Помоги проекту - поделись книгой:
— Погодите, Грейн, мы не ссоримся, — сказала Анна. — Зачем мне с ним ссориться? Он день и ночь рассказывает о своей первой жене. Нельзя ревновать к умершей женщине, и я бы не стала ревновать, даже если бы она была жива и завтра вернулась. Я с большим удовольствием уступила бы ей свое место. Такова горькая правда.
— Я говорю о своей первой жене потому, что Гитлер превратил ее и наших детей в горсть пепла. Это не имеет никакого отношения к любви и к сексу в принятом смысле этих слов. Но ты говоришь день и ночь об этом дегенерате Яше Котике, а также о нашем друге Грейне. Это уже совсем другое дело. Ты должна, по меньшей мере, выбрать одного из двух.
Грейн пошел к двери.
— Погодите, Грейн, погодите. Мой муж любит играть на публику, вы не можете лишить его этого удовольствия. Ему надо было стать актером. Все равно он не адвокат. В Варшаве он тоже не был полным адвокатом, а так и оставался все годы аппликантом. Здесь он занимается одним делом: он хвастается. Подождите секунду. Я иду с вами.
«Надо же, как это похоже на мои сны! — подумал Грейн. — Похоже, эта сцена мне уже снилась. Я предвижу будущее… Я мог бы поклясться, что только вчера ночью у меня был такой сон… Правда, теперь, наяву, не хватало замешательства, страдания, сердечной боли». Грейн увидал собственное бледное лицо в зеркале. Им овладели странный покой и равнодушие, будто все чувства вытекли из него как по волшебству. Он слишком устал, чтобы стесняться. Ему пришло в голову, что так себя должны чувствовать те, кто совершает убийства и творит другие дикие вещи. Но он только сказал:
— Прошу вас, Анна, избавьте меня от этих…
Грейн не закончил фразы.
— Отчего мне вас избавить? Я отправляюсь к своему отцу, а не к вам. Я еще не настолько отчаялась… Сейчас трудно поймать такси…
— Не мешайте сами себе, Грейн. Даме нельзя отказывать. Отвезите ее, куда она хочет. Она ведь хотела кататься с вами на машине целую ночь, — отстраненно проговорил Станислав Лурье. Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, держал кофейную чашку рядом с ухом и улыбался саркастически и в то же время воинственно.
Грейн вдруг увидел, что, хотя копна его волос темная, корни волос — седые. Видимо, Лурье красил волосы. Грейну начало казаться, что вся эта сцена была заранее подготовлена совместно мужем и женой. Может быть, он хочет от нее избавиться? Или он из тех, кто добровольно готов делиться собственной женой? «Впрочем, мне это безразлично. Я больше ничего не боюсь», — говорило что-то внутри Грейна. На него нашел кураж, смешанный со страхом, словно он оказался свидетелем полтергейста или все происходившее было спектаклем. Его не оставляло ощущение, что все это когда-то с ним уже случалось. Как это называют французы? Дежавю… Она подошла к нему. Ее глаза пылали гневом человека, который находится в самом разгаре ссоры.
— Я возьму пальто.
И она вышла в коридор.
— Ну, здесь вы наблюдаете пример двух душ, которые борются в одной клетке, — произнес Станислав Лурье голосом профессора, демонстрирующего интересный случай в своей клинике. Он вдруг посерьезнел, а мешочки под его глазами удлинились, набухли, посинели. Из его глаз смотрело отчаяние и растерянность человека, пережившего крушение своих планов.
— Правда, я не хочу принимать в этом участия, — начал Грейн. — Уверяю вас, что…
— Вы не хотите, а? Она больше живет у отца, чем у меня. Она знает, что я от нее завишу, и она мстит… Берите ее, куда хотите. Я действительно имею в виду именно то, что говорю. Вы видите перед собою мертвого человека. Мертвого во всем — разве что мое сердце еще стучит непонятно зачем. Меня сожгли вместе с ними…
И Станислав Лурье указал куда-то пальцем. Появилась Анна в пальто и в шапке.
— Ну, пойдемте.
— Погодите, Анна, погодите! Этот вечер не должен так закончиться!
— Чего вы хотите? Множество вечеров у нас заканчиваются именно так. Разве что вы хотите остаться здесь и проводить время с ним. Тогда я поймаю такси. Могу и пешком пойти!..
