Помоги проекту - поделись книгой:
— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Замешательство охватило её, когда она опустила глаза на осколки стекла на полу комнаты. — Что ты там делал?
Худое лицо отца изменилось. Он глубоко нахмурился, и его густые брови сошлись, пока не слились воедино. Это было выражение его лица, когда он хотел сказать что-то, что люди не хотели слышать.
— Табби… ты знала, кто твоя мама? Какой она была на самом деле?
Неприятное чувство охватило её, потому что она сама задавалась этим вопросом много раз раньше.
— Я знала, что она знахарка. Горная целительница.
У папы глаза прищурились от правды.
— Да, она была. Но у неё была и тёмная сторона. Твоя мать была ведьмой, Табби. Колдуньей и заклинательницей. Говорящей с призраками и другими потусторонними силами. Правда, она была доброй женщиной, но могла быть и злой.
— Она… заключила тебя туда? В шар?
— Это она сделала. Тош была любящей женой и матерью, но во многом эгоистичной. Она не могла позволить себе отпустить меня на покой… даже после смерти. Поэтому она взяла мою сущность… мою душу… и поместила её в одно из своих сокровищ. Вместе с другими, которых она любила… и ненавидела.
Это дало Табби ещё кое-что, что не нравилось ей в её матери, наряду с тем, что случилось с её сестрой.
— Я не могу поверить, что она сделала это… удерживала тебя из-за своего желания.
— Как говорится в Библии, загробная жизнь бесконечна. Тысяча лет — всего лишь песчинка в пустыне, — он ласково улыбнулся дочери. — Но она не дала мне возможность двигаться дальше. Услышать, как мой Спаситель говорит: «Хорошо, мой добрый и верный слуга, получи мою награду», — и с этими словами небесный портал, казалось, открылся из стропил наверху, и пернатые руки ангелов протянулись вниз и схватили его. — Не нужно прощаться, Табби, — сказал он. — Мы скоро будем вместе.
Слёзы текли по лицу Табби, когда комната вспыхнула потусторонним светом, и он исчез.
Она стояла там, дрожа и одна, в течение долгого времени. Затем она достала из коробки следующее украшение. Она посмотрела на имя на шаре… имя, которое пронзило её сердце тупой, скорбной болью. Она не уронила его, как это было с отцом. Она осторожно отпустила его на половицы, боясь того, что это принесёт.
Дом снова наполнился ослепляющим голубым светом, а затем он исчез, открывая форму молодой девушки. Всё было именно так, как она боялась… хотя только поначалу.
Призрак стоял там — хрупкий, бледный, кожа вокруг её голубых глаз была тёмной и впалой от болезни. Её ночная рубашка — та самая, которую мама сшила однажды зимой в качестве рождественского подарка — висела бледной драпировкой на её изнурённом теле.
Табби закрыла глаза и помолилась.
«Пожалуйста, Господи… сделай это для неё. И для меня».
Она почувствовала тепло, подобное нежному дуновению весны, на своём лице, и открыла глаза. Та, что была перед ней, теперь была счастлива и полна сил и энергии. Её волнистые светлые волосы роскошно ниспадали на плечи, а лицо было розовым, свежим и полным. Её глаза сверкали, как сапфиры редчайшей формы и красоты.
— Привет, сестрёнка.
Улыбка Мэйбл была похожа на радугу.
— Табби! Ты такая красивая! Совсем не то неуклюжее чучело-сорванец, которого я знала… всего в синяках на коленях и ободранных локтях! Настоящая леди.
— Ты тоже прекрасно выглядишь, — сказала Табби.
Она едва могла говорить, задыхаясь от эмоций.
— Думаю, лучше, чем раньше, — признала её младшая сестра. — Спасибо, Табби. Спасибо за это.
Табби кивнула, чувствуя себя словно во сне.
— Больше никакой боли, Мэйбл?
— Нет, сестра. Никакой боли. Ни слабости, ни болезни, ни рвоты, ни тоски. Просто блаженство.
— Я рада, — Табби не хотелось, чтобы она уходила, но она знала, что не в её праве мешать. — Давай. Ты задержалась достаточно долго. Папа ждёт.
Мэйбл кивнула.
— Я люблю тебя, сестра. И, пожалуйста… не суди маму так строго. Что она сделала для меня… или не сделала… она думала к лучшему. Так или иначе, это было божье провидение.
Затем она воздела свои тонкие руки к небу и была вознесена.
Следующей Табби отпустила своих бабушку и дедушку. Они смеялись и разговаривали, просто счастливые быть друг с другом ненадолго. Табби больше всего на свете хотелось броситься в объятия бабушки и впитать знакомые ароматы мяты, корицы для выпечки и порошка Gold Bond. И ей бы очень хотелось игриво бороться со своим дедушкой, как когда-то, и чтобы он называл её маленькой чудачкой, пока она не рассмеялась бы. Но теперь они были другими… лишёнными привычек и традиций. Готовые вместе пройтись по небесным улицам.
После того, как они оставили её, взявшись за руки, Табби снова повернулась к коробке. Осталась одна ценность. Его. В памяти всплыли слова мамы Тош, чтобы предостеречь её.
— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.
Она подумывала закрыть коробку из-под обуви и вернуть её на шкаф. Но она не могла вынести мысли о том, что он всегда будет рядом. Светящийся, тёплый, красный и полный яда, во тьме… заключённый в стекло и серебро, картон и хлопок.
Осторожно, ещё раз укутавшись от холода, она взяла коробку из-под обуви и вышла из усадьбы. Она спустилась по обледенелым ступеням и встала на нижнюю. Дальше простирался заснеженный двор с островками обветренного камня и ежевики, круто спускавшийся к дороге внизу. Она подумывала взять лопату из сарая для инструментов и закопать проклятую вещь, но знала, что в таком безрассудном поступке таится неуверенность и катастрофа.
Если то, что она увидела в усадьбе, оставалось правдой, то то, что она думала сделать, не только избавит её от последнего украшения, но и послужит правосудию самым реальным и прочным образом.
Табби взяла стеклянный шар из коробки. Даже сквозь перчатки она чувствовала, как жар приливает и уходит, почти обжигая ладонь и пальцы. Она прицелилась в пустое место в пятнадцати футах от себя и с криком освобождения и гнева швырнула его на землю.
Стекло разбилось, и снег превратился из девственно-белого в малиновый от ярости. На этот раз не было яркого света души, вместо этого яростное и настоящее пламя поднималось к небу. Мгновение спустя жжение утихло, и он стоял там, выглядя так, как в её воспоминаниях и кошмарах.
Крупная и широкоплечая фигура, выше и тяжелее папы. Бородатый и похожий на медведя, он огляделся, увидел, что она стоит там, и улыбнулся. Передние зубы исчезли после драки в Грэнтсвилле, но заменены деревенским дантистом с вкладками из нержавеющей стали. Она чувствовала его вонь со своего места на ступеньках. Пот, моча, кислый запах крепких напитков, просачивающийся из его пор.
— Клод, — хрипло сказала она.
Имя было проклятием на её устах.
— Ну, привет, — сказал он, слегка наклонив голову. Серебряная ухмылка скользнула сквозь непослушные усы. — Как поживает моя Малышка?
Это было прозвище, за которое она полюбила его, когда ей было пять лет… и то, за которое она возненавидела, когда он силой увёз её вниз по реке Уиллоу-Крик, когда ей едва исполнилось тринадцать.
— Держусь, — сказала она ему. Её голос дрожал, и ей было стыдно это слышать. — В отличие от тебя.
Клод рассмеялся.
— Ну, это ещё посмотрим, — он сделал пару шагов к ней и остановился.
Остальные оставались стоять на одном месте. Этот нарушил это правило.
— Твоя чёртова мать рассказала тебе, что она сделала со мной? Как я умер и оказался на её чёртовой рождественской ёлке?
Табби ничего не ответила. Просто смотрела на него, глаза в глаза.
— Она сказала тебе, что я покинул дом, не так ли? Что я отправился бродить, как я часто делал. Если да, то она солгала. Она знала, что я сделал с тобой в русле ручья. Так как она могла прочитать любого человека. Изучить его лицо и манеры, узнать его мысли и намерения. Его желания.
— И она прогнала тебя?
— Конечно нет! Она убила меня! — сердито заявил он. — Пришла ко мне глубокой ночью, когда я спал, полупьяный, в кукурузном хлеву. Разрубила мой череп пополам топором, до шейной кости. Потом она и мой брат — моя собственная плоть и кровь — похоронили меня в яблоневой роще за амбаром.
— Ты заслуживал бóльшего, чем это, — сказала она ему. — Она должна была содрать с тебя живьём кожу, пригвоздить к пню и созвать стервятников, чтобы те сожрали тебя по крупицам. У неё была сила сделать и это тоже.
— Но ведь она этого не сделала? Вместо этого она украла мою душу — такую гнилую и наполненную личинками — и заключила её в стекле в своей проклятой шкатулке с сокровищами. Подвешивала меня на зелёных ветвях год за годом, сидела в своём кресле зимней ночью, просто ухмыляясь и злорадствуя, — Клод с ненавистью усмехнулся. — О, как я надеялся и молился, чтобы кто-нибудь раскачал это дерево и я свалился вниз. Я бы вцепился в неё прямо здесь и сейчас, убил бы её и сжёг своей яростью. Но этому не суждено было случиться… до сегодняшнего дня.
— Значит, ты думаешь, что я оказала тебе услугу, освободив тебя?
Он направился через заснеженный двор к ней, его шаги превращали снег в пар.
— Я думаю, что человеческая душа бесполезна и ничтожна… если у неё нет тела, чтобы вместить её. Итак, я поселюсь в тебе. Однажды я был внутри тебя… на этот раз я останусь там навсегда.
Расстояние между ними сокращалось. Табби услышала голос матери в своей голове.
«Стой на своём месте, дочь, — сказала она ей. — Стой твёрдо, как этот сикомор сзади».
Клод казался озадаченным её смелостью.
— Почему ты не убегаешь, Малышка? Ты больше не боишься старого дядю? «Просто подожди, девочка. Оно приближается…»
Когда Клод был в восьми футах от ступеней усадьбы, он наклонился вперёд, чтобы сделать ещё один шаг… но обнаружил, что не может. Он был как вкопанный.
— Что за чёртовщина? — спросил он со страхом в глазах.
— Точно, — сказала Табби.
Для дяди Клода это не было дверью в рай или ангельскими крыльями, чтобы вознести его ввысь. Вместо этого огненные щупальца с зазубренными крючками и шипами вытянулись из-под земли и схватили его. Он метался и кричал, когда Чистилище объявило его своим. Его одежда загорелась, затем загорелась его плоть и кости. Ему не потребовалось много времени, чтобы заплатить цену за злую жизнь, которую он вёл. Со вспышкой чёрного огня и облаком пепла он исчез.
Табби опёрлась на перила лестницы. Запах серы и обугленной плоти заполнил её ноздри, и она боролась с нарастающей тошнотой. Женщина глубоко вдохнула свежий горный воздух, очищаясь, отодвигая момент возмездия позади себя.
Она вышла во двор и остановилась над тем местом, где когда-то стоял Клод. Снег растаял, и под ним была только почерневшая трава и обугленная земля. Табби закрыла глаза и улыбнулась.
— Спасибо, мама, — тихо сказала она.
Когда она обернулась, усадьба была там, как всегда была и всегда будет… если она позволит. Она смотрела на это уже не с обидой или неудовольствием, а с прощением и новой надеждой. Это было место, куда она когда-нибудь могла привести мужа, возможно, родить и растить детей. Она могла даже ослабеть и состариться перед его каменным очагом или качаться в кресле-качалке и лущить бобы на крыльце, когда перед ней зиял рай, обширный и обильный.
И когда она будет наряжать ёлку, то будет вспоминать тех, кто ушёл до неё… не с горем и сожалением, а с любовью. И семейные ценности, которыми она дорожила, будут жить в сокровищнице её сердца, а не на праздничных ветвях.
ВЕТРЫ ВНУТРИ
— Чёрт возьми! — проворчал лейтенант Кен Лоури, когда на его сотовом сработал вызов из ведомства.
Он запил полный рот малинового пирога крепким чёрным кофе, затем достал из кармана пальто телефон и провёл большим пальцем по экрану, отключив вызов.
— Я знал, что это будет занозой в заднице, когда отдел запрограммировал эти предупреждения. Заставляет меня чувствовать, что я врач, а не полицейский.
Напарник Лоури, сержант Эд Тейлор, сидел напротив него за столиком кофейни, выглядя загорелым и отдохнувшим после недавнего отпуска во Флориде. Он откусил пончик в шоколаде, украшенный снежинками и другими рождественскими посыпками, и запил горячим шоколадом.
— Надеюсь, ничего серьёзного, — сказал Тейлор. — Я не думаю, что смог бы переварить пулевые дыры и мозги в первый же день на работе. Не после того, как я провёл последнюю неделю в Disney World, общаясь с Микки Маусом и Гуфи.
Лоури посмотрел на мужчину с притворной жалостью.
— О, трагические и несправедливые беды детектива из отдела убийств.
— Ладно, ладно, — усмехнулся Тейлор. — Просто позвони, ладно?
Лейтенант полиции позвонил в штаб и немного поговорил с диспетчером. Закончив, он нахмурился, выглядя более чем бледным.
— Как дела? Они подкинули нам что-то плохое?
Лоури кивнул.
— Ты помнишь тот случай, о котором я рассказывал тебе ранее? Тот, к которому меня приставили, пока ты был в отпуске?
— Убийство с нанесением увечий?
— Да, одна жертва. Сейчас то же самое один в один, за исключением того, что теперь их стало уже двое.
Тейлор почувствовал, как исчезла его видимость спокойствия. Затяжные эффекты Волшебного Королевства исчезли в ужасающем предвкушении брызг крови и мешков с трупами.
— Ещё один? Где?
— Тот же многоквартирный дом, — сказал Лоури. — Кортленд-стрит, 1145.
— Ну, я закончил, — сказал Тейлор. Он засунул в рот последний кусочек пончика. — Пойдём.
— С возвращением в реальный мир, приятель, — сказал Лоури, когда они вышли на холодный декабрьский воздух, забрались в свой Chrysler без опознавательных знаков и направились в южную часть города.
Жилой дом на Кортленд-стрит, 1145 был одним из самых старых зданий Атланты, построенным на рубеже веков. Он был ничем не примечательным во многих отношениях. Он был пятиэтажным, построен из красного кирпича и бетона, а его нижние стены были испорчены матерными граффити и детскими изображениями преувеличенных гениталий. Единственное, что действительно выделялось в этом сооружении, так это двойные пожарные лестницы из ржавого кованого железа, которые зигзагами шли вдоль северной и южной стен сверху донизу. Устаревшие пристройки придавали ему вид многоквартирного дома в Нью-Йорке, а не чего-то традиционно южного.
Поделиться книгой: