Время страшилок

— Хорошо. За домом есть туалет. Но вы, мальчики, будьте осторожны. Не упадите в яму.

Братьям это показалось забавным. Их смех звенел в деревенской тишине резким вторжением, когда они исчезали за стеной дома, разбрасывая комья снега и грязи под ногами.

Фред постучал в верхнюю панель входной двери. Звук его костяшек пальцев по голому дереву эхом разнёсся по старому дому. Он долго стоял там, прислушиваясь, ничего не слыша внутри. Он попытался ещё раз, на этот раз приложив больше усилий. Всё ещё не было ответа.

Он повернулся к машине. Агнес хмуро посмотрела сквозь ветровое стекло Chevrolet, показывая ему, чтобы он попробовал зайти сзади.

Фред знал, что ему не будет покоя, пока он не сделает так, как она сказала, поэтому он покинул пустое крыльцо и обошёл правую часть дома. Обогнув его, он заметил, что дверь в туалет открыта, но внутри никого нет.

«Может быть, они действительно упали?» — сказал он себе.

Но его внезапный страх исчез, когда он заметил их следы на снегу, ведущие в уборную, а затем обратно в заднюю часть старого дома.

— Тедди, Роджер… вы здесь?

Он подошёл к сетчатой ​​двери и обнаружил, что внутренняя дверь открыта, обнажая тёмный интерьер летней кухни. Неохотно он вошёл внутрь.

Его глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к мрачному окружению. Летняя кухня была почти пуста. В тесной комнате было всего несколько ящиков, кучи мусора и старые газеты. Он прошёл в тёмный угол, где верёвка была переброшена через потолочную балку. На конце верёвки была грубая деревянная перекладина.

Фред присел на корточки и осмотрел пыльные доски пола прямо под перекладиной. Широкое липкое пятно окрашивало доски в ржаво-красновато-коричневый цвет. Кровь. Очевидно, хозяин этого места был охотником и использовал летнюю кухню для разделки своей дичи. Перекладина была бы достаточно прочной, чтобы подвешивать за задние ноги крупного оленя.

Он стоял там и долго смотрел на хитроумное изобретение. Вскоре его воображение разыграло ужасную сцену. Он мог видеть Агнес, висевшую на перекладине за пятки, обнажённую и покорную… затравленную. И он был охотником, стоящим перед ней с длинным ножом в руке, готовым зарезать её, как свинью.

Фред оторвал взгляд от перекладины и прогнал тревожную картину. Сначала он был потрясён такой мыслью. Но опять же, он не мог не признать затянувшееся удовлетворение. Он был уверен, что какой-нибудь психиатр нашёл бы подходящий термин для его ужасных маленьких фантазий или, может быть, какое-нибудь высокомерное объяснение скрытой ненависти пассивного мужа к своей властной жене. Не то чтобы Фред когда-либо додумался рассказать психиатру о своих мечтах. В те дни и время раскрытие таких вещей о своей психике могло привести вас в резиновую комнату в доме отдыха.

Шум откуда-то внутри дома привлёк внимание Фреда, и он вошёл в рабочую кухню. Он снова крикнул:

— Привет, есть кто дома?

Стропила заскрипели над головой, как будто кто-то прошёл по верхнему этажу.

— Тедди? Роджер? Вы, мальчики, там наверху?

Он не получил ответа.

Обычная кухня была ещё более загромождена, чем соседняя комната. Там была простая обстановка: шкаф, старая железная плита и кухонный стол с четырьмя стульями с прямыми спинками. Ему пришлось перелезть через кучу мусора на полу. Мусор был повсюду: мешковины, картонные коробки, набитые пожелтевшими газетами и старыми детективными журналами, и пустые жестяные банки с остатками еды, всё ещё прилипшими к внутренностям, и бутылки. Кухонные окна были закрыты ставнями, сквозь деревянные планки пробивались лишь несколько полос бледно-серого света.

Он перешагивал через коробку журналов «Страшный детектив» и «Настоящее преступление», когда с верхнего этажа донёсся приглушённый смех. Его сердце подпрыгнуло к горлу, потому что он не мог определить, был ли это звук ребёнка или взрослого.

Фред потерял равновесие и ударился о край стола. Среди беспорядка пустых пакетов и грязной посуды была суповая тарелка странной формы, сделанная из твёрдой глины или гипса. Его волнение из-за неожиданного шума опрокинуло миску, заставив её раскачиваться на неровном основании, и остатки куриного супа с лапшой пролились на стол.

Затем он начал замечать некоторые странные вещи. Пара книг лежала рядом с суповой тарелкой. Одной была Святая Библия, а другой — том под названием «Наука бальзамирования Пекни». А плетёная обивка кухонных стульев словно была обновлена ​​узкими полосками мягкой кожи. Он положил руку на переплетённое сиденье ближайшего к нему стула. Это был лучший образец дубления кожи, с которым он когда-либо сталкивался.

На самом деле, она была почти такой же мягкой, как кожа Агнес… и почти такой же отталкивающей на ощупь.

Заклинание жуткости, вызванное изолированным домом, рассеялось, когда по лестнице внешнего коридора послышался топот ног. Тедди и Роджер ворвались на кухню, хихикая, их глаза светились от возбуждения. Они схватили отца за руки и стали тащить его к лестнице.

— Пойдём с нами, папа, — настаивали они. — Ты должен видеть все эти интересные вещи наверху!

Однако Фред не хотел подниматься наверх.

— Мы вторглись сюда, мальчики, — сказал он со всей родительской властью, на которую был способен. — Если владелец вернётся и найдёт нас, у нас будут большие проблемы.

— Ай, давай, папа! Пожалуйста?

Фред был твёрд.

— Нет. А теперь вернёмся к машине.

Со стонами разочарования мальчики побежали по короткому коридору и через кухню к задней двери. Отвернувшись от лестницы, Фред обнаружил, что смотрит в открытую дверь тесной гостиной. Окна были закрыты ставнями, но сквозь мрак он мог разглядеть очертания рождественской ёлки, голубой ели, судя по её внешнему виду. Она была украшена предметами, которые он не мог разобрать в тёмной комнате. Длинные, массивные, бледно-серого, румяно-розового или гнилостно-зелёного цвета. Из комнаты исходило зловоние, похожее на гнездо дохлых мышей… или что-то похуже.

Он хотел было войти и рассмотреть дерево поближе, но что-то подсказало ему этого не делать. Что-то подсказывало ему оставить его в покое.

Когда он добрался до машины, мальчики уже забирались на заднее сиденье. Агнес ждала с яростью на лице.

— Ну что?

— Как я уже сказал, дома никого не было.

Фред завёл Chevy и начал выезжать с подъездной дорожки задним ходом. Волнение мальчиков не уменьшилось с тех пор, как они покинули дом.

— Вы бы видели все те замечательные вещи, которые были спрятаны наверху! — ухмыльнулся Тедди.

— Да неужели? — рассеянно спросила их мать, больше заинтересованная в лимонных леденцах и находке чего-то другого, чем «деревенская станция» по радио, чем в том, что дети могли бы сказать.

— Ага! В одной спальне на стенах висели маски, сделанные из настоящих человеческих лиц, а на спинках кроватей торчали выбеленные черепа!

— И это ещё не всё! — добавил Роджер. — В шкафу висела женская кожа, она была как костюм, с грудью и всем остальным, а ещё была коробка из-под овсяных хлопьев, полная носов. А в обувной коробке была куча забавных штуковин, похожих на волосатые маленькие рты…

Лицо Агнес нависло над краем переднего сиденья, красное как свёкла и разъярённое.

— Хорошо, этого вполне достаточно! Отдайте их прямо сейчас!

Мальчики смотрели на неё со смесью невинности и страха.

— Что отдать?

— Вы понимаете, о чём я! Эти проклятые комиксы!

Угрюмо Тедди и Роджер сдали свои экземпляры «Баек из склепа» и «Склепа ужасов».

С гневным размахом их мать выхватила у них комиксы ЕС и бросила их на половицу к своим ногам.

— Хватит с меня этого мусора! Я не допущу, чтобы мои дети превратились в ненормальных или малолетних правонарушителей!

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая, — сказал Фред, возвращая машину на дорогу. — В детстве я рос среди монстров и призраков. Это просто безобидное развлечение, вот и всё.

Однако Агнес была непоколебима в своём мнении.

— Франкенштейн и Дракула — это одно. Увечья, ходячие трупы и каннибализм — совсем другое. Как и говорит подкомитет Сената, эти проклятые комиксы ужасов разрушают моральные ценности наших детей и ведут их по пути разврата!

Больше нечего было сказать. Дети впали в глубокое отчаяние на заднем сиденье, зная, что никакие нытья или мольбы не вернут им их драгоценные комиксы. И Фред не собирался настаивать на этом. Если бы он это сделал, Агнес обязательно обвинила бы его в увлечении мальчиков жутким и начала бы один из своих бесконечных монологов о его многочисленных неудачах как мужа и отца.

Бесшумно Фред включил передачу и направился на север по уединённой сельской дороге. Они проехали всего несколько ярдов, когда тёмно-бордовый седан — марки Ford модели сорок девятого года выпуска — свернул на поворот и направился к ним по встречной полосе.

— Вот машина, — сказала Агнес. — Посигналь им и посмотри, сможешь ли ты узнать, где мы.

Фред подчинился, посигналив в гудок и помахав в боковое окно. Ford остановился рядом с Chevy, и водитель опустил стекло. Судя по одежде, мужчина был фермером: джинсовый комбинезон, шерстяное пальто и клетчатая кепка охотника на оленей. Он был худощавого телосложения, во многих отношениях его черты были средними, за исключением опущенного левого глаза и глупой ухмылки на щетинистом лице.

— Простите, — почти извиняющимся тоном сказал Фред. — Но не могли бы вы сказать мне, как добраться до Плейнфилда?

Мужчина в машине застенчиво улыбнулся и кивнул.

— Конечно. Это примерно в семи милях прямо перед вами. Он небольшой, но вы не сможете его пропустить.

— Спасибо, — ответил Фред. — И счастливого Рождества.

Парень в клетчатой ​​кепке кивнул.

— И вас с Рождеством!

Перед тем, как два водителя закатили свои стёкла, защищаясь от декабрьского холода, их взгляды на мгновение встретились. Тогда они обменялись чем-то, что имело больше отношения к чувствам, чем к словам, сказанным вслух. Фред не мог точно понять, что это было. Возможно, взаимопонимание. Может быть, мимолётная связь между двумя родственными душами, которые встретятся лишь раз в жизни, а затем уйдут, чтобы никогда больше не пересекаться.

И было что-то ещё, что-то слегка тревожащее — разделение тёмных эмоций, таких как одиночество и полное отчаяние. Эмоции, которые лучше всего прятать в самых отдалённых уголках смертного разума… как мусор и грязь, спрятанные за закрытыми ставнями окнами заброшенного фермерского дома.

Дружелюбный автомобилист криво усмехнулся Фреду и поехал дальше. Фред поступил так же. Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел тёмно-бордовый автомобиль, медленно едущий перед фермой, которую только что покинула семья Барнеттов. Прежде чем свернуть на разбитую грунтовую дорогу, машина проехала мимо обветренного почтового ящика с фамилией ГЕЙН на боку.

— Не спускай глаз с дороги, ради бога! — отрезала Агнес. — Она ледяная и скользкая! Ты хочешь убить нас всех, прежде чем мы туда доберёмся?

— Нет, дорогая, — ответил Фред.

В его голосе была необычная острота, которую, возможно, мог слышать только он. Он задумчиво посмотрел в лицо жены. Это было обманчивое лицо, мягкое и мясистое, но жёсткое и полное цинизма. Это было лицо бескомпромиссной силы и язвительной насмешки. Лицо, которое было полной противоположностью его собственному.

Возвращаясь к изолированному участку дороги Висконсина, Фред задавался вопросом, каково это — иметь такое лицо и смотреть на мир этими холодными и неумолимыми глазами?

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

Табби Монро припарковала свой Kia Soul в конце крутой дороги, ведущей к усадьбе на Горном хребте. Накануне вечером шёл сильный снег, но даже если бы его не было, она всё равно не смогла бы наверстать упущенное в маленькой машине. Потребовалось бы что-нибудь посерьёзнее, как говорил папа. Может быть, большой пикап или полноприводный автомобиль. У неё не было ни того, ни другого, поэтому она припарковала Kia, укуталась и отправилась пешком.

Она брела по снегу глубиной по щиколотку, находя опоры, чтобы подняться на высокие места с густым подлеском и худыми стволами Иудиных деревьев, среди которых она играла в детстве. Тогда она и её младшая сестра Мэйбл сделали горы Западной Вирджинии своей игровой площадкой. Острый гранитный выступ вместо носа пиратского корабля, длиннолиственные сосны вместо сказочного леса, старый искривлённый платан за домом для разыгрывания библейских историй. Мэйбл в образе Закхея на ветвях, она в образе Иисуса на улицах Иерихона.

После того, что казалось вечностью карабканья, но длившегося не более пятнадцати минут, Табби очутилась на старой усадьбе. Там прошла её юная жизнь, хорошая и плохая, радостная и трагичная. Она уехала из Горного хребта двадцать лет назад, надеясь оставить всё это позади — бедность, невзгоды, надменные предрассудки горожан, — но на самом деле это никуда не делось. Эти босоногие лета и обморожённые зимы, поношенная одежда и бесплатные школьные обеды… всё было такой же частью её, как кровь, кости и сухожилия.

Она стояла и какое-то время смотрела на усадьбу, прежде чем набралась смелости подойти. Высеченное из крепкого гикори, с промежутками из тёмно-красной глины из поймы, трёхкомнатное строение простояло здесь почти сто пятьдесят лет. Сначала там жили прадедушка Монро и его семья, затем дедушка Иезекииль и бабушка Мисси, и, наконец, папа и мама. После того, как в возрасте пятидесяти семи лет папа умер от чёрного лёгкого, мама была единственным жильцом дома, живя там высоко в небе в одиночестве, занимаясь своим ремеслом для тех, кто в нём нуждался. Эта служба, как и её долгая жизнь, закончились четыре дня назад. Она была похоронена и за ней молились на семейном кладбище Монро, к счастью, до того, как наступили снег и сильные морозы.

Её мать, Латаша, или просто «Тош» для тех, кто знал её лучше всего, была знахаркой с самого раннего возраста, с двадцати девяти лет. Смешивала травы, коренья и горные растения, изготавливала зелья и припарки для всего, что беспокоило людей. Говорили, что она может предсказывать будущее по слюне и пыли и разговаривает с воронами и сойками, как с детьми. И она могла возложить руки на тело женщины, сказать, была та беременной или нет, и определить, будет ли её первенец мальчиком, девочкой или мертворождённым.

Мама Тош честно выполняла свой долг. Её предки были известны в горах Голубого хребта как целители и предсказатели. Её мать была знахаркой до неё, а её отец был седьмым сыном седьмого сына, который никогда не видел своего отца… человека, который мог выгнать молочницу изо рта ребёнка, дуя в неё своим дыханием и божественной водой из глубоких колодцев в самых засушливых местах.

Табби любила и презирала свою мать по разным причинам. Ненависть в основном возникала и гноилась из-за Мэйбл. Милая, не по годам развитая Мэйбл с волосами цвета кукурузного шёлка и глазами, такими же голубыми, как новый, купленный в магазине ситец. Мэйбл, которая мучительно и печально умерла от лейкемии, потому что мама предпочла своё лекарство городской медицине. Если бы Мэйбл родилась в долине, а не в высокогорье, и в семье с лучшими средствами и образованием, у неё мог бы быть шанс. Вместо этого она сморщилась и увяла, как летний цветок на осеннем морозе в свой пятнадцатый день рождения.

Табби поднялась по высоким деревянным ступеням на крыльцо и на мгновение замерла. Папины и мамины кресла-качалки с тростниковыми спинками всё ещё стояли там, как и каменные ступы, в которых Тош перемалывала дикий женьшень, купену и корень оши от артрита и подагры, а также лепестки розы и сушёные ягоды бузины для весеннего тонизирующего средства и тому подобного.

Она прошла через крыльцо и открыла дверь. Никакие замки никогда не преграждали вход в дом Монро. Подъём был слишком пугающим для неуклюжих воров, да и брать там было нечего. Главная комната хижины была красивой и уютной с тех пор, как летом папа получил премию от угольной компании и приготовил место для работы мамы. Из Бекли были привезены крепкие пиломатериалы и гипсокартон, и работа была сделана вручную папой и её дядей Клодом.

Кислый привкус расцвёл во рту Табби. Клод. Она выбросила неприятное имя из головы. Он родился от бабушки Мисси, но получил прозвище Дьявол на семнадцатом году жизни. Бродяга и игрок, пьяница и блудник.

Она переключила свои мысли на другие вещи. Утешительные вещи, а не те, что кусают за живое. В углу, между западным окном и большим очагом из камней с ручья, стояла Дугласова пихта в ведре из-под жира. Мама Тош срубила её и принесла за день до своей смерти. Её мать любила Рождество и всё, что связано с этим временем года. Домик Монро, хотя и захудалый и унылый, никогда не выглядел таким в декабре месяце. Мама всегда украшала крыльцо диким остролистом и вечнозелёными растениями, вязала носки для скудных подарков, которые они получали от Святого Ника, и пекла пироги и печенье из натуральных ингредиентов, которые она собирала в горной глуши.

И больше всего на свете она любила свою рождественскую ёлку и игрушки, которые её украшали. Гирлянды из попкорна, крыжовника и омелы, ленты, звёзды из фольги и снежинки, которые Табби и Мэйбл вырезали из газеты мамиными швейными ножницами. И там были сокровища… особенные сокровища.

Табби посмотрела на верхнюю часть большого шкафа с фарфоровой посудой Blue Willow и хрустальной посудой. Коробка из-под обуви была там же, выцветшая и потрёпанная, как всегда. Она посмотрела на рождественское дерево, опечаленная тем, каким бесплодным оно выглядело. Подтащив кухонный стул к шкафу, Табби подошла и взяла коробку. Она поставила её на столик рядом со стулом Тоши — тем самым, который был загромождён бутылками и баночками самодельных эликсиров и мазей от болезни её матери — и стряхнула пыль с крышки. Грубым почерком Тоши четвёртого класса было написано просто «Семейные ценности».

Она подняла крышку маминого сундука с сокровищами. Внутри было пять украшений, укрытых хлопковым ватином, который когда-то использовался для квилтинга. Шарики из непрозрачного стекла, нагретые в горне мамы Тош и выдутые её собственными губами. Женщина увенчала каждый серебряным стержнем, запечатанным свечным воском, и имена тех, кто умер и ушёл до них, были написаны в знак уважения и любви на поверхности каждого.

Она прочитала имена и дорожила каждым… кроме одного. Её папа Гораций, сестра Мэйбл, бабушка Мисси и дедушка Иезекииль. А потом был Клод.

Она взяла папин и осмотрела его. Стеклянный шар был прохладным на ощупь… настолько, что кончики её пальцев слегка покалывало от холода. И он светился изнутри мягким ледяным голубым светом, как и все остальные. Кроме дядиного шара. Украшение Клода светилось пепельно-красным светом и излучало слабый жар, как детская лихорадка перед всплеском.

Табби однажды спросила о них свою мать, прежде чем уехать жить в город.

— Отчего они светятся, мама? Лисий огонь? Может быть, гриб-призрак или горькая вешенка?

— Ни один из них, — сказала мать ей. — Кое-что особенное. Кое-что вечное.

Она вспомнила, как однажды, когда Табби наряжала ёлку, она чуть не уронила светящийся шар с именем дяди Клода.

— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.

В то время её предупреждение озадачило Табби. Она задавалась вопросом, может ли содержимое быть ядовитым?

В частности, по поводу этого украшения она не могла быть дальше от истины… хотя в то время она не знала об этом.

Табби какое-то время баюкала папино украшение на ладони, наслаждаясь мягким сиянием и испускаемым им холодом. Она посмотрела на ёлку, туда, куда его всегда вешала Тош, — на вершине, прямо под ангелом из кукурузной шелухи.

Она шла к дереву, неся украшение, когда носок её туфельки зацепился за неровную доску. Табби споткнулась и закричала, когда шар из стекла и серебра выскользнул из её рук. Беспомощно она смотрела, как он переворачивается и разбивается о старый деревянный пол.

То, что произошло дальше, превзошло все её ожидания… или понимание.

В тот момент, когда стекло разбилось, ослепительное сияние окутало комнату. Ледяной ветер, казалось, пронёсся по комнате, двигаясь от пола к стенам и голым стропилам над головой. Потом холод рассеялся, и тепло наполнило не только дом, но и Табби.

Сияние успокоилось, и на его месте встала форма. Высокий, костлявый мужчина в грязной, выгоревшей от угля одежде, подтяжках и высоких сапогах, защищающих ноги от сырости. На нём был металлический шлем с батарейным фонарём спереди, а в мозолистой руке он держал потрёпанную кирку. На глазах у Табби он преобразился, словно бабочка из кокона, — красивый, здоровый, одетый в костюм, который он никогда бы не смог себе позволить на зарплату шахтёра.

— Папа? — пробормотала она.

В последний раз она видела это лицо среди атласной обивки и полевых цветов, когда Лайл Паскаль в похоронном бюро закрывал крышку гроба перед похоронами.

— Привет, куколка, — сказал он со своей кривой ухмылкой.