Помоги проекту - поделись книгой:
— Попробуйте только протянуть за ним руку, и тогда все силы неба и земли закричат: «Нет!» Иногда мне кажется, что все человеческие институции построены с одной целью: чтобы люди не слишком предавались наслаждению. Человек боится счастья больше, чем смерти.
— В чем же этот страх?
— Он боится разозлить злых духов.
— О, вы просто так болтаете. Никогда не знаешь, кто серьезен, а кто шутит, — с упреком и одновременно с родственной нежностью сказала Анна. — Никто больше не верит в духов — ни в добрых, ни в злых.
— В добрых, может быть, и нет, а вот в злых — верят. Есть только один народ, не боящийся злых духов. Это американцы. Дядя Сэм — прописной рационалист, и это само по себе тайна.
— Погоди, злые духи еще не сказали своего последнего слова, — проговорил Станислав Лурье тяжело и хрипло.
— Да, правда. Вот ваше Лексингтон-авеню.
— Я могла бы так ехать всю ночь, — сказала Анна. В ее голосе звучали раздражение и непокорность. Станислав Лурье наполовину прокашлял, наполовину прорычал:
— Ну, если пан Грейн так любезен и ты на это готова, у вас это вполне может получиться, — он растягивал слова и как будто придавал им второй смысл. — Я лучше пойду спать. Я слишком стар для таких развлечений.
— У пана Грейна тоже есть жена и дети…
Грейн молча подъехал к дому. Вышел из машины и помог выйти Анне. Она подала ему свою маленькую руку в тонкой черной перчатке. Станислав Лурье вышел с другой стороны, и тогда машина на мгновение стала оградой между ним и этими двумя. Стоя посреди улицы, он попытался закурить сигарету. Ветер погасил спичку, и он чиркнул другой. Станислав Лурье затаился по ту сторону машины, подстерегая их, предоставляя им возможность, но никто из них ничего не сказал. Они только стояли рядом и молчали, как молчат люди, которые долго искали и наконец нашли друг друга. Грейн смотрел на нее сверху вниз, как взрослый на ребенка. Они снова стали теми, кем были когда-то: взрослый учитель и его маленькая ученица. Он, возможно, был единственным человеком здесь, в Америке, который когда-то знал ее мать. Спустя короткое время Станислав Лурье поднялся на тротуар. Он протоптал себе через снег дорожку и вышел из-за машины медленно, с выражением глубокой задумчивости на лице — как у человека, который видит, понимает и молчит о чем-то таком, о чем другие не знают. Он шел, широко расставляя ноги, шел с нелепым видом, который могут позволить себе только те, кому нет нужды прилагать усилия, чтобы кому-то понравиться. В его сигарете тлела одна-единственная искра.
— Ну, спасибо, что подвезли. Может быть, хотите к нам зайти? — Он говорил это как бы от глубины души и даже с сердечностью в голосе, словно сразу победил все свои человеческие слабости. — Сварим кофе. Что за трагедия, если не поспать одну ночь? Я все равно не сплю.
— А что же вы делаете целую ночь напролет?
— Думаю.
— О чем вы думаете?
— О замученных женщинах, о сожженных детях. Я не говорю о моральной стороне того, что случилось. Я не настолько наивен. Меня просто интересует психология: о чем думали люди, засовывая ребенка в печь?.. Они ведь обязательно должны были при этом о чем-то думать и даже находить себе какое-то оправдание. Но о чем же они думали? И что рассказывали потом женам, невестам, родителям? Представьте, муж приходит к своей жене и детям и говорит: «Я сегодня сжег пятьдесят младенцев»… А что ему отвечает на это жена? И о чем думает такой тип, когда кладет голову на подушку?.. Я просто хочу знать, как работает мозг у таких исчадий ада…
3
— Ну вот, сплошная трагедия… Да разве кто-нибудь захочет зайти к нам после подобных речей? — говорила Анна. — Каждый знает, что произошло в Европе, и не надо все время сыпать соль на раны…
— А? Хорошо, я не буду об этом. Пан Грейн меня спросил, я ему ответил… Прошу, заходите. Уверяю вас, я говорю это совершенно серьезно. Еще не так поздно, а если даже поздно, что с того? С философской точки зрения нет таких вещей, как рано и поздно…
— Да, Грейн, заходите, — перебила мужа Анна. — В такую чудесную ночь не хочется спать. Даже если я лягу, то не сомкну глаз.
И она бросила на Грейна полуумоляющий, полунамекающий взгляд. Грейну показалось, что ее глаза говорят: «Ты не должен его бояться. Он знает все наши тайны. Он знает и согласен…» Грейн еще какое-то время колебался и пытался спорить, но Станислав Лурье взял его за рукав и потянул за собой. Грейн вошел в вестибюль. Он сам не знал почему, но это помещение с темными стенами, бронзовыми фонарями и двумя вазами (или урнами) на столе красного дерева напомнило ему зал прощаний на кладбище. Ночная задумчивость разлеглась в этом зале. Молчание этого общественного помещения, опустевшего после целого дня суеты и беготни и оставшегося наедине с самим собой. Грейн отдавал себе отчет, что совершает ошибку этим поздним визитом, но он уже не мог что-то изменить. Они с Анной вошли в то состояние, когда теряют инициативу и вещи начинают происходить сами собой или направляются кем-то другим.
Год или даже больше он флиртовал с Анной в манере, ни к чему не обязывающей, ничего не обещающей. Это был флирт того сорта, который он называл: «Отпускай хлеб свой по водам».[34] Он не предпринимал усилий, чтобы встретиться с ней. Он редко звонил ей по телефону. Он говорил ей слова (в доме ее отца), и сам толком не понимал, что говорит. В нем все еще жило отношение учителя к ученице. Он не имел обыкновения подыскивать слова, мог болтать что угодно и быть уверенным, что она сама вложит смысл в каждое его слово. Доктор Марголин был прав, говоря, что любовь построена на телепатии. Роман между ним и Анной разворачивался в мыслях. Он думал о ней, и были все признаки того, что она тоже думает о нем. Каждый раз, когда он ее встречал, между ними как будто возникала тайна, и они отдалялись друг от друга — словно их разделяла стена. Она смотрела ему в глаза с нескрываемым желанием и мольбой. С ее уст срывались слова, выдававшие ее чувства. Игривость переходила в раздражение, в депрессию. Станислав Лурье, долго притворявшийся, что он ничего не знает, начал делать по этому поводу замечания. Муж и жена начали ссориться из-за него. Они уже вели между собой в спальне бестолковые разговоры, какие семейные пары ведут в подобных случаях. А теперь он, Грейн, ни с того ни с сего наносит им визит посреди ночи. В лифте Грейн снял шляпу, но Станислав Лурье остался в своей плюшевой шапке. Он вынул из заднего кармана ключ. Его желтые глаза улыбались улыбкой человека, делающего нечто назло самому себе. Лицо Анны выглядело по-мальчишески серьезным и даже ожесточенным, как будто уступка, сделанная Станиславом Лурье, ставила ее в неудобное положение и она опасалась, что он готовит ей ловушку. Все трое не говорили ни слова — такое молчание обычно повисает, когда кто-то совершает поступок против собственной воли, как будто силы, определяющие поступки человека, проявили свою обычно скрываемую власть…
Станислав Лурье открыл дверь квартиры и включил свет в коридоре. Анна проводила Грейна в гостиную. Как отличалась она от гостиной Бориса Маковера! Все здесь было светлым и современным. Ковер бежевого цвета протянулся от стены до стены. На стенах светлые обои. Встроенные книжные полки. Сами книги — в красочных обложках. Стулья, диван, журнальный столик — все приспособлено для удобства гостей, которые курят, пьют и не обязательно сидят на том месте, куда их усадили. На стенах висело несколько картин и рисунков, купленных Станиславом Лурье в Гаване и Нью-Йорке — смесь символизма, экспрессионизма и всяких других «измов». Например, фигура наполовину мужская, наполовину женская, современная редакция античного гермафродита. Даже лампы здесь служили не просто для того, чтобы освещать помещение, а еще для создания светового эффекта, как будто эта комната была сценой, а муж и жена — актерами… Станислав Лурье возился с чем-то в коридоре. Анна пошла на кухню сварить кофе. Грейн опустил голову, прикрыл глаза: «Господи, зачем я шляюсь по ночам?! Что я хочу от этой семейной пары? Зачем я врываюсь в чужую жизнь?» Он вдруг вспомнил слова Станислава Лурье о ребенке, которого засовывают в печь. Это были не просто слова. Это произошло с его женой и детьми. На Грейна напал ужас. Неужели он хочет увести жену у человека, который такое пережил?! Он в самом деле так низко пал?
Вошел Станислав Лурье:
— Ну, устраивайтесь поудобнее. Сейчас будет кофе. Мой тесть утверждает, что спать — это лишнее, и я начинаю с ним соглашаться. То есть спать вообще-то хорошо, но слишком уж хорошо. С какой стати человек должен иметь возможность освободиться от жизни на семь или восемь часов? Если уже страдать, то надо страдать все двадцать четыре часа в сутки.
— Что касается меня, то я во сне страдаю больше, чем наяву. У меня отвратительные сны, — сказал Грейн.
— У вас тоже? Стоит мне закрыть глаза, я оказываюсь в бункере. Немцы хотят меня выкурить. Я просыпаюсь с криком, и жене приходится меня успокаивать. А что снится вам?
— Я всегда растерян, зажат в тиски. Сновидец подобен великому писателю. У него нет недостатка в темах. Каждую ночь он находит что-то новое, но главный мотив всегда остается одним и тем же: я в тисках.
— Это, должно быть, в вашем подсознании.
— Не надо спускаться до уровня подсознания. Жизнь современного человека — это тиски.
— Почему именно современного человека? Я не считаю, что тут есть какая-то разница. Нацисты были три тысячи лет назад и шесть тысяч лет назад. Они только назывались по-другому. И большевики тоже были. Что представлял собой Чингисхан? Мой тесть пытается меня убедить, что современный человек — это расколотая личность, а прежние люди были целостными. Но что значит — «целостные»? Как человек мог быть целостным?
— Он был целостным потому, что был готов на что-то решиться.
— Что вы под этим подразумеваете? Это просто парадокс.
— Приведу вам пример: наши отцы и деды знали, что нельзя желать жены ближнего, и они не желали. А если даже желали, то подавляли в себе это желание, никак его не проявляли, не давали ему, если так можно выразиться, физического проявления. И оно понемногу иссякало. Современный же человек может иметь все доказательства того, что не следует совершать какого-то определенного поступка, и все равно его совершит. Я знаю это по собственному опыту, — сказал Грейн, потрясенный собственными словами. У него было странное чувство, будто он не только проиллюстрировал свою мысль, но и привел пример того, как выглядит его растерянность во сне. Он раскрыл свой сон. Более того — отнял у сна возможность присниться, потому что бодрствовал в то время, когда должен был спать. Но сон взял свое наяву. Станислав Лурье посмотрел на него из-под густых бровей печально и растерянно.
— Что ж, прекрасный пример. Но дело просто в том, что у наших родителей была вера, а у нас ее нет.
— Одной веры недостаточно для того, чтобы обрести решимость.
— А что еще требуется, кроме веры?
— Организация. Как одного патриотизма недостаточно, чтобы выиграть войну, так же и одной веры недостаточно для войны с самим собой. Надо иметь стратегию, тактику, все военные приемы. Наши отцы и деды боролись не в одиночку. У них на самом деле была армия. У них были свои крепости, окопы, генералы, унтер-офицеры. Своя военная форма.