Сказав это, Анна открыла сумочку и вынула перчатки. Насупив брови, она деловито посмотрела на какую-то банкноту, готовясь, видимо, заплатить за такси, если Грейн откажется подвезти ее на своей машине. Вдруг она бросилась к двери с пылом человека, который обязательно должен что-то сделать, и никакая сила неспособна его остановить…
6
Пока Грейн искал нужный номер, на него напал все время подстерегавший его страх: как бы он от волнения не оказался беспомощным. Он знал, что это может случиться. Он даже ощущал, что это уже произошло. Какой-то внутренний враг, какая-то сила, высмеивающая человека изнутри, готовилась устроить ему неприятный сюрприз, превратить в ничто его победу, довести его до позора и унижения. Грейн попытался набраться куражу, чтобы противостоять этой силе, о которой человек не знает, является ли она его подлинным «я» или же его вторым «я», от которого можно апеллировать к более высокой инстанции, выносящей окончательный приговор. «Я обязан быть спокойным! — предостерег он сам себя. — Я не должен теряться». Однако его движения выдавали все признаки нервозности. Он бегал туда-сюда. Ему стало жарко. Он разозлился. Неужели портье его одурачил? Или он перепутал этаж? И вдруг он увидел тот самый номер. Одновременно и Анна заметила его. Он отпер дверь и зажег свет. Они оказались в типичной комнате третьеклассного отеля — зеленые стены, широкая кровать посредине, потертый ковер и кресло в пятнах. Ванная комната была маленькой и запущенной. Занавеска для душа потрепана, на кафельном полу не хватает плиток. Он сказал Анне:
— Ну, вот оно.
— У меня нет даже зубной щетки, — ответила она. — Одну секунду.
Она ушла в ванную и закрыла дверь. Зашла туда в пальто и шапке. Было холодно. Грейн подошел к батарее и потрогал ее. Потом увидел телефон. «Может быть, позвонить домой? — подумал он. — Я ведь не сказал, что уезжаю». Но будить Лею в четыре часа утра, если она спит, тоже не имело смысла. Да и портье может иной раз подслушивать. Такие типы способны на шантаж… Грейн вдруг вспомнил про Станислава Лурье. Устроил ли он это сознательно? Или подсознательно хотел их свести? Есть ли в этом какой-то план, какая-то схема? «Ну, я сам для себя настроил столько планов, что уже никогда не смогу из всего этого вылезти. Влип в ту еще авантюру… — Что-то внутри Грейна рассмеялось. — Как легко оказалось поймать его в сети! Какие, в сущности, дети все те, кто считает себя взрослыми!» Он начал рыться в карманах. Искал конфету или кусочек жевательной резинки, которые могли бы послужить ему вместо зубной щетки и освежить дыхание. Однако ничего не нашел. За неимением лучшего закурил. Он стоял посреди комнаты, глубоко втягивая в себя дым, и отдавал себе отчет в том, что готовится сделать нечто против собственных интересов, против этики, против всех его убеждений и принципов. Он готовится, как преступник к преступлению, зная, что гласит закон, и заранее предвидя последствия своего поступка как на этом, так, может быть, и на том свете. «Все это происходит не по ошибке, а злонамеренно, — сказал он сам себе. — Как это называет Гемара? „Отступник из-за соблазна“…[39] И именно сегодня я завел вдруг разговор о религии и о религиозной дисциплине…» Как это ни странно, но у него был приступ чего-то вроде богобоязненности. Возникла потребность просить высшие силы, молиться. Однако Грейн не осмеливался обратиться к Богу в то время, когда нарушал один из самых святых Его законов. Он помнил, что его уста нечисты. В таком положении человек не имеет права просить. Только милосердный Бог может Сам иной раз пожелать явить Свою милость…
7
Борис Маковер отправился спать около часу. Была еще глубокая ночь, когда он проснулся. На ночном столике у него были часы со светящимся циферблатом. Он посмотрел на него и увидел, что уже половина пятого. «Проспал четыре часа!» Он встал с тяжестью в желудке и с головной болью. «Мне что-то снилось, вот только что? — Он не помнил сна, но от этого сновидения у него осталось какое-то беспокойство. — Ах, во сне ведут совсем другую жизнь», — говорил он себе. Он вспомнил то, что слышал когда-то от доктора Цодека Гальперина: согласно учению одного древнего философа, явь это тоже сон. Однако наяву, если покупают дом, то имеют дом и получают за него арендную плату, а от дома, купленного во сне, ничего не остается. Правда, с другой стороны, может присниться и арендная плата… Борис Маковер слез с кровати и зашел в ванную комнату. Как положено после сна, он омыл из кружки кончики пальцев, полил три раза на пальцы правой руки, а потом три раза на пальцы левой. После этого он отправился в комнату, которую называл молельней. Там были аронкодеш и бима. Борис Маковер расхаживал по комнате и молился. Он читал предутреннюю молитву, которую можно произносить до рассвета. Главное, это «Слушай, Израиль»[40] и «Восемнадцать благословений».[41] Он произнес на иврите и тут же сам себе перевел на простой еврейский язык: «Как хороши шатры твои, Яаков, обиталища твои, Исраэль.[42] И я в Твоем великом милосердии прихожу в Твой дом и склоняюсь перед Твоим святым Храмом…»
Сказав это, Борис Маковер потер лоб. Где они, все эти праведники, святые и чистые, жертвовавшие собой ради освящения Имени Господнего? Где они, эти шесть миллионов, которых нацисты, да сотрется их имя, сожгли, уморили голодом, повесили, замучили насмерть? Где убийцы, ясно: они сидят в Германии в барах, пьют пиво и хвастаются своей жестокостью. Германию заново отстраивают. Америка посылает миллионы. Мир полон жалости к несчастному немецкому народу. Даже парочка еврейских газетчиков оплакивает судьбу Германии и находит для немцев всяческие оправдания. Ну и что? Среди нынешних евреев хватает мерзавцев. За пару долларов или ради какой-то партийной идейки они всех оправдают. «Но что с жертвами? Они есть, есть! — воскликнул Борис Маковер, обращаясь к себе самому. — Они все в раю. Они удостоились света, какого в грубом материальном теле невозможно достичь. Потому что если представить на мгновение, что это, Боже упаси, не так, тогда нет суда и нет судьи, тогда всё — сплошной произвол, и Гитлер, да сотрется его имя, был прав, говоря, что власть — это и есть право; тогда действительно можно играть черепами маленьких детей и приказывать отцу копать могилу для него самого и для всей его семьи, тогда бы получилось, Боже упаси, что сам Создатель нацист…»
Борис Маковер стряхнул с себя эти мысли. Он хлопнул себя по лбу. «Ой-ой-ой! Как можно жить, зная, что в роде человеческом есть такие убийцы?! Ведь они позорят образ Божий! Совсем немного недоставало, чтобы он и Анна, Ханеле, застряли бы среди этих злодеев. С ним происходили чудеса, чудеса. Но почему он должен был спастись, а невинные еврейские дети должны были умереть в таких мучениях, по сравнению с которыми смерть — игрушка? Это просто потому, что он, Борис Маковер, был слишком увлечен делами этого света, чтобы умереть во имя освящения Имени Господнего. Его не захотели принять в круг возвышенных душ. Он, Борух Маковер, грубый, приземленный, увлеченный деньгами человек, обжора и пьяница — поэтому его снабдили американской визой и отправили в Америку делать деньги. Нажрись и лопни! Ты не можешь быть вместе с ними, с возлюбленными детьми Божьими, которых Он Сам усадил вокруг Своего престола и изучает с ними тайны Торы…»
Борис Маковер преисполнился. Рыдания разрывали его изнутри. Он хотел зарычать, как лев, обращаясь к Владыке мира: «Караул, Господи! Доколе Ты будешь молчать? Доколе будут веселиться нечестивцы?[43] Доколе будет длиться этот мрак, эта тьма египетская?»
Он погасил свет. Пусть будет темно! Зачем обманывать себя электрическим светом? Что это за свет, который сияет проституткам, убийцам, нацистам? Он остался стоять в темноте. Как странно! Днем он, Борис Маковер, был занят бизнесом, как все другие бизнесмены. Однако ночью на него нападали приступы покаяния, ужасного раскаяния, которые были сильнее него и разрывали ему сердце. Что я делаю? На что мне весь этот бизнес? Я должен сидеть шиве, вечную шиве. Я должен разорвать одежду в знак траура и пребывать в трауре до самой смерти. Кусочек хлеба с водой раз в день и сон на жесткой скамье. Что думают эти души, когда они смотрят с небес вниз и видят, что у евреев на уме только дела, как будто ничего не случилось, как будто только что не произошла самая большая катастрофа в еврейской истории? Они стыдятся и, может быть, именно их ругают, называя «народом упрямым и идущим извилистым путем». Сыновья и братья, которые даже не придерживаются обычаев траура. И кто знает? Может быть, отвернувшихся еще ждет наказание за холод сердец и их будет ждать, Господи упаси, мрачный конец. На том свете им этого наверняка не забудут…
Борис Маковер нашел в потемках стул, перевернул его, как на Девятое ава,[44] и уселся. Он начал мысленно перечислять своих родных, погибших в Польше: брат Довид-Меер, две сестры, их дети, внуки, зятья, невестки. А в России большевики, эти ненавистники Израиля, расстреляли его брата Мордехая. О, горе! Их расстреляли, повесили, отравили, сожгли, а он, беженец, остался в живых, чтобы донести до Иова эту весть. Но кто Иов? Он не разорвал свои одежды, не облачился в рубище, не посыпал голову пеплом и не взял черепок, чтобы расчесывать свои раны, а вместо этого построил офисное здание в Нью-Йорке и сдает его внаем. Горе этому Иову, который настолько глуп, что даже не знает, что он — Иов! С таким Иовом Бог не заговорит из бури.[45]
Внезапно Борис Маковер услышал, что в кабинете звонит телефон. «Кто может звонить посреди ночи? — спросил он сам себя. — Наверняка ошибка. — Однако телефон не переставал звонить. — Кто знает? Может быть, что-то случилось?» Он встал и пошел в темноте к кабинету. Наткнулся на стол, на стул. Вошел в кабинет. Здесь светлее, потому что занавески приподняты. У неба над крышами цвет меди. Ночь сияла как будто своим собственным светом. Борис Маковер поднял трубку:
— Алло!
— Тесть, это я, — сказал Станислав Лурье.
— А, что случилось?
— Извините меня за этот звонок в неурочное время. Я все время думаю, я беспокоюсь. У вас ли Анна?
— Анна? Нет. А что случилось?
— Она не приехала к вам спать? — спросил Станислав Лурье.
— Нет. Погоди, я посмотрю. Может быть, она пришла, а я и не заметил. Погоди.
Борис Маковер пошел в комнату Анны. Он заранее знал, что ее там нет, потому что у него, у Бориса Маковера, чуткий сон. Малейший шорох будит его. Его ноги отяжелели. Он открыл дверь в комнату Анны и включил свет. Кровать была застелена. Резкий свет ударил ему в глаза. «Что это за неприятность?» — сказал он вслух. И пошел назад, в кабинет, по дороге снова на что-то налетел и ушиб коленку. Он поднял трубку отяжелевшей рукой:
— Ее нет. Что случилось?
— Она ушла с Грейном и сказала, что он подвезет ее к вам, но я знал, что он забирает ее в отель.
У Бориса Маковера стало сухо в горле.
— Ты говоришь глупости!
— Это не глупости. Они крутят роман. Она открыто сказала, что любит его.
— Когда? У него ведь есть жена и взрослые дети!
— Я вам не лгу.
Борис Маковер долго молчал. Он так крепко сжал телефонную трубку, что ощутил боль в суставах.
— Он заходил к вам?
— Анна пригласила его выпить у нас кофе. Потом она ушла вместе с ним.
— Может быть, не дай Бог, что-то случилось с машиной?
— С машиной ничего не случилось. Они где-то в отеле.
Борис Маковер снова надолго замолчал. Все внутри него стало тяжелым и тихим.
— А что я могу сделать? — сказал он наконец. — Я думал, что у меня есть дочь, но и дочери у меня тоже нет.
— Тесть, я вас предупреждал?
— Когда?.. Я думал, что ты… как это называется?.. ревнив. Она все категорически отрицала. Мне и в голову ничего не приходило. Я это несомненно заслужил…
И Борис Маковер отправился назад, в свою маленькую молельню. Он шел тихими шагами, нащупывая дорогу, как слепой. Его окутала какая-то внутренняя тьма, какая-то прежде никогда не испытанная им пустота. Ему пришло в голову, что, может быть, именно так чувствовали себя евреи по дороге в газовые камеры.
Глава третья
У профессора Шраги был ключ от дома, но он каждый раз подолгу тыкал им в поисках замочной скважины. Замочная скважина все время куда-то исчезала, и ему никак не удавалось открыть дверь. Неодушевленные предметы играли с профессором в прятки, делали все ему назло. Да разве существует что-либо неодушевленное? Все живет, у каждой вещи есть свой дух: у ключа, у дверной защелки, у авторучки, у монеты. Сколько раз случалось, что его шлепанцы становились невидимыми. Он по десять раз искал их под кроватью, а их все не было, но на одиннадцатый раз они стояли перед ним как ни в чем не бывало. Каждая вещь, наверное, может спрятаться, стать, как говорится, невидимкой. Что такое лучи? Вибрации в эфире или как это там называют. Сейчас приняты обе теории — и Ньютона, и Гюйгенса. Однако как они обе могут быть правильными? Всё — это свет и сплошная духовность… Профессор наконец нащупал замочную скважину и отпер дверь. На лестнице было уже темно. Где-то тут должен быть выключатель, но профессору снова долго пришлось его нащупывать. Куда он подевался? Каждый раз все идет шиворот-навыворот. Или стена оказывается гладкой и пустой. Что они ко мне привязались, все эти вещи? Они меня, похоже, терпеть не могут. Во всем тут есть некое внутреннее противоречие, не приятие. Я их не люблю, и они меня не любят. Ну ничего, разберусь и в темноте.
Профессор, взявшись за перила, медленно поднялся по лестнице. Он терпеть не мог нью-йоркских рекламных огней, но в то же время испытывал страх перед темнотой. Он отчетливо ощущал присутствие привидений, которые двигались в темноте, подстерегая людей, готовые нанести удар и потрясти души. А откуда бы у нечестивцев взялась такая власть, если бы за ними не было поддержки темной стороны? На каждого гитлера, на каждого нациста, на каждого большевика приходится незнамо сколько злых духов, дающих ему силу. Согласно учению каббалы, оболочки[46] поднимаются высоко, вплоть до мира эманаций…[47] Профессор услышал какой-то шорох, тихое жужжание, как будто бесчисленные термиты пожирали дом, подрывали его фундамент. Кто знает? Может быть, именно в этот момент перегрызается главная опора, на которой держится все строение, и сегодня ночью оно рухнет…
У двери профессор взял другой ключ, ключ от квартиры, но миссис Кларк, Генриетта, видимо, еще не спала и пришла отпереть ему дверь. Она стояла перед дверью в длинном ночном халате и в шлепанцах с помпонами. Ее лицо было намазано кремом, а крашеные волосы закрыты сеточкой. Она была низенькой и толстой, лоб и щеки в морщинах. Над носом, заставлявшим вспомнить о морде мопса, сидела пара маленьких черных хитрых маслянистых глазок. Вставные зубы она уже вынула, и из-за толстых губ выглядывала пустота.
Генриетта Кларк, хотя и вдова бостонского аристократа, сама была родом откуда-то из Галиции или Буковины. Ее отец был резником. Эдвин Кларк посвятил долгие годы психоанализу. Именно к нему отправился профессор Шрага в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Эдвин Кларк прислал ему аффидевит. Однако пока профессор плыл в Америку, Эдвин Кларк умер. У него были дети от предыдущей жены, а завещания он не оставил. Генриетта мало что получила из его наследства, но она была по специальности дантистом. До замужества она училась в Нью-Йорке, куда вернулась после смерти мужа и открыла здесь практику. Постепенно она заполучила богатую клиентуру. В свободное время она писала автоматически, рисовала автоматически (но не теряя контроля) и устраивала сеансы, а также печаталась в психоаналитических журналах и во всяческих оккультных изданиях. Именно Генриетта Кларк присматривала за профессором Шрагой все годы устроенной Гитлером Катастрофы, когда жена и вся семья профессора погибли от рук нацистов.
Генриетта Клар разговаривала с профессором отчасти по-английски, отчасти по-немецки, а иной раз — на ломаном еврейском. Она сказала:
— Заблудился? Нет.
— Как там дела у земляков? Еще ведут дискуссии?
— Да, постоянно.
— Входите. Снимайте пальто. У меня для вас
Внутри профессора Шраги что-то вздрогнуло.
— Как это?
— Через автоматическое писание. И у меня есть изображение Эджи.
— Ну…
Профессор снял пальто. Его охватили любопытство и отвращение одновременно. «Играете с моей жизнью», — подумал он. Он прошел вместе с Генриеттой во внутреннюю комнату, как она ее называла. Генриетта зажгла единственную лампочку. Комната была просторной, все четыре стены были увешаны картинами хозяйки. В потемках туманно парили закрытые масками лица, занавеси казались бесконечными, как хвост кометы. Черти с рогами и вилами тянули к зрителю длинные черные пальцы с острыми когтями. Ангелы расправляли золотистые крылья. Здесь висели и картины, имевшие отношение к теософии: невидимые железы, колеса, символизирующие различные виды сознания, а также третий глаз, серебряные шнурки, спирали достижения и расы Атлантиды — рмоахалы, тлаватли, толтеки. На старом письменном столе, заваленном бумагами, журналами, кистями, красками, лежала открытая тетрадь, в которой было написано строк десять, причем зеркальным письмом, маленькими буковками справа на лево. Генриетта протянула тетрадь профессору:
— Подойдите к зеркалу и прочтите.
— Вы ведь знаете, что мне это тяжело.
—
— Это всё?
— Вот картина.
Миссис Кларк вытащила откуда-то жесткий лист бумаги. На нем акварельными красками была нарисована фигура, которая должна была изображать Эджу, жену профессора Шраги: с ореолом вокруг головы, с крыльями, без ног, окруженная красными и зелеными полосами и яркими пятнышками других цветов. Профессор поднес лист поближе к глазам. Это не была Эджа, но какое-то сходство все-таки угадывалось. У миссис Кларк была фотография Эджи. Он смотрел, сопел носом, как будто спал наяву. «Все это ложь, ложь и обман, — думал он. — Однако из этого не следует, что Эджи нет. Разве из-за того, что Кук соврал, сказав, будто он открыл Северный полюс, нет Северного полюса? Напротив, само по себе желание обмануть показывает, что за этим скрывается какая-то правда. Идолы свидетельствуют о том, что есть Бог».
Он положил бумагу и направился к себе в комнату. «Я устал, устал. Кто знает, может быть, это уже моя последняя ночь», — подумал он. Профессор Шрага снял один ботинок и передохнул. Потом снял второй ботинок. Где-то была вешалка для костюма. «Если я умру, нехорошо, чтобы меня похоронили в измятой одежде…» Вешалка должна быть где-то на двери, но профессор ее не нашел. Ну вот, и вешалка уже играет в прятки. Профессор сложил одежду на стол. Можно было включить электричество, но он терпеть не мог резкого света. «Все равно я слепну. Буду привыкать все делать в темноте…» Он улегся на кровать, укрылся одеялом и вспомнил стих из книги Иова: «Спал бы, и мне было бы покойно».[48] В Танахе все есть…
Он услыхал шаги. Миссис Кларк приоткрыла дверь:
— Вы уже спите?
— Нет, лежу.
— Костюм повесили?
— Вешалка пропала.
— Неряха! Я вам тысячу раз говорила, чтобы вы вешали костюм. Завтра вы будете расхаживать, как какой-нибудь побирушка.
— Он лежит на столе.
Профессор ничего не ответил. Он слышал, как миссис Кларк уселась на стул, как раз на тот самый костюм, который так призывала его беречь.
— Профессор, что это с вами?
— Ничего, ничего.
— Я вам передаю
— Почему я должен на вас сердиться? Вы спасли мою жизнь. Вы сделали ради меня множество добрых дел. Я перед вами в неоплатном долгу.
— Судя по тому, как вы себя ведете, можно подумать, что я делала вам только зло.
— Нет, дорогая. Только добро. Однако на все нужны силы, даже на то, чтобы быть благодарным.
— Вы знаете все ответы, но вам не хватает воли быть здоровым. После смерти Эдвина врачи говорили, что мне не жить. Все важные органы у меня были разрушены. Мне велели сделать операцию, удалить камни из желчного пузыря, но не гарантировали, что сердце ее выдержит. Однако я для себя решила, что обязательно должна быть здоровой. Я просто обязана была все выстроить заново.
— Но вы были моложе.
— Вам не хватает веры, профессор, вот чего вам не хватает. Зачем я все это для вас делаю? Люди говорят про нас всякие плохие вещи. Но вы ведь знаете правду. Я хочу вам помочь, профессор, потому что мир нуждается в таких людях, как вы. Мы являемся свидетелями рождения новой цивилизации. Нам нужны ученые, знающие причинно-следственные законы. Закона кармы теперь недостаточно. Впервые Шамбала спускается к нам прямо, а не через иерархию мастеров…
— Да, да.
Поделиться книгой: