучше встретиться с ними в диком лесу; уже нам он послужит стеной и другом, а их уловит как сеть. О Агни из Дейлингов, Хранитель Тингстеда, вели людям выбирать Походного Князя, если никто не станет возражать.

И не говоря ничего более, Оттер прогромыхал к подножию горки и стал в ряды Лососичей. Тогда старик Дневич поднялся и протрубил в рог; немедленно наступило великое молчание, и он сказал:

– Дети Отца Мертвых, выступает ли народ на битву?

Прогремело общее «да». Светлые мечи взметнулись в воздух, и на половине из них сверкнуло клонящееся к западу солнца, а другая половина мертвенной белизной промелькнула на фоне темного леса.

Тут вновь заговорил Агни:

– Выберем ли мы прямо сейчас Походного Князя или сделаем это потом, выслушав других?

И вновь возвысился голос народа:

– Выберем! Сейчас!

Молвил Агни:

– Станет ли кто возражать?

Однако несогласных не было, и Агни сказал так:

– Дети Тора, какого мужа хотите вы иметь вождем и Походным Князем?

Тут посреди мечей загремело:

– Хотим Тиодольфа, Тиодольфа Вольфинга!

Сказал Агни:

– Не слышу другого имени. Все ли едины мыслью? Хочет ли кто сказать слово против? Если так, пусть говорит немедля, не промолчит; решать надо сейчас, а не на том поле, где вместо колосьев растут копья. Говорите, если есть такие, которые не пойдут за Тиодольфом.

Никто не возвысил голоса. И тогда рек Дейлинг:

– Подойди сюда, славный Князь Порубежья! Возьми это золотое кольцо с рогов Алтаря и надень на свою руку!

Тут Тиодольф вышел на освещенное солнцем место, взял золотое кольцо и надел на руку. Кольцо это служило знаком сана избранного вождя; древнее, покрытое причудливым узором, оно не было очень тяжелым, но так давно выковали его, что Готские мужи полагали, что обруч этот гномьей работы.

После Тиодольф взошел на холм, и все с радостью вскричали, приветствуя его, ибо знали о мудрости, которой обладал он в ратном деле. Многие удивлялись тому, что нет на нем шлема, однако подозревали, что он принес обет Богам, и потому радовались. Еще всякий видел, что на Тиодольфе скованная гномами кольчуга, трудно было не заметить, какое чудо сотворили древние кузнецы. Никто не сомневался в том, что плели ее с заклинаниями и наговорами, защищающими от лезвия и острия: все ведали, как Боги любят Тиодольфа.

Но, поднявшись на Холм Говорения, Тиодольф сказал так:

– Мужи-родовичи, сегодня я Князь вашей рати; но обычай позволяет нам, выходя на сечу, выбирать двух предводителей, и это я хочу предложить вам сделать сейчас. Ратный труд ждет нас, а не детская игра, и если падет один вождь, тогда другой должен без промедления сменить его. О Агни из Дейлингов, вели народу выбрать еще одного Князя, если нет возражающих.

Ответил Агни:

– Доброе сказал Походный Князь наш; назовите, о люди Порубежья, того, кто станет рядом с Тиодольфом и поведет вас на чужаков?

Тут начался шум, и стали выкрикивать имена, и слышно было более двух прозваний. Однако громче других звучали имена Оттера-Лаксинга и Хериульфа-Вольфинга. Мудр был Оттер и искушен в бранном деле, знаком всякому из людей Марки; однако так дорог был им Хериульф, что никто не назвал бы Оттера, если бы обычай не запрещал выбирать обоих Князей из одного рода.

Заговорил тогда Агни:

– Дети Тюра, слышу я, что выкрикиваете вы больше одного имени; пусть теперь каждый, громко и ясно скажет, кого он хочет!

И народ вновь выкрикнул имена, и на сей раз слышны были только голоса, требовавшие Оттера и Хериульфа. Тут Дейлинг собрался заговорить, но прежде, чем слово успело сойти с его уст, поднялся могучий Хериульф, древний днями. Заметив, что хочет он говорить, люди притихли. И вот что рек он:

– Внемлите, дети! Я стар и умудрен битвами, но мудрость моя – это мудрость меча умелого воина, знающего, как надо рубить, и не останавливающегося, пока не преломится его клинок на бранном поле. Такая премудрость хороша лишь для уже знакомых нам народов; как было, когда сражались мы с Гуннами, стремившимися стереть нас с лика земного, с Франками или Бургундами, хотевшими поставить нас ниже себя. Но сейчас перед нами новый враг, и потребуется новое знание, притом неизвестно какое – чтобы одолеть его. У нас уже есть мудрый Князь Тиодольф, и он молод рядом со мной или Лаксингом Оттером. И если хотите вы, чтобы рядом с Тиодольфом стоял опытный муж – а это мысль неплохая – пусть им станет Оттер. Ибо хотя стар он телом, мысли его гибки и остры, как лучший из волошских мечей, и обращены они ко дню нынешнему. Я же, как кажется мне, смотрю душой только в былое. Но помните, что я поведу вас, куда укажет меч отважного, куда полетит стрела, пущенная искусным лучником. Выбирайте Оттера. Я сказал все.

Тут заговорил Дневич Агни со смехом:

– Вот один из нашего племени сказал за Оттера и против Хериульфа. Послушаем, что теперь скажут другие?

Теперь послышался крик:

– Пусть будет Оттер! Хотим Оттера!

– Есть ли кто против Оттера? – спросил Агни. Но никто не возвысил свой голос.

Тут Агни молвил:

– Войди вперед Лаксинг Оттер и возьмись за кольцо вместе с Тиодольфом.

Тогда Оттер поднялся на Холм и стал возле Вольфинга; вместе взяли они кольцо за края и подняли соединенные руки, а народ дружным криком приветствовал их.

Заговорил снова Агни:

– Теперь пора рубить коней и приносить жертву Богам.

И вместе с двумя Князьями он сошел с Холма; они остановились напротив Алтаря, где стояли девятеро Дневичей – с топорами, чтобы рубить коней, и медными чашами, чтобы собирать их кровь. Ловким ударом каждый отослал свою жертву к Богам, Князья же совместно убили самое прекрасное – десятое животное. Кровь собрали в чаши, и Агни с криком отправился вокруг кургана, орошая жертвенной кровью народ, как велел обычай в те дни.

Потом туши рассекли и сожгли на Алтаре положенную Богам долю, от которой вкусили Агни и оба Князя; остальное отнесли в обиталище Дейлингов, где вечером надлежало быть пиру.

Оттер с Тиодольфом недолго переговорили и вместе вновь поднялись на Холм Говорения, откуда Тиодольф сказал такое слово:

О родичи, люди Марки, завтра забрезжит чуть-чуть —Выйдем мы вдоль Чернавы, заступим врагу его путь.Пусть будет Походный Бург наш, составим телеги в валТам, где в прежние дни враг наш приступа ждал —На Смертных Буграх известных. И дождемся вестейО проклятии нашего мира, о клубке ядовитых змей.Ползут ли аспиды в лес наш? И об этом верно узнав,Волки выйдут на битву, которой наш алчет нрав.Дети Волка лесного, весь щитоносный люд,Копьичи и Коневичи, а прочие пусть подождут.В крепком Колесном Бурге не многие нам нужныВ чаще тесной и пуще, в лесу врага встретим мы,Где сердца чужаков слабеют, где странен им бой,Где найти они не сумеют и солнца над головой.

Когда сказал Тиодольф свое слово, Агни взял в руку рог, протрубил в него и вскричал:

Закончился Сход Народный, а вечером будет пирЗавтра в поход, но неведом день, когда кончится мир.Воины в вашей воле, чтобы долгим не вышел срок,Что меж нынешним словом и нашей победой пролег.Ибо в битве, буре сражения семя мира корень дает,Процветанье даруя родовичам, охраняя Готский народ.

Тут отзвучал последний громкий крик, и в спокойствии и порядке рати родов оставили место Тинга и по лесу направились к обители Дейлингов.

Глава IX

Древний старик Дневич

Оставшиеся дома еще окружали Кров Дейлингов, однако на равнине за усадьбами уже были расставлены квадратом повозки всей рати – словно на ярмарке; все они теперь были украшены навесами – где белыми, где черными, где красными, где бурыми, а где – эти принадлежали Деревянам-Бимингам – зелеными.

Воины направились внутрь этого городка, ничем не огражденного, поскольку нападения не ожидалось. Трэлы уже готовили пиршество, им помогали многие из Дейлингов, мужчины и женщины. Кое-кого из ратников Дневичи пригласили под собственный кров, где могло разместиться много народа, кроме самих хозяев. Среди тех, кто по земляному мосту перешел в острог, а потом вступил под Великий Кров Дейлингов были и оба Князя.

Они направились прямо к помосту – все внутри по обычаю было прекрасно – где сидели старцы и одряхлевшие воины, приветствовавшие гостей. Меж них был и тот старый кметь, который, сидя возле Бурга, следил за прохождением рати и смутился, увидев перед собой Волчий стяг.

Заметив гостей, старый кметь пристально поглядел на Тиодольфа, а потом подошел к Князю и стал перед ним. Вольфинг поглядел на старика, приветствовал его дружеским словом и улыбкой, кметь же молча разглядывал его; а потом с трепетом протянул свои руки к обнаженной голове Тиодольфа и пригладил лихие кудри – как мать ласкает родного сына, даже когда волосы его уже поседели, если никого нет рядом, а потом сказал такие слова:

Дорога голова могучего, яблоко с яблони той,Что растит жизнь каждого, не рожден еще он иль живой.Ее венчает древняя мудрость, память ушедших лет,Что живет, когда сгнило железо и даже ржавчины более нет.Если б только вернулись годы, я бы снова вышел на рать,Чтобы в буре копий победу мечом челом добывать.

Тут руки его оставили голову Тиодольфа и опустились на его плечи; ощутив пальцами холодок кольчуги, старик уронил ладони; слезы хлынули из древних глаз, и он снова заговорил:

О дом сердца могучего, о грудь битвенного вождя!Почему ты сталью укрыта от холодного стрел дождя?Я не знаю тебя и не вижу; для меня ты как дальний утес,Где предки воздвигли обитель, где Чертог Богов среди роз.Ветер дует сейчас между нами, и с собой облака несет,Но над серою пеленою Обитель Богов встает.Они такие как прежде, но не жаждут встречи со мной,И мне уже не увидеть светлый небесный покой.

Губы Тиодольфа улыбнулись старцу, однако глаза и чело Князя затмились; вождь Дейлингов и его могучие гости стояли рядом, и только хмурились… но никто из них не сказал слова, и старик вновь отверз уста:

Голод помутил мой рассудок, и я к дому врага пришел:«Усталый, вытяни ноги, – тот сказал, – и садись за стол».Я сел и вытянул ноги и тут же в колодки попал.А враг с трусливой улыбкой: «Отдохни и дай руку», – сказал.И я протянул к нему руки, и вот на них тяжесть цепей.А теперь враг мне молвил: «Как хочешь и ешь и пей».Я попал в роковую ловушку, древнюю, словно мир, западню.И в том свою только слабость и неудачу виню.

Тут древний старец отвернулся от Тиодольфа и печальной поступью отправился на собственное место. Вождь рати лишь чуточку переменился лицом, хотя окружающие смотрели на него странными глазами, словно бы собираясь спросить, что означают сии слова, как будто бы владея каким-нибудь странным знанием, он мог определить это. Ибо многие усмотрели в сказанном старцем предостережение, предвестие недоброе. И всякий, кто слыхал слепца, приуныл сердцем, потому что все считали старика провидцем, и странными и непонятными показались им его речи.

Но Агни решил ободрить всех и сказал:

– Асмунд Древний хочет нам добра и всегда мудр он; однако, услышав о битве, этот наш родич всякий раз впадает в тоску по мужским деяниям, ибо в прошлом он был великим воителем и часто обагрял руки в косьбе. Асмунд любит свой род и жалеет, что не может выйти на поле боя: мысль о смерти на мягкой соломе тяготит его.

– Так, – согласился другой воин, – кроме того, он видел смерть любимых сыновей, и, обнаружив перед собой полного сил витязя, проникается к нему приязнью и начинает опасаться за него.

– Тем не менее, – произнес третий, – Асмунд – провидец, и, быть может, ты, Тиодольф, понял смысл сказанного и можешь открыть его нам?

Однако Тиодольф молчал, в сердце своем обдумывая загадку. Потом гостей повели к столу и начался пир в чертоге и за пределами его – на всей равнине. Девицы Дейлингов сновали по проходам, оставленным между разложенными для всей рати столами, разнося воинам яства и пития, подпевая старинным песням, другие бряцали на арфе, водили смычком по струнам скрипок, а те смеялась, плакали и радовались – и все были счастливы; великое веселье почило на людях Порубежья накануне битвы. И если сердце Тиодольфа погружалось в уныние, лицо его ничем не выдавало этого, когда переходил он из чертога в Колесный Бург, а оттуда обратно в чертог, радуясь и веселясь вместе со всеми. Так поднимал он сердца людей, и говорили они, что не ошибались в выборе Князя, способного поддержать их и в пиру и в сражении.

Глава X

Кметиня вновь приходит к Крову Вольфингов

Миновало три дня после пира, и женщины Вольфингов собрались в отведенной им половине, незадолго до того, как день начинает превращаться в вечер. На сердце у многих было тяжело, ибо смятение, с которым наблюдали они за выходом рати, так и не оставило их, не приходили и вести – да и откуда им было взяться. Поэтому все находились в унынии, и так прошел целый день. И все же – как сказано прежде – вечер еще не наступил, хотя день заканчивался, хмурился, и все вокруг казалось усталым. По небу ползли облака, не такие уж многочисленные; однако с юго-востока поднималась мгла, и уже припахивало близкой грозою: она угадывалась в движении воздуха вокруг домов, в самом колыхании покрытых листвой ветвей. И на поле, и в загоне особой работы не оставалось, ведь коров уже подоили, и женщины сходились с наделов, лугов и открытой местности поближе к дому; пыльная трава выгорела, и ступавшие по ней загорелые женские ноги тоже были покрыты пылью. Ветер иссушил их кожу, покрывшуюся засохшим потом, усталыми казались они – в подоткнутых выцветших юбках, с выбившимися волосами, трепетавшими в сухом ветерке, не приносившим с собой ни утренней свежести, ни вечерней прохлады.

Было то самое время, когда труд уже завершен и приходит усталость; время вздремнуть и забыться до той поры, пока, опустившись, солнце преобразит день в вечер и косые лучи его сделают все вокруг прекрасным. Время, когда не хочется думать тревожную думу, особенно если ничем не можешь повлиять на происходящее. Тем не менее подобные мысли, конечно же, посещали оставшихся дома тружениц, закончивших дело, но еще не приступивших к отдыху.

Неторопливо, одна за одной собирались женщины, входя в чертог через Женскую Дверь, а Холсан сидела рядом с домом на камне и глядела на проходящих; пристальным был взгляд ее, обращенный ко всем и к каждой! Она тоже работала в поле, и мотыга еще не разлучилась с ее рукой, однако – если судить по лицу – казалась отдыхавшей после дневных трудов; темно-синяя одежда ее не была препоясана, темные волосы рассыпались по плечам, украшавшие их прежде цветы, увядшие ныне, были теперь рассыпаны по траве, ступни же ее оставались нагими ради прохлады, а левая рука спокойно лежала на колене.

И все же тело ее бездумно застыло, а в лице не было ни отдыха, ни покоя; внимательные глаза сияли на лице, как чистые звездочки на утреннем небосводе; губы же были стиснуты, чело нахмурено – как у человека, с усердием пытающегося воплотить в слова непонятные еще мысли.

Так сидела она, все замечая, а женщина за женщиной проходила мимо нее в чертог; но наконец и Холсан медленно поднялась на ноги: и у дома появились две молодых женщины, поддерживавшие между собой ту самую кметиню, с которой беседовала она на Холме Говорения. Внимательно глядела Холсан на кметиню, однако же взглядом не выдавала, что знает ее. Приблизившись к Холсан, старица заговорила, и хотя дряхла была она с виду, но сладостной показалась ее речь Солнцу Чертога, да и всем остальным:

– Можно ли погостить сегодня под кровом вашего рода, о Холсан, красавица и провидица среди Вольфингов? Можно ли бродяжке посидеть среди вас и отведать яств Волчьего племени?

Ответила тогда Холсан приятным и ровным голосом:

– Конечно, матушка; всех, кто пришел к ним с миром, Вольфинги считают своими гостями. И мы не станем расспрашивать тебя, зачем ты явилась к нам, пусть все скажется своим чередом. Таков обычай рода, и не мне изменять его. Ты заговорила со мной, и я отвечаю, но власти здесь не имею, потому что разная кровь течет в жилах моих и людей Волка. Тем не менее я служу роду Вольфингов, и люблю всех, кто его составляет; как собака любит хозяина, который кормит ее, и детей его, которые с ней играют. Войди же, о матушка, радуйся, и пусть все заботы оставят тебя.

Тогда старица приблизилась к Холсан и села в пыли у ног ее – ибо та снова уселась – и взяла ее руку, и погладила, и поцеловала, и не хотелось разлучаться ей с красотой Холсан. Ласково посмотрев на кметиню, девушка улыбнулась и, поцеловав старую женщину в губы, сказала:

– Девы, позаботьтесь об этой бедной женщине, порадуйте ее, ибо мудра она и дружит с Вольфингами. Я видела ее прежде и говорила с ней: она любит нас. Но мне нужно побыть на поле в одиночестве… может случиться, что, войдя в чертог, я кое-что поведаю вам.

И правда было, что у Холсан не было власти в Доме Вольфингов; однако все любили ее – за мудрость, красоту и ласковые речи, а потому поспешали помочь ей и в большом деле, и в малом. Больше того, посмотрев на Холсан после того, как кметиня приголубила ее, девы заметили, что Солнце Чертога похорошела прямо у них на глазах; никогда еще не видели они Холсан такой красивой, и радостный вид сей преобразил усталость и утомление дня, сделав его столь же приятным, как первые часы после восхода, когда с радостью восстают люди после ночного отдыха и с надеждой ждут течения пришедшего дня со всеми его делами.

Посему в радости повели они кметиню вместе с собой в чертог; усадили старицу на женской половине, омыли ноги ее, поднесли еды и питья, а потом велели отдыхать, не думая ни о чем тревожном, и всячески развлекали ее. Она же была с ними любезна, хвалила их пригожество и ловкость, и все расспрашивала о тканье и прядении. Однако ж прялки сейчас отдыхали: была середина лета, и мужи ушли воевать. И показались им эти расспросы странными, ибо всякой женщине положено было знать о подобных вещах. Тем не менее все усмотрели в этом недоразумении знак того, что пришла сия старица издалека.

После же, сидя между девушками, она принялась рассказывать им разные вещи о былом и о дальних странах, и радовалась им, а они ей. Так приближался к вечеру день на женской половине.

Глава XI

Холсан вещает

Но Холсан все сидела на том камне возле Женской Двери, однако когда вечер приблизился, встала и направилась между житных полей, на луг, а там – куда ноги несут.

Ночь уже близилась, когда она достигла заводи на Чернаве, чьи водовороты знала так хорошо. Там она погрузилась в глубокий поток и поплыла вниз по течению, играя в волнах, к ближайшей отмели. Луна уже начала отбрасывать тени, когда Холсан вновь вышла на берег с охапкой голубого костенца в руках. Тут она оделась и направилась прямо к Великому Крову, в каковой вошла через Мужскую Дверь. Немного было внутри мужей, да и тех отягощали дряхлость и наступление ночи. Однако же, заметив Холсан, все сразу же оживились и закивали головами друг другу, как бы говоря: «Сейчас что-то будет!»

После отправилась она к месту своего ночлега, надела свежее платье и вышла в белой с золотом ткани, украсив голову венком из чудесных цветков синего костенца, что растет в водах Чернавы. Такой явилась она в чертог, взволновав сердца стариков своею красой. Однако ж Холсан открыла дверь женской половины и замерла на пороге, и… о! там, окруженная кольцом жен Вольфингов, сидела кметиня и рассказывала им еще не слыханные прежде повести о старинных временах. Глаза ее сияли, а ласковые слова так и текли с языка. Только сидела она не как сидела бы старуха, а с прямою спиной, и тем, кто внимал ее рассказу, временами казалось, что слышат они речи не дряхлой и утомленной старицы, а женщины прекрасной, сильной и мудрой. Однако, услышав шорох, она повернулась, заметила Холсан, стоящую на пороге; и тут слова кметини иссякли, а сила и живость оставили ее, и, не отрывая глаз от Холсан, она глядела на нее с тревогой.

Тогда молвила вошедшая, не отходя от двери:

С вестью пришла я: девы, жены, кончайте труд.Вместе с гостьею нашей всех вас в чертог зовут,Чтоб услыхали и старцы мою вечернюю речьО битве родовичей наших, о жатве, что снял ныне меч.

Тут женщины поднялись с великой радостью, потому что, поглядев на лицо Холсан, горделивую красоту которого не омрачали ни боль, ни тревоги, все поняли, что новости будут добрыми.

Возглавив жен, она подвела их к помосту, где уже собрались больные, старые, и несколько дряхлых трэлов; там Холсан легко поднялась на свое место и остановилась под носящим ее имя светильником, истинным чудом, пришедшим из древних дней. И вот что сказала она:

Нет на душе моей бремени, и не видит мой взглядНа поле, в лесу иль в долине бьется Волчий отряд.Я вижу Бург на Колесах, и родовичей поступь тверда,Как подобает воинам, чья впереди судьба.Люди Марки ходят вкруг Бурга, а вдали голубеет лес,Но криков битвы не слышу под сводом родных небес.Все здоровы, готовы к бою, и Бург все ближе ко мне,Над ним знамена трепещут в рассветном алом огне.Но нет вблизи стяга Вольфингов, нет и мужей Щита.Нету Гейрингов, нету Хроссингов, в Бурге царит пустота.

Холсан смолкла ненадолго, и никто не посмел заговорить; после же подняла голову и продолжила:

Теперь я иду краем чащи, и из леса доносится звук:Слышу мужей идущих, топот ног и движенья рук.И вот шевельнулись деревья, Шилдинги песню поют,Радуются воители: битвы окончен труд.Расступитесь, шире дорогу, пусть свободно пройдет наша ратьПусть выйдет на ту поляну, где стану Готов стоять.Лес как ожил: проходят герои, блистает синяя сталь,И в голосах их радость, и не слышна печаль.Выходят из чаши герои, выходят за рядом ряд,Строем вступает на поле весь отважный отряд.

Тут она вновь умолкла, но теперь не поникнув головой, как прежде; глядя перед собой ясными глазами, Холсан с улыбкой продолжила:

А вот приближаются гости, у них нерадостный вид,Таких мы еще не видали, но где хоть копье или щит?Не найдется у них и сакса, свободны руки врагов.Крепкие ноги шагают под стон походных рогов.И это они, от которых бежала за ратью рать,Они, умудренные в битвах, воинства цвет и знать.Выковав меч у моря, враги нанесли удар,Но выдержал щит родовичей, выстоял млад и стар.О люди Марки, примите дар Богов сей, идущий пешкомПо холмам, сквозь Черную Чащу, в Вольфингов славный дом.

Тут песня Холсан – громкая и веселая – умолкла, и все поняли, что день остался за родовичами; и поскольку Холсан замолчала, принялись обсуждать прекрасный битвенный день и взятых пленников. Однако наконец она снова воздела руки, и все примолкли:

Я вижу все это, о жены, многое видно мне,И все же не все, о старцы, открыто в этом огне.Узнайте же ныне, внемлите, грядут иные уста,А меня окружает чаша, и зелень дуба чиста.Тюра сыны средь дубравы, и средь черных стволов;Слышу я воинства крики, слышу клекот орлов,Вижу вождя без шлема, вижу пляску мечей,Падают рядом воины, льется крови ручей.Но, выходит, иному говорить про грядущую рать.Ведь вернулись одни только Шильдинги,А Вольфингов не видать.Щитовичи и Дневичи погонят пленных домой,А потом возвратятся к Вольфингам, и снова начнется бой.Так была велика их удача, что послали на север гонца,Шильдинга именем Гисли, удалого бойца.На запад от вод бежал он, повторяя Вольфингов путь,Не замедляя бега, чтоб поесть или отдохнуть,Пока первый род не услышит пришедшие с юга слова,Накормит гонца и напоит, ибо слава жива.Вижу, как переступает он Гейрингов славный порог,Слышу счастливое слово, Дневичей вижу чертог.Вот у потока бежит он, вот по лесу лег его путь.Вот орешины возле Оселингов раздвигает сильная грудь.Вот в Чертоге Илкингов звучит его весть.А вот, о женщины Вольфингов, и до нас добралась эта честь.

Глава XII

Весть о битве в Сумеречном Лесу