— Если вы имеете в виду штраймлы,[35] пейсы, синагоги, то я с вами абсолютно не согласен!
Анна вошла со стеклянным перколятором:
— Джентльмены, кофе готов.
4
Каждый получил по чашке кофе и печенье, чтобы немного перекусить. Кроме этого Анна принесла фрукты. Она передвинула свой стул так, чтобы сидеть напротив мужчин. Положила ногу на ногу, и Грейн видел ее широковатые икры под нейлоновым чулком и едва прикрытые краем платья колени. Она, видимо, знала, что ее ноги его возбуждают, потому что подол ее платья был приподнят больше, чем естественно для позы, в которой она сидела. И Анна, похоже, больше не стеснялась мужа — как женщина, на которую есть охотники. Грейн прекрасно отдавал себе отчет, что наслаждение, которое он рассчитывает получить от этого тела, никогда не будет таким сильным, как желание. Он несколько раз пытался проанализировать сексуальное наслаждение и никогда не мог добиться продолжительности этого ощущения. Вместе с влечением все прекращалось. Ни в какой другой сфере формула Шопенгауэра относительно желания и скуки не была такой уместной, как в отношении физического влечения, в котором биологические стимулы даже не сочли нужным скрывать свой обман. И все же Грейн не мог оторвать глаз от ног Анны, они словно гипнотизировали его. Некоторое время Анна наслаждалась успехом, а потом приподняла подол платья еще чуть-чуть, как скупая торговка, подкладывающая на весы еще немного товара. Она вопросительно смотрела на мужа, словно говоря: он что, не видел женских ног? Станислав Лурье уперся глазами в чашку и пил кофе с видом озябшего человека, который наслаждается каждым глотком горячего напитка. В его глазах пряталась улыбка, словно говорившая: «Ты не можешь знать того, что знаю я»… Он допил кофе и поставил чашку на столик.
— Я не знал, что твой друг Грейн так религиозен, — сказал он Анне.
— Религиозен? — переспросила Анна как будто с упреком.
— Я не религиозен, я только констатирую факт, — стал оправдываться Грейн. — Я только сказал, что в религии, как и на войне, необходима организация. Невозможно просто взять и победить инстинкты. Для этого необходима целая система поведения. Нельзя было побить Гитлера без армии, без флота, без всей военной машины, потому что у врага тоже есть военная машина.
— Зачем надо побеждать инстинкты? — спросила Анна наполовину у Грейна, наполовину у мужа.
— Он привел пример мужчины, который хочет увести чужую жену, — сказал, будто донес, Станислав Лурье. — При чем тут организация? Если он хочет ее увести и эта жена хочет, чтобы ее увели, значит, он ее уведет. Все очень просто.
Сказав это, Станислав Лурье вытащил пачку сигарет. Он предложил сигарету Грейну, но Грейн, поблагодарив, отказался. Анна, поколебавшись, сигарету взяла. На какое-то время разговор прервался. Но он, Грейн, должен был дать ответ. В этом интеллектуальном противоборстве Анна была на стороне мужа. Получалось, что Станислав Лурье выставил его дураком.
— Я сказал, что для победы человека над страстью, скажем, страстью к чужой жене, недостаточно, чтобы он принял решение обуздать себя. Обуздать себя могут только те, кто готовится к этому с детства, кто работает над собой день и ночь, как делали наши деды, которые просто не смотрели ни на каких женщин, молились три раза в день, изучали Тору, посвящали себя следованию заповедям. У них, можно сказать, была военная машина для борьбы с дьяволом, и они могли одерживать в этой борьбе победы. Мы, современные люди, являемся частью военной организации дьявола, состоящей из светских книг, театров, картинных галерей и всего того шумного инструментария, который мы называем современной культурой. Невозможно победить сатану, если сам принадлежишь к его организации.
— Иными словами вы призываете к тому, чтобы евреи отпустили бороды и пейсы и занимались бы целый день Гемарой, — поднял голос Станислав Лурье.
5
— Я не призываю к этому. Если бы я к этому призывал, я бы и сам так поступал, — ответил Грейн. — Я только говорю, что эти вещи связаны между собой. Точно так же для того, чтобы сварить кофе, в доме должны быть кофе и газовая плита или электрическая плита и все остальное. Вывод таков: чтобы соблюдать хотя бы десять заповедей, необходима большая и сложная организация.
Анна поставила свою чашку:
— Разве церковь не такая организация?
— Такая.
— Как же получается, что христианские народы все время ведут войны и нарушают заповеди на каждом шагу?
— Это доказывает, что их организация ни на что не годится.
— А чья организация хороша, евреев?
— Факт, что евреи в течение двух тысяч лет следовали и законам иудаизма, и проповедям Иисуса: насчет того, чтобы подставить вторую щеку. Две тысячи лет мы были и евреями, и христианами. Я имею в виду богобоязненных евреев, а не таких, как мы. — Станислав Лурье приподнял бровь.
— Наши родители не могли вести войн просто потому, что у них не было страны.
— Да, но они легко могли креститься и стать частью других народов. Евреи до сих пор единственный народ, который в течение двух тысяч лет жил в изгнании, вдали от своей родины, но не потерял своей идентичности, своей религии, своего языка. Попробуйте прогнать немцев из Германии и рассеять по всему свету, и тогда вы увидите, как долго они останутся немцами…
— Вы смешиваете религию с национальностью.
— У евреев это было одним и тем же.
Анна сложила руки:
— Для меня это всё академические вопросы. Я не религиозна и не хочу принадлежать ни к одной религиозной организации. За тем, чтобы люди не воровали и не убивали, следит полиция, и мне этого достаточно. Я не могу служить Богу без доказательств того, что Он существует и что Он хочет, чтобы Ему служили. Насколько я вижу, у вас тот же взгляд на эти вещи. Иначе вы не сидели бы здесь с нами…
— Да, это правда или отчасти правда.
— Почему отчасти? Евреев две тысячи лет резали и жгли, и их продолжают резать и жечь до сих пор. Я не знаю ни единого случая, когда Бог за них вступился.
— Иными словами, если вы хотите увести у кого-то жену, уводите и не копайтесь слишком долго, — вмешался в разговор Станислав Лурье. Что-то издевательское таилось в его желтых глазах. У Грейна возникло странное чувство: как будто муж и жена привели его сюда и принялись делать из него дурака. Своими словами Грейн загнал самого себя в тупик. Ему стало жарко. «Нужно немедленно уходить», — решил он про себя. Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы, но стеклышко циферблата запотело и запачкалось. «Я все угробил, — сказал он себе, — все с треском провалил…» Грейн хотел было встать, но остался сидеть.
— Я сказал не то, что хотел, — объяснил он. — У меня вырвались совсем другие слова. — Он смутился, но не внешне, как в молодые годы, когда он краснел, потел, терял дар речи, а внутренне. Нужно было что-то сказать, чтобы оправдаться, но Грейн как будто заранее знал, что своими речами сделает только хуже, словно в нем сидел непокорный шут, выворачивающий все наизнанку. Он стал мысленно подыскивать шутку, которой смог бы придать всему разговору оттенок легкости.
Анна поднялась:
— Я налью еще кофе?
— Ну, что вы ответите моей жене? Она говорит ясно и прямо. Так же она разговаривает и со своим отцом. Она никого не щадит, а меня — меньше всех. Но вообще-то знайте, что чем сильнее человек, тем значительней его слабости. Существует, говорят, некий принцип компенсации, распространяющийся на все сферы… Может быть, вы и сами сможете в этом убедиться…
— И как же я смогу в этом убедиться? — спросил Грейн, испугавшись собственных слов.
— О, этого никогда не знаешь. До войны я думал, что в жизни есть законы и что дела подчиняются какому-то порядку. Я, как вам известно, был адвокатом и привык к определенному кодексу. У нас тоже был, если угодно, своего рода «Шулхан арух»,[36] только светский. Однако с сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года я начал замечать, что нет такого безумия, которого бы не могли совершить люди. Я и сам не представляю, что могу натворить завтра. Один мой близкий друг, можно сказать друг дома, стал у гитлеровцев капо и помогал отправлять в Майданек собственную семью. Другой мой близкий знакомый творил подобные же вещи в России. Я где-то читал про сына, который засунул в печь своего отца…
— Террором можно всего добиться. Талмуд говорит, что если бы Хананию, Мишаэля и Азарию[37] били, они бы поклонились идолам. А это те самые юноши, которые согласились быть брошенными в печь огненную.
— А? Да, я знаю, я иной раз заглядываю в Танах. Есть террор разных сортов, но самый худший террор — это жалость. Если вы любите человека и к тому же жалеете его, вы способны на самые дикие поступки. В последние годы возник новый сорт убийства:
Анна вошла с кофе:
— Ну что вы оба решили?
— Твой друг Грейн — моралист. Он мне и Библию уже цитировал, — проговорил Станислав Лурье с блеском в одном глазу.
— Не такой уж он праведник.
— Я сказал, что террором можно каждого человека заставить совершить самые отвратительные поступки, даже святого.
— А? Святых нет. Вы, Грейн, все еще застряли в старых представлениях. Если вы увидите, что кто-то ради вас жертвует собой, то знайте, что он испытывает от этого наслаждение. Попробуйте удержать его от самопожертвования, и он вонзит в вас нож…
— Если ты имеешь в виду меня, Анна, — проговорил Станислав Лурье, — то ты очень ошибаешься.
— Я не имею в виду тебя.
— Ну, я пойду, — сказал Грейн.
— Пейте кофе, пейте кофе, — отозвался Станислав Лурье. — Рано вы все равно домой не вернетесь, и все дурные мысли, которые были у вашей жены относительно вас, она уже передумала.
— Не уходите, посидите еще немного, — подхватила Анна. — Мы так и так уже растратили эту ночь.
— Да, оставайтесь. Я сейчас в таком состоянии, что могу разговаривать искренне. Моя жена любит ваше общество, а я люблю мою жену. Из этого следует, что я тоже должен любить ваше общество. Или, может быть, это не строгий силлогизм?
Анна покраснела, а после этого сразу же побледнела.
— Ты пьян? Что с тобой?
— Поздно ночью я автоматически пьянею.
Грейн поднялся:
— Ну, спокойной ночи. Я тоже люблю ваше общество. Спокойной ночи, мадам Лурье. Спасибо за кофе.
— Не убегайте. Я специально для вас сварила кофе, и вы не можете его оставить. И прошу вас, не называйте меня мадам Лурье. К своему мужу я кое-как привыкла, но к этой фамилии не привыкну никогда.
— Это великая фамилия. Вы наверняка знаете ее происхождение.
— Моей жене больше нравится фамилия Котик, — вмешался Станислав Лурье.
Грейн посмотрел на него. Желтые глаза Лурье смеялись, но его рот оставался злым. Грейн только сейчас заметил на его лице две глубокие морщины, протянувшиеся от крыльев носа до широкого, как лоб, подбородка с ямочкой посередине. Глаза Анна засверкали.
— Котик — отвратительная фамилия, но для комедианта хороша. Она привлекала публику в Берлине. Что бы ни говорили о Яше, он был очень талантлив. А фамилия Лурье в общем-то ничего не говорит.
— Ну, вам придется ссориться уже без меня. Спокойной ночи.
Поделиться книгой